А что если?... (Рабочее название)

Тишина, последовавшая за исповедью, была густой и значимой, будто сам воздух впитывал в себя каждое произнесённое слово. Рене, истощённый эмоционально и физически, откинулся на спинку кресла, его рука бессознательно перебирала складки Плаща. Глаза его были закрыты, но по напряжённым уголкам губ было видно, что он до сих пор переживает только что высказанное. Первым нарушил молчание Стрэндж. Он медленно поднялся и подошёл к Рене. Его движение было осторожным, почти робким. — Спасибо, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли прежней холодности или недоверия. Была лишь глубокая, неподдельная благодарность. — Спасибо, что доверился нам. Доверился мне. Рене открыл глаза. Взгляд его был усталым, но ясным. —Вам… не за что благодарить, — он поправился, слегка замявшись. — Это было… необходимо. Стрэндж мягко улыбнулся, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. —Ты знаешь, после всего услышанного, эти церемонные «вы» звучат… несколько странно. — Он сделал паузу, давая Рене осознать его слова. — Может, перейдём на «ты»? Для простоты. Рене смотрел на него, и в его взгляде читалась целая буря эмоций. Для него, прожившего целую жизнь с этим человеком, обращение на «ты» было естественным, дыханием. Но за девять месяцев отчуждения он привык к холодной дистанции «вы». Это была ещё одна стена, которую предстояло разрушить. — Я… — он снова запнулся, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Постараюсь. Стивен. Имя, произнесённое вслух, прозвучало в комнате с новой силой. Оно было мостом, перекинутым через пропсть времени и боли. Помолчав ещё несколько минут, Рене осторожно приподнялся. —Мне, наверное, пора, — сказал он, глядя на дверь. — Домой. Питер, наверное, волнуется. И тётя Мэй… — Нет, — ответ Стрэнджа прозвучал мягко, но непреклонно. Он не приказывал, а констатировал факт. — Ты никуда не пойдёшь. Ты остаёшься здесь. Рене нахмурился, в его глазах вспыхнул огонёк прежнего упрямства. —Я уже достаточно окреп. И к тому же… — он махнул рукой в сторону своей груди, где под одеждой скрывалась перевязанная рана, — у меня есть регенерация. — Которая работает на пятую часть от твоей нормы, — парировал Стрэндж, и в его тоне вновь зазвучали нотки врача, знающего своё дело. — Ты был на волосок от смерти, Рене. Твой организм истощён. Не только этой раной. Месяцами… — он запнулся, не решаясь назвать вещи своими именами, но его взгляд сам закончил фразу, скользнув по рукавам Рене, под которыми скрывались шрамы. — Иммунитет почти на нуле. Одна случайная инфекция, и… — он не стал договаривать, но смысл был ясен. Стрэндж подошёл ближе, его лицо стало серьёзным. —Я только что узнал, что у меня был… есть… шанс на счастье, которое я уже однажды потерял. Я не собираюсь терять его снова из-за твоего упрямства. Ты остаёшься здесь, пока полностью не поправишься. Пока я не буду уверен, что с тобой всё в порядке. Рене хотел возразить, но слова застряли в горле. Он видел в глазах Стрэнджа не просто врачебную заботу. Он видел решимость. Вину. И ту самую надежду, что когда-то согревала их в прошлой жизни. — Хорошо, — тихо согласился он, сдаваясь. — Я остаюсь. Вечером того же дня Стрэндж пришёл в его комнату, чтобы сменить повязку. Процедура проходила в напряжённом молчании. Стрэндж, обычно такие точные и уверенные в своих движениях, на этот раз его пальцы слегка дрожали, когда он аккуратно снимал старый бинт. Рене сидел, стиснув зубы, стараясь не выдать боли, но резкий вдох выдал его, когда антисептик коснулся раны. — Прости, — тут же прошептал Стрэндж, его лицо исказилось от сочувствия. — Я знаю, что больно. — Ничего страшного, — сквозь зубы пробормотал Рене. Но когда повязка была снята, и Стрэндж увидел не только свежую рану, но и старые, успевшие побледнеть шрамы вокруг неё, его дыхание перехватило. Он замер, глядя на эту испещрённую кожу — молчаливое свидетельство тех месяцев отчаяния, в которых он, сам того не ведая, сыграл главную роль. — Прости, — снова сказал он, и на этот раз в его голосе прозвучала такая глубокая, сокрушительная вина, что Рене не выдержал и поднял на него взгляд. — Тебе не за что извиняться, Стивен. Ты не знал. — Но я должен был видеть! — голос Стрэнджа сорвался, в нём впервые зазвучала отчаянная ярость, направленная на самого себя. — Я — Верховный чародей. Я вижу то, что скрыто от других. Но я был настолько ослеплён своими подозрениями, что не разглядел самую очевидную вещь — человека в боли. Я видел угрозу там, где нужно было увидеть… тебя. Он закончил перевязку, его движения снова стали точными, но теперь в них читалась какая-то почти религиозная осторожность, будто он касался чего-то хрупкого и бесконечно ценного. Ночь застала их за разговором. Сначала они говорили о практических вещах — о миссии, о Таносе, о том, как предотвратить катастрофу. Но постепенно разговор перешёл на что-то более личное. — Всё это… — Рене смотрел на свои забинтованные руки, — кажется таким нереальным. Я прожил целую жизнь. У меня был муж. Сын. А теперь… я здесь. Восемнадцатилетний. С тобой, но… не с тобой. — Я понимаю, — Стрэндж сидел напротив, его лицо было освещено мягким светом лампы. — Для меня это тоже… ошеломляюще. Знать, что где-то в другом мире у нас была общая жизнь. Что мы были счастливы. — Он помолчал. — Я не тот человек, которого ты помнишь, Рене. У меня другой опыт, другие шрамы. Я не могу просто… стать им. — Я и не прошу тебя об этом, — быстро ответил Рене. — Я… я тоже не совсем тот. Слишком много боли, слишком много потерь. Мы оба изменились. — Значит, нам придётся знакомиться заново, — тихо сказал Стрэндж. — Узнавать друг друга. Без давления прошлого. Без ожиданий. Просто… два человека, которые… — он запнулся, подбирая слова. — Которых свела вместе судьба. Или богиня, — с лёгкой улыбкой закончил Рене. — Да, — Стрэндж улыбнулся в ответ, и в его глазах впервые за весь вечер появилось что-то, кроме вины и печали. — И, возможно, у этих двух людей есть шанс… построить что-то новое. Когда придёт время. Они разговаривали почти до рассвета. Обо всём и ни о чём. О магии, о книгах, о Нью-Йорке, о глупых вещах, которые, казалось, не имели значения, но на самом деле строили между ними новый, хрупкий мост понимания. На следующее утро, когда первые лучи солнца заглянули в окно, в дверь комнаты Рене постучали. Прежде чем он успел ответить, дверь распахнулась, и на пороге появился Питер. Его лицо было бледным от недосыпа, но глаза сияли от облегчения. — Рене! — он почти влетел в комнату и, не сдерживаясь, обнял брата, осторожно, чтобы не задеть рану. — Чёрт возьми, я так волновался! Как ты? Как себя чувствуешь? Рене, тронутый до глубины души, обнял его в ответ. —Всё в порядке, Питер. Всё хорошо. Я… я уже гораздо лучше. Питер отстранился, его взгляд стал серьёзным. —Ты спас мне жизнь. Я… я даже не знаю, что сказать. Спасибо. — Пустяки, — отмахнулся Рене, но Питер покачал головой. — Нет, не пустяки. Ты бросился под пулю. За меня. — Он посмотрел на Стрэнджа, который стоял в стороне, наблюдая за этой сценой с мягкой улыбкой. — И вам спасибо, доктор Стрэндж. За то, что спасли его. — Он ещё не полностью выздоровел, — сказал Стрэндж, подходя. — Ему нужен покой. Но, думаю, короткий визит ему не повредит. Питер уселся на край кровати, и в комнате снова зазвучали голоса — на этот раз более лёгкие, наполненные обыденными заботами и братской теплотой. Рене смотрел на Питера, на Стрэнджа, на Плащ, неподвижно лежавший на спинке кресла, и чувствовал, как что-то тяжёлое и ледяное внутри него начинает таять. Дорога предстояла долгая. Было ещё много боли, которую предстояло исцелить, много разговоров, которые нужно было провести, и битва, которую нужно было выиграть. Но впервые за долгое время Рене смотрел в будущее не со страхом, а с робкой, но настоящей надеждой. Он был не один. У него был брат. У него был дом. И у него был шанс — не исправить прошлое, а построить новое будущее.