Я буду твоим крылом

Сначала была тишина. Абсолютная. Мертвая. Наверное, там, куда попадают людские души после того, как покинут уставшее жить тело, так же тихо. Тишина может свести с ума — он это точно знал. Он чуть было не лишился рассудка, просидев месяц в полнейшем безмолвии одиночной камеры. Даже окошко, через которое заключенному передавали еду — и то открывалось бесшумно, и на протяжении месяца единственным звуком, который он слышал, был тихий шорох, с каким пластиковая ложка задевала пластиковый же контейнер с едой. Так вот сначала было тихо. Абсолютно. Мертво. Потом ухо уловило что-то… Странный писк, похожий на комариный. Навязчивый. Раздражающий. Он хотел было поднять руку, чтобы отогнать надоедливое насекомое, но рука не двигалась. Вторая оказалась такой же неподвижной, как и ее правая сестра. Ноги… Почему он не чувствует ног? Не может же быть, чтобы их не было… Попытка открыть глаза только для того, чтобы убедиться — руки-ноги целы, просто по какой-то причине он не может ими пошевелить — успехом не увенчалась. Захотелось побиться головой о подушку… Судя по ощущениям, голова у него все-таки была и возлежала в данный момент на чем-то мягком. Так значит, можно было побиться ею, не рискуя при этом расколошматить череп. Или все-таки… Он вообще существует? Или же это его душа — нетленная, бессмертная — какого, собственно, хуя? Он не просил о бессмертии никогда! — сейчас носится где-то в мрачном безмолвии, и… Да как же заебал этот писк! Кто-нибудь, прихлопните уже долбанного комара! Кажется, он попытался сказать это вслух. Снова не получилось. Во рту ощущалось что-то… Какой-то посторонний предмет… Трубка… Какого лешего? Ладно… По крайней мере, он жив — у нетленной души не может быть трубки в горле. Вентиляция легких или что-то такое… Ну конечно же! Выстрел. Наконец-то! Он вспомнил о крупном калибре, который поймал своим телом, как будто о каком-то благословении. По крайней мере, он жив. Иначе зачем ему трубка в горле? Чтобы не задохнуться. Однажды он чуть было не. Не задохнулся то есть. Тот уебок, который чуть было не вырубил его на Арене… Как его звали? Вернее, как его называли — все они, те, кто сражался на Арене, имели лишь прозвища. У того кличка была какая-то на редкость незапоминающаяся. Ну да хуй бы с ним. Так вот этот мудак тогда вцепился в горло своими клешнями — а клешни у него были будь здоров! — и придушил бы, если бы он не врезал бы тогда противнику по ушам. Прием действенный. Он потом не раз еще им пользовался. Чтобы выжить… Брат говорил: «Ты должен делать что угодно. Все, что только можно и нельзя. Чтобы выжить. Продержись год. Всего ничего». Хорошо было ему говорить — это же не брата тогда повязали копы. Брат оказался вроде как и не при делах. Он вроде как тот кокс в глаза не видел, а его, того, кто валяется сейчас с трубкой в горле — взяли с двумя граммами на кармане. Два грамма — это уже серьезная статья. И то, что брат уверял его — достаточно отсидеть год, а после юристы сведут все на условно-досрочный — было охуеть как распрекрасно. Год за два грамма порошка — манна же небесная! Он согласился — ну а хуле было делать? Собственно… Можно было сделать много чего. Например, послать брата и всю его зарождающуюся империю. Можно было остаться в Массачусетсе и продолжить обучение, но черт дернул его вернуться в сраный Лондон после двух лет учебы. Профессор Левитт качал головой. Смотрел, как на неразумное дитя. Говорил — такой талант пропадает! Говорил — Энштейну и не снилось… Много чего говорил, вот только он не слушал. Забрал документы и улетел домой. Брат нуждался в нем. Какой, нахуй, Энштейн… Так вот брат расширял империю. А он вроде как стоял по правую руку императора. Ученье — свет, как говорится, и нет, он не думал бросать науку совсем. Может быть, потом, года через два-три, когда в Лондоне все уляжется. Устаканится. Когда трон, на который брат примерил свою задницу, перестанет под ним шататься… Тогда можно будет вернуться в Массачусетский технологический. Закончить диплом. Получить ученую степень. А там… Глядишь, он откроет собственную лабораторию. Разработки, которые он начал собирать еще на первом курсе… Все записано. Задокументировано. Опытный образец даже есть. Сырой, правда, ну да ничего, он доведет его до ума. И этот сраный год, который предстояло провести в сраной тюряге… Ну что ж… Никто не обещал, что судьба будет благосклонна к двум немецким иммигрантам. Год превратился в пятнадцать лет за двадцать минут буквально. Ровно столько времени прошло с той самой секунды, когда Фредди — его все называли Фредди, и это имечко никак не подходило к некоронованному царю этого гиблого места, коим являлся центральный исправительный лагерь в Перте, — подвалил к нему в душевой и так ненавязчиво схватил за задницу. О, разумеется, он наслышан был о царящих здесь порядках. О том, что если такой авторитет, как Фредди, положил на тебя глаз, то твоя отсидка превратится в ебаный праздник, и ты не будешь знать ни в чем отказа, главное — не отказывать Фредди. Но Фредди был жирным похотливым ублюдком, и его сморщенный пенис едва ли был различим под складками живота. А то, чтобы, к примеру, встать перед Фредди на колени, отыскать его стручок среди жирных складок и взять его в рот… От одной только мысли его выворачивало, и он сначала блеванул прямо Фредди на ноги, а после, когда они оба очухались, переебал Фредди промеж глаз. Верным рыцарям Фредди — тот никогда не ходил по блоку в одиночестве — он переебал тоже. Одному так, что тот отъехал в больничку после того, как он вцепился ему зубами в горло. Фредди отъехал в морг, а он сам — в одиночку. Ожидать приговора. Приговор был суров — пятнадцать лет строгача. Пятнадцать ебаных лет в колонии Фулхема, а все знают, что это за гиблое место такое. О восстановлении в универе можно было сходу забыть. Если он выйдет из Фулхема — именно если, другого не предполагалось, — то либо калекой отбитым, либо отбитым же идиотом. Какая уж тут наука? Пятнадцать лет… И не факт, что за эти годы не случится еще одного Фредди, который задумает подкатить к нему в душевой… Бывалые сидельцы рассказывали, как тут могут добавлять сроки. Ни за хуй просто. А тут — один труп, один калека — он еще легко отделался со своей пятнашкой. Опять этот писк… Он смог слегка повернуть голову, спасаясь от навязчивого звука. С таким же вот точно писком открылась дверь его одиночки, и надсмотрщик, рявкнув: «Заключенный ХР-8, на выход!» препроводил его в начальственный кабинет. Экая честь! Их тут за людей не держали — ясное дело. Никаких имен. Никаких фамилий. Заключенный ХР-8 — это к нему еще вежливо обратились. Чаще просто бросали: «Эй ты, дерьма кусок!» И почему-то каждый сиделец был точно уверен, что обращаются именно к нему. Потому он и недоумевал сейчас — за каким хером он понадобился господину начальнику лично. Это настораживало. Учитывая маячившую пятнашку. А еще настораживали крики и улюлюкание других обитателей тюряги, которые сейчас, когда незадачливого ХР-8 вели длинным коридором, вытягивали из-за прутьев руки, то ли приветствуя конвоируемого, то ли посылая, вскидывая средний палец, и скандировали: «Фенрир! Фенрир!» Ни хрена ж себе прозвище! Он обалдел немного, услышав, что его теперь зовут так же, как называли когда-то страшное мифологическое чудовище. Волк Фенрир, Локино отродье, поглотившее Солнце. Не иначе, как он получил эту кличку за тот самый кусь, который отправил на больничную койку одного из бодигардов Фредди. Не то, чтобы ему было жаль бедолагу. Вообще нет. — Заходи, — мрачно кивнул ему начальник тюрьмы и так же кивком головы отправил конвоиров ждать за дверью. Это было не по правилам. То, что он был скован магнитными наручниками и кандалами, еще не означало, что начальник лагеря был в безопасности. Но тот не боялся ХР-8, почти не обращал внимания на застывшего возле двери заключенного, что-то быстро печатая в своем ноутбуке. И только через минут пять, закончив печатать, соизволил поднять взгляд от монитора. — Предложение такое, — не стал расшаркиваться господин начальник. — Один год на Арене в Мунтауне, и катись на здоровье. — Не понял, — обнял тупого ХР-8. — Все ты понял, Фенрир, — вздохнул хозяин кабинета. — Год за пятнадцать. Давай решай скорее, у меня дел по горло. Мунтаун… С тех пор, как человечество колонизировало свой естественный спутник, прошло семьдесят пять лет, и все эти годы лунная поверхность осваивалась завидными темпами. Нужно ли говорить, что сразу после того, как в Мунтауне построили защитный купол, позволяющий людям находиться на лунной поверхности без скафандров, так сразу же первый — и пока еще единственный — лунный мегаполис объявили зоной свободной от налогов и… Свободной от закона — так полагали многие. Казино, бордели и прочие увеселительные заведения — их в одном Мунтауне было едва ли не больше, чем во всем многомиллионном Лондоне, и единственным препятствием, стоящим на пути того, кто желал бы окунуться в мир лунного разврата, были деньги. А вернее их отсутствие — рейс Лондон-Мунтаун стоил не одну тысячу фунтов, а за вход в самое паршивое лунное казино нужно было заплатить еще пару тысяч. И это только за вход. Сколько стоил пропуск на Арену? По правде, Фенрир — пора уже, наверное, привыкать к новому прозвищу? — никогда не задумывался. То есть… Краем уха он слышал что-то такое… Услышанное казалось ему почти что фантастическим: не просто подпольные бои, а настоящие гладиаторские сражения, которые в ста процентах случаев заканчиваются если не гибелью, то тяжелыми увечьями проигравшего. Воротилы со всего мира слетаются на бои, которые устраивают раз в пару месяцев. Бизнесмены, правительственные шишки, мафиозные короли… Для них на Арене заготовлены были лучшие места в первых рядах. Да и галерка стоила недешево — несмотря на фантастические цены, от желающих поглазеть на бой гладиаторов не было отбоя. И вот теперь заключенному ХР-8 предлагали стать одним из них. То, что он смог бы потягаться в подобных состязаниях, было очевидно. Фенрир имел голову не только умную, но и крепкую. Крепостью же отличались его кулаки и прочие части тела. Он вырос на улицах, там, где нужно было не просто включать мозги, но еще и временами эти самые мозги защищать. А лучшая защита, как известно, нападение. Брат не жалел средств на то, чтобы вырастить из него отличного бойца. Платил тренерам, не скупясь. И вот теперь, видимо, вложения эти должны были окупиться. — Я могу подумать? — коротко спросил ХР-8 начальника тюрьмы, хотя где-то в глубине души его уже созрел ответ. И ответ этот был утвердительным. — Я могу отправить тебя думать в общий блок, — не стал возражать начальник. — Там тебе помогут принять правильное решение. Намек был более чем прозрачный. За убийство Фредди его дружки станут мстить. Одиночка покажется Фенриру раем, когда его станут убивать эти шакалы, а то, что они попытаются прикончить убийцу их босса — к гадалке не ходи. Вряд ли на Арене у него будет меньше шансов прижмуриться... Даже больше, если так пораскинуть мозгами… Его мозги могут оказаться на песке Арены в первом же бою: как бы хорошо ни был подготовлен Фенрир — эти ребята, что дерутся в элитном клубе Мунтауна, не дадут ему форы. Ни разу вообще. Паникой накрыло мгновенно, и он сжал кулаки покрепче, чтобы не прикусить один зубами. Обычно это помогало справиться с паникой, но не выказывать же ее при начальнике. Брат говорил, он должен выжить. Что угодно — только бы выжить. И выйти через год на свободу. Один год на Арене. Шесть боев. И свобода. Пятнадцать лет в заточении. После которых он — если накинет себе еще один срок — выйдет из этих стен дряхлой развалиной, не способной не то что задачки в уме щелкать — поссать не сможет без того, чтобы не отлить при этом немного крови. Отличный выбор, Фенрир! Шикарный просто. Опять этот мудацкий писк. Да что за… Он промычал что-то невразумительное и — о чудо! — распахнул глаза, тут же снова их захлопнув — нестерпимо яркий свет резанул зрачки, отчего из глаз тут же потекла соленая влага. Вот же блядство! Он проморгался и сделал еще одну попытку прозреть, на этот раз куда более успешную. Глазам все еще было больно, но, по крайней мере, он мог различать предметы вокруг. Все это очень напоминало медблок Арены — белые кафельные стены, бестеневые лампы, сейчас — хвала всем богам — не работающие, шкаф, где хранились препараты, и кушетка, к которой он был пристегнут ремнями. ХР-8 был частым гостем в медицинском блоке, и доктор Хьюитт, — храни господь его золотые руки — починял Фенрира едва ли не чаще, чем остальных гладиаторов. Остальных закапывали на местном кладбище на заднем дворе клуба — по закону, тела с Мунтауна на Землю не возвращали. Ни за какие деньги. Так вот вотчина доктора Хьюитта все-таки имела некоторые различия с тем, что видели глаза Фенрира сейчас. Да и… Включи же, наконец, мозги, идиот! Ты распрощался с Ареной пятнадцать лет назад. А сюда, на эту больничную кушетку, тебя отправил тот обмудок, выстрелив из крупнокалиберного АМР. Сука! Нет-нет-нет! Только не это, пожалуйста! Раненый едва ли не заскулил — тоненько, на одной ноте, — когда, скосив глаза, увидел, что вместо левой руки у него теперь короткий обрубок со следами свеже сделанной операции. Твою-то мать! Да как так-то? Как… Кто-то может объяснить, что, нахуй, происходит? Где он? Где… — Тише, тише здоровяк, Лукас о тебе позаботится, — послышался чуть хрипловатый негромкий голос. — Ты потерял много крови, но я не дам тебе кончиться у меня на столе. Придется немного по-тер-петь… Над Фенриром навис человек, загородив собой свет. Сложно было определить возраст незнакомца: что-то между тридцатью и пятьюдесятью; смуглый, гладко выбритый, он имел настолько симметричное лицо, что оно казалось ненастоящим. Худой до тщедушности, в светлой замызганной рубашке, от локтей и ниже его руки заменяли сложные протезы со множеством функциональных модулей, делавшие его, вкупе с устройством, которое он носил на голове, похожим на богомола. Кончики механических пальцев осторожно коснулись лица бывшего заключенного. — Моргни, если понимаешь меня. Тот моргнул. — Я сейчас выну из тебя трубку: будет неприятно, но потом ты сможешь говорить, и я дам тебе немного попить, сушняк, поди, чудовищный. — Тот, кто назвался Лукасом, добродушно улыбнулся. — Готов? «А у меня есть выбор?» — хотелось спросить. Вот только помеха в горле не позволяла, так что бывший заключенный ХР-8 медленно прикрыл глаза. Вынимай, мол, свою трубку. Лукас дезинтубацию провел довольно ловко. Само собой, неприятные ощущения были, но сейчас пациента куда больше беспокоило отсутствие руки, нежели саднящее горло. Да и местечко незнакомое… — Где я? — прохрипел Фенрир и зашелся в надсадном кашле. — Детройт, Земля. Наши общие друзья привезли тебя пару дней назад… — док отложил одну трубку, взял другую и, дождавшись, пока его подопечный прокашляется, поднес ее к потрескавшимся от сухости губам. — Попей, это укрепляющий коктейль, он безвкусный. Лукас придерживал трубочку, чтобы Фенрир ее случайно не выронил, но взгляд его был сосредоточен на левом плече пациента. — Я поставил тебе новое легкое, но пришлось отнять руку: там от плеча осталось мало чего, и сейчас, поскольку Саманта просила все сделать по красоте, я хочу, чтобы ты выбрал себе протез, потому что понятия не имею, какой тебе нужен. — Лукас затараторил, как будто утеряв нить разговора. — Знаешь я так однажды поставил чуваку манипулятор, а он потом пришел с претензиями, что ему нужны были армейские боевые конечности. Терпеть не могу переделывать работу… — Захлопнись, — попросил его раненый, переваривая услышанное. Вернее, то, что он услышал, никак не хотело укладываться в голове на нужные полки. Детройт? За каким хером его нужно было транспортировать в Штаты? Чтобы руку ампутировать? Бред! Причем здесь Саманта? Где… — Где мой брат? Вот о чем следовало спросить. Брательник хотя бы знает, что с младшеньким случилось? — Не знаю ни про каких братьев, мне привезли ящик, перевели кредиты и обрисовали задачи. — Светлые мутноватые глаза снова заглянули в лицо лежащему на кушетке. — Все знают, что Лукас не задает никаких вопросов, особенно тем, кто рассчитывает на его благоразумие. Саманта рассчитывает, и ее имя единственное, которое я знаю. Рипер пожал плечами и отстранился, механическим жестом поправив на голове устройство с линзами, дернул каталку и с неприятным звуком от скольжения ножек по кафелю подтянул ее поближе к себе. — Сам все спросишь, когда мы закончим. — Закончим что? — раненый с трудом удерживал себя от того, чтобы не застонать в голос. Теперь, когда он окончательно пришел в себя, каждый вдох, каждое движение отдавало болью, и все, о чем он мечтал, это чтобы ему вкололи какую-нибудь дрянь, позволяющую вновь погрузиться в блаженную темноту. И тишину. Может быть, там, в безмолвии, он сможет вновь увидеть лицо, которое запечатлелось в памяти до последней мелкой морщинки. Эти глаза цвета предгрозового неба… Эти светлые — почти белые совсем — волосы, гладкие на ощупь, шелковые почти что. Бледная кожа, на которой его пальцы наставили множество ярких отметин… — Мне нужно поговорить с Самантой, — тот, кого когда-то называли Фенриром, все-таки собрал себя в кулак, прогоняя воспоминания о сероглазом: как будто мало ему ранений, не хватало еще этими видениями душу исполосовать. Если верить Лукасу, он здесь по ее указке. Саманта… Лютая сука… И нежнейшая из женщин. Волчица — Саманта могла бы носить кличку «Фенрир», родись она мужчиной. Саманта… Сознание как будто снова уплывало, унося его назад, во тьму… — Закончим собирать из тебя полнофункциональное человеческое существо, — рипер пощелкал пальцами перед лицом своего подопечного, — а потом я звякну ей и выдерну на разговор. Вот смотри. Сюда, блин, смотри! Он поднял перед глазами пациента три конечности: одна выглядела как самая обычная рука, даже, кажется, волоски на ней были, вторая — черная из небольших имитирующих мышечный рельеф глянцевых панелей с золотыми первыми фалангами на кисти, и третья, перевитая похожими на провода волокнами, серая, почему-то с шестью пальцами. Лукас принялся расписывать преимущества каждой, пытаясь заставить раненого выбрать, что ему нравится больше, но безуспешно: тот поплыл. — Да сука… — рипер выругался себе под нос, взглянул на приборы, что-то глухо рыкнул и коснулся нескольких кнопок меню. Боль отступила, а вместе с ней пришла тьма, из которой на Фенрира смотрели серые глаза.