А что если?... (Рабочее название)

Прошло несколько дней. Лихорадка, выполнив свою страшную работу летописца, начала отступать. Тело Рене, восемнадцатилетнее тело, в которое была помещена душа зрелого мага, всё ещё оставалось хрупким, но уже не пылало адским огнём. Дыхание стало ровнее, черты лица — менее искажёнными. Но разум всё ещё блуждал в лабиринтах памяти, и теперь его бред приобрёл новое, более личное качество — он стал хроникой битв и потерь, пережитых в той, прошлой жизни. Стрэндж и Вонг, привыкшие к его бормотанию, работали рядом, не прерывая своих занятий. Они уже знали о Щелчке, о его смерти от болезни. Но теперь сквозь сон стали просачиваться другие, более ранние воспоминания — воспоминания юного Паука, который ещё не знал, какая судьба ему уготована. «Иллюзии… всё дым…» — тихо, но чётко произнёс Рене однажды вечером. Стрэндж, изучавший древний манускрипт, поднял голову. Голос восемнадцатилетнего юноши звучал с несвойственной ему усталой мудростью. «Мистерио… его маски… Я поверил ему… а он… он хотел моё имя… мою жизнь…» Вонг, сидевший в углу и медитировавший, медленно открыл глаза. —Мистерио? — тихо спросил Стрэндж. — Иллюзионист? Я слышал о нём. — Опасный шарлатан, — кивнул Вонг. — Но он давно исчез. Рене повернул голову, его веки затрепетали, будто он снова переживал те события. «Лондон… Башня… ЭДИТ… Я чуть не… не сделал этого… Я чуть не стал убийцей…»Его лицо исказилось от ужаса, от памяти о том, как его юношескую доверчивость и боль использовали против него. «Он играл с моим разумом… с моей болью…» Стрэндж замер. Он слушал историю мальчика, которого едва не сломали, историю, которая для этого юного тела была лишь смутным намёком на будущее, но для души, обитавшей в нём, — горьким пройденным уроком. Бред продолжался, возвращаясь к самому страшному — к той ночи в переулке, которая в его исходной реальности привела его в Санктум и к Стрэнджу. «Плиты… не могу дышать…»— его голос стал слабым, полным того самого детского страха, который он испытывал тогда, умирая в одиночестве. «Тони… где Тони?.. Он придёт?.. Все забыли… а он?..» Потом тон сменился, стал теплее, полным безмерной благодарности, обращённой к тому, другому Стрэнджу, в той, прошлой жизни. «Плащ… это ты? Ты нашёл меня… Ты вытащил… Стивен… он был там… он сказал, что буду жить…» Стрэндж смотрел на него, и ему становилось не по себе. Он вспоминал тот день в этой реальности, когда увидел Плащ на бесчувственном теле незнакомого юноши. Он не знал тогда, что в этом теле — душа, которая уже прошла через всё это с другим ним. Он просто перенес его в ту комнату, где впервые с ним разговаривал. И тогда воспоминания Рене перешли к светлым временам. К тем годам счастья и покоя, что последовали за исцелением в той, прошлой жизни. «Кольца… мы выбрали платину…»— на его губах появилась слабая улыбка, улыбка зрелого мужчины, вспоминающего один из самых счастливых дней своей жизни. «Энтони смеялся… говорил, что мы старомодны…» «Его первый трюк… простой светящийся шарик… а мы с Стивеном аплодировали, как будто он переместил гору…» «Школа магии… он так гордился своей мантией… совсем как я когда-то…» Он описывал простые, счастливые моменты из жизни, которой у него больше не было: совместные ужины, споры о магии, прогулки по крышам Нью-Йорка, когда он, несмотря на астральные опоры, мог чувствовать себя снова Пауком. Он говорил о том, как их сын рос, умнел, перенимал черты обоих отцов — упрямство Стрэнджа и доброту Питера. А потом голос снова стал тихим, прощальным, возвращаясь к моменту его последней встречи с вечностью. «Хела… она пришла ко мне… в последнюю ночь…»Рене замолк, собираясь с силами, чтобы произнести самое сокровенное. «Она сказала… что гордится мной… своим сыном…» Стрэндж и Вонг переглянулись. Сын? Богини смерти? Теперь многое вставало на свои места — его странное происхождение, его связь с силами, выходящими за рамки обычной магии. «Она сказала… что дарит мне шанс… не для себя… для них… Для Стивена… для Энтони… для всех…» Его голос дрогнул, в нём звучала боль невыразимой благодарности и тяжести возложенной миссии. «И она сказала… что возможно… возможно, Тони… наш с Питером отец… её дар… её прощальный подарок… дать нам отца… в этой жизни…» Это было как удар грома. Стрэндж отшатнулся. Хела… мать Рене? И Тони Старк… возможный отец и Рене, и Питера Паркера? Это объясняло так много. Их странную связь со Старком, их гениальность, их жертвенность. И объясняло, почему Хела, холодная богиня смерти, даровала ему второй шанс. Это был материнский жест. Отчаянная попытка спасти своего сына, пусть и в другом теле, от той судьбы, что уготовила ему болезнь в прошлой жизни. И её язвительный, почти жестокий подарок — дать Тони Старку двух сыновей, которых он не помнил, но которые несли в себе его гены и его наследие. На пятый день произошло нечто новое. Рене не просто бормотал во сне. Его дыхание изменилось, стало более осознанным. Пальцы на простыне шевельнулись, пытаясь сжать ткань. Стрэндж, дремавший в кресле рядом, почувствовал изменение и мгновенно проснулся. Он подошёл к кровати как раз в тот момент, когда веки Рене медленно, мучительно приподнялись. Глаза были остекленевшими, полными лихорадочного блеска, но в них появилось некое подобие фокуса. Они смотрели на Стрэнджа. На несколько секунд воцарилась тишина. Казалось, Рене пытается понять, где он и кто перед ним. И тогда губы его дрогнули. Не улыбка, не гримаса боли — нечто иное, сложное и бесконечно печальное. «Ты… здесь…» — прошептал он, и голос его, голос восемнадцатилетнего юноши, был похож на скрип заржавевшей двери, но в интонации слышался отзвук прожитых лет. «Настоящий…» Стрэндж почувствовал, как сжалось его сердце. Он наклонился ближе. —Я здесь, — тихо сказал он. — Ты в безопасности. Но Рене, казалось, не слышал его или не понимал. Его сознание всё ещё балансировало на грани между двумя жизнями. Взгляд стал влажным, полным той самой боли, что звучала в его бреду — боли от разлуки, от несправедливости, от долгого одиночества. «Я искал тебя…»— выдохнул он, и в его голосе прозвучала детская, незащищённая надежда, смешанная с усталостью взрослого мужчины. «После того как всё рухнуло… я звал… но ты не слышал…» Стрэндж застыл. Он понимал. Речь шла не о конкретном событии, а о всех тех месяцах отчаяния в этой новой жизни, когда он, Стрэндж, был холоден и недоступен, и о той вечности одиночества, что он пережил после смерти в прошлой. Рене слабо потянулся к нему рукой. Пальцы дрожали. «Не уходи… больше не уходи… Обещай…» И в этот миг Стрэндж перестал быть просто целителем, хранителем или даже тем, кто чувствует вину. Он взял дрожащую руку Рене в свои. Крепко, по-врачебному, но в этом жесте было нечто большее — обещание, данное не незнакомцу, а тому, кто прошёл через ад ради шанса их всех спасти. —Я никуда не уйду, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я обещаю. Рене смотрел на него ещё несколько секунд, словно проверяя, не мираж ли это, не очередная ли иллюзия уставшего разума. Потом его веки снова сомкнулись, губы прошептали что-то неразборчивое, и он погрузился в глубокий, на этот раз спокойный сон. Его рука осталась в руке Стрэнджа. Стрэндж не отпускал её. Он стоял так, чувствуя под пальцами тонкую, исхудавшую кожу восемнадцатилетнего юноши, в котором жила душа его бывшего мужа из другого мира, и понимал, что теперь его миссия обрела новый, глубоко личный смысл. Он должен был не просто спасти этого человека от физической смерти. Он должен был искупить вину двух реальностей — своей собственной холодности в этой жизни и той вечной разлуки, что случилась в прошлой. И, возможно, дать ему шанс снова обрести того, кого он потерял — и отца, и мужа, и ту жизнь, за которую он заплатил такую страшную цену.