Русалочка

О борт корабля упрямо бились волны, мягкими, белыми шапочками требовали к себе внимания и тут же рассыпались, исчезая, чтобы вернуться с новым порывом ветра. Модди задумчиво смотрит, как в мрачной, почти чёрной густоте морской глубины тонет тело. Предателя не было жаль — он заслужил смерть, мог бы и спасибо сказать за то, что его никто не стал пытать и мучить. Хоть акулам, может, пользу сослужит — кровожадных хищников ждёт чудный ужин. — Капитан! — К нему подбегает Клэш — малец, прибившийся к ним однажды в порту, да так и оставшийся на корабле в качестве юнги. — Там судно прямо по курсу! — Торговое? — заинтересованно оборачивается Модди. — Скорее всего, — осторожно, степенно отвечает Клэш, подражая не то боцману, не то ему самому. — По крайней мере, оружия на борту незаметно, а флаги испанские. — Берём на абордаж? — рядом возникает Жираф, бережливо полирующий свои неизменные парные клинки. — Давно добычи никакой не было, надо уже, капитан! Его голос звучит чуточку насмешливо, и Модди для профилактики сверлит его недовольным взглядом, прежде чем кивнуть и приказать: — Готовимся. Клэш убегает, а Жираф, напротив, подходит ближе и рядом становится. — Когда у тебя появится свой корабль, чучело? — вздыхает Модди, и друг блестит насмешливой улыбкой, но отвечает серьёзно: — Когда соберу свою команду, так сразу. Или так меня выгнать хочешь, а, капитан? Его «капитан» неизменно тянется, обрастает игривыми нотками, и это раздражает, словно Жираф над ним каждый раз издевается вместо оказания уважения. — Да оставайся вечным помощником, мне-то что, — раздражённо дёргает плечом Модди и поправляет треуголку. Жираф одаривает его очередной ухмылочкой и уходит плавной, текучей и неслышной походкой. Боец из него, прямо так сказать, вышел отменный, Модди даже гордится собственными наставническими навыками, хотя его самого Жираф ещё ни разу не сумел превзойти. Солёный ветер грубо целует щёку, иссечённую давним шрамом — океан почему-то злится, гневается, а может, даже предупреждает о чём-то, но Модди его знаков разобрать не может и только гладит тёплую древесину фальшборта, прежде чем присоединиться к своей команде, возбуждённо готовящейся к абордажу. Всё проходит, как по маслу: гарпуны вонзаются в чужую посудину, которую и кораблём-то стыдно назвать, цепи звенят, и их быстроходная шхуна прицепляется к «жертве», как кракен — ни сбежать, ни увильнуть. Они не были чудовищами, не были зверскими пиратами, и без нужды не убивали — только если сталкивались с сопротивлением. На этот раз им попались трусы — капитан этого, с позволения, судна спрятался за спинами своих матрос, краснел и блеял, умоляя оставить его в живых. Противно, конечно, с такими людьми сталкиваться, но Модди кивнул и дал команду обчистить корабль. Попойка в честь добытых сокровищ — кажется, кто-то ехал свататься, потому что было много украшений, побрякушек и дорогих тканей — удаётся на славу. Ром льётся рекой, пиратские песни поются, наполняя камбуз и кубрик звучными голосами. Модди, чуть пьяный от алкоголя, удаляется к себе в каюту где-то через три часа, чтобы не смущать свою команду — они, конечно, преданные и понимающие, но опозориться не хочется. По пути он останавливается на верхней палубе: опирается на фальшборт по привычке и смотрит в небо. Там звёзды — огромные, яркие, они перемигиваются друг с другом и, может, даже с ним. Волны тихонько плещутся о борт, и этот звук такой родной, привычный, знакомый, он расслабляет, успокаивает и убаюкивает. Раздаётся громкий, неожиданный всплеск — Модди лениво опускает взгляд в чёрную поверхность воды, на которой луна чертит постоянно меняющиеся полосы. Там, в глубине, на мгновение что-то золотом блестит, почти светится, и он наклоняется чуть ближе, щурясь, промаргивается — видение исчезает. — Показалось, наверное, — жмёт плечами он и всё-таки доходит до каюты, тут же заваливаясь спать. Следующая неделя плавания не принесла почти никакой выгоды — они ограбили ещё одно судно, выкосив его команду почти вполовину, но у тех трюм был почти пуст; впрочем, такое не было в новинку, пиратская жизнь состоит из череды полос удачи и неудачи, сочетает в себе чёрное полотнище и белые линии черепа, как их флаг. — Остановимся в следующем порту, — на командном сборе объявляет Модди. — Нужно пополнить запасы и сбыть добытое. Никто не возражает, да и по суше все уже успели немного, но соскучиться. Суша — это посещение борделя, таверн, чинные прогулки и споры с торгашами, заламывающими цену, до хрипоты, но порой и такого не хватает. Моряков уважают в портовых городах — поэтому флаг они заблаговременно меняют на мирный, чтобы не распугать будущих клиентов. Кому надо знать, те и так пиратов почувствуют, а остальные, как говорится, и спать спокойнее будут, если меньше знать получится. Только человек предполагает, а Господь располагает, как частенько повторяет Нео — и вышло так, что за пару миль до берега их накрывает шторм, негаданно и нежданно пришедший с южной стороны. Никто особо не паникует — все они закалённые моряки — хотя волнение присутствует. Оно, впрочем, не мешает никому выполнять свои обязанности — пираты старались изо всех сил снизить скорость шхуны, чтобы пережить ненастье как можно безопаснее. Небо хмурится и злится, гремит, вспышками молний озаряет округу. Держаться на ногах, стоя на палубе и раздавая команды, сложновато — их судно качает, почти рвёт в качке, и под ногами почти ощущается, как из стороны в сторону швыряет груз, наполняющий трюм. Модди сосредоточен, наблюдает за всем и чётко контролирует процесс, не позволяя чувствам одержать верх над разумом, заталкивая их глубже. — Капитан! — окликает его Клэш испуганно, и сверху вдруг обдаёт сильным морским потоком. Модди, давя в груди панику, цепляется за мачту, задерживая дыхание, и думает отрешенно, как бы не утонуть тут случайно. Не то, чтобы его за всю карьеру с судна не смывало — но всегда везло, он не умирал. Оттого он сейчас даже не верит, что оказывается в открытом море, и в мозгу бьётся лишь сожаление и острое беспокойство о своей шхуне — как они там, без него? И паруса же только-только купили новые, а фигуру носовую они так и не успели сменить, всё ещё осталась женщина с отломанным в одной бешеной буре крылом… Мысли глупые, пожалуй, и у людей перед гибелью обычно вся жизнь должна перед глазами проноситься, разве нет? Вместо жизни у него перед глазами какой-то свет маячит — тёплое золото, почти солнечный цвет, и к нему душа вся тянется. Наверное, так смерть и выглядит? — Да не умирай ты, дурак, ну! — звучит как-то гулко и в то же время мелодично у самого уха. Модди почему-то хочется рассмеяться — это бред, горячка предсмертная, да? У него такое однажды уже было, но в тот раз он в сундук к Дейви Джонсу не попал — а сейчас, кажется, летит туда на всех парусах. Сознание темнеет, становится похоже на чёрную толщь ночной воды — и размывается в конце концов. Модди успевает лишь подумать, что это какая-то странная, позорная смерть для такого, как он; а может, это возмездие за все прегрешения всё-таки настигло? — Капитан! Капитан! Почему-то вокруг светло — это чуднó, в Рай он точно попасть не должен был! Он кряхтит и кашляет вдруг, в шоке понимая, что может дышать. — Почему… — Живой, слава Господу! — звучит голос Нео, и Модди моргает раз, другой, прежде чем обнаружить себя на палубе собственного корабля. — Что случилось? — глупо спрашивает Модди, жадно воздух в лёгкие впуская. — Вас вместе с мачтой оторвало, — поясняет вездесущий Клэш. — Мы вас чудом выловили, как шторм закончился. — Повезло, что ты рядом с кораблём совсем был, — говорит Жираф, помогая ему подняться и с нечитаемым выражением лица доставая водоросль из волос. — Так бы уплыл куда-то, и поминай, как звали! — Сколько времени прошло и где мы находимся? — тряхнув головой и с благодарностью приняв флягу с водой, задал вопрос Модди. Ему тут же рассказали, что шторм был совсем недолгим, и с него прошло только час; а их удачно поднесло ближе к порту, осталось плыть всего ничего, что даже удивительно. — Тебе бы, капитан, в церковь заглянуть, — советует Нео. — Считай, второй раз родился. Чудо, да и только! Модди кивает, ошарашенный собственной удачей и мизерными последствиями — казалось, будто кто-то оберёг его от гибели и весь корабль окутал удачей, и совет Нео он действительно воплощает в жизнь уже к вечеру, в одиночестве заходя в крошечную часовню, построенную прямо в порту. Моряки сочетали в себе суеверность, веру в Бога и байки старых морских волков, и эта смесь Модди удивляет каждый раз, когда он сам в себе находит её проявление. В городе они задерживаются на несколько дней, и всё это время от Модди не отлипает ощущение, что на него кто-то смотрит, что за ним наблюдают. Это заставляет нервничать, вызывает пусть не панику, но опаску. В некоторых колониях он и его команда разыскиваются — и это весомый повод отплыть сразу, едва все покупки совершены, а мачта починена. — Капитан! — под вечер, когда они отплывают уже на приличное расстояние, тоном «у нас опять проблемы, радуйся» кричит Альцест — их неподражаемый боцман, бороздивший моря, кажется, ещё когда Модди пешком под стол ходил. — Что случилось? — напрягся он тут же, ожидая что-то вроде «за нами погоня» или «у нас трюм ограбили», но Альцест тащит за шкирку щуплого, зато высокого мальчишку, которого Модди впервые видит. — Крыса! — объявляет он, и от контраста между широким, крупным боцманом и тощим «крысёнышем» Модди почему-то становится смешно. — И отказывается хоть что-то говорить! Кто он, откуда, сколько лет! «Крысёныш» выглядит не так, как выглядел тот же Клэш во времена, когда к ним на корабль сбежал. В том плане, что вещи на нём, как из помойки стащенные, зато выглядит и ведёт он себя, будто голубых кровей: вон как по сторонам зыркает и нос вздёргивает. — С такими у нас разговор короткий, — преувеличенно спокойно заявляет Модди. — Прогулка по доске. Взгляд «крысёныша» меняется, но вместо страха там мелькает что-то, похожее на интерес. Модди блефует, конечно — не казнил бы он такое эфемерное, что ли, создание, если бы не выяснилась его вина или плохой умысел, но мальцу об этом знать необязательно. — Что ты тут делаешь? — по слогам спрашивает Модди, подходя ближе. «Крысёныш» почему-то в улыбке расплывается, глазами хлоп-хлоп, так невинно и очаровательно, что его огрубевшее сердце сжимает неожиданно горячая ладонь, сбивая с привычного ритма. — Может, он языка не знает? — предполагает Клэш, с каким-то сочувствием оглядывая «товарища». «Крысёныш» оживляется, кивает головой и пробует дёрнуться, чтобы выпутаться из хватки Альцеста, но не может и обиженно почему-то на Модди глядит. — Отпусти его, — коротко бросает он. Боцман уточняюще вздёргивает бровь. — Я уверен, ты уже проверил наличие оружия. Отпусти. Альцест жмёт плечами, выполняет просьбу; «крысёныш» опасливо на него косится и делает шаг в сторону Модди. — Если ты языка не знаешь, то как понял, о чём мы говорим? — встревает Жираф. В ответ неожиданный пассажир прикладывает ладонь в горлу, делает вид, что что-то говорит, и показывает крест. Шарада озадачивает всех пиратов, собравшихся в круг; «крысёныш» осматривает их, тяжело, беззвучно вздыхает и повторяет свой жест ещё раз. — Он немой! — вдруг произносит Нео. — Ты не можешь говорить, да? «Крысёныш» кивает пару раз, с надеждой глядя снова на Модди — ну, логично, он же капитан. — Писать умеешь? — сдаётся он. — Принесите мне чернила, будем допрос устраивать. — А делать-то что с ним? — неприязненно спрашивает Альцест. — Если мы продолжим подбирать этих оборванцев, как котят, ничего хорошего не выйдет. Взгляд у «крысёныша» выразительный — тут же окрашивается беспокойством, искренним испугом. — Мы уже далеко от города, — отвечает Модди боцману, но смотрит почему-то на найдёныша. — Не в море же его выбрасывать. Посмотрим, может, в следующем порту высадим. Хайди вручает ему бутылёк чернил, и Модди, недолго думая, осторожно тянет «крысёныша» за собой. — Вы там поаккуратнее с ним! — жалостливо просит Клэш, и Модди бы даже возмутился такому о себе мнению, но строит грозный вид и покрепче за локоть цепляет мальчишку. — А вы не языками чесать, а работать! Чья сегодня очередь на камбузе? Команда от этого взбадривается, расходится по делам, и Модди с удивлением отмечает, что «крысёныш» не сопротивляется, а даже напротив, будто бы ближе жмётся. И Модди, наверное, голову напекло, но на секунду ему кажется, что в воздухе пахнет чем-то очень знакомым. — Точно говорить не можешь? — уточняет он, закрывая дверь каюты. — А то могу проверить голосок. Взгляд потемневших из-за освещения глаз становится заинтересованным, и Модди торопливо поясняет с мрачноватым чувством юмора: — Пытками. Ну, знаешь, ногти повыдирать, палец сломать… «Крысёныш» не пугается — наоборот, доверчиво руку протягивает, и у Модди на лицо изумлённая улыбка скользит. Мальчишка повторяет за ним вдруг, тоже улыбается — и словно солнце сейчас в каюту заглянуло и от этой улыбки отразилось. — Смешной ты, — выдаёт Модди и почему-то смущается, а оттого отворачивается и достаёт из ящика лист бумаги. Ставит на стол чернила, перо и указывает: — Пиши. Или рисуй, но так, чтобы я понял, что ты на моём корабле делаешь. «Крысёныш» послушно кивает и усаживается за стол, подбирая под себя длинные, белые ноги. Ну точно, аристократ какой-нибудь — где вы у крестьян такую кожу видели? Светлую, словно под солнцем не бывает, и такую нежную, не загрубевшую — у него даже ладони без единой мозоли, холёные. В сравнении с ним руки самого Модди — грубые, загорелые — выглядят ужасно большими и даже уродливыми. Мальчишка аж язык от усердия высовывает, и Модди усаживается на постели поудобнее, за ним наблюдая; тот, честно сказать, не выглядит прям уж очень юным — лет восемнадцать ему дать можно точно, просто он хрупкий какой-то, нездешний, чуждый и порту, и пиратам. Такие юноши обычно на королевских суднах разъезжают и вальс танцуют в пышных рубашках с кружевом, а не прячутся на пиратских кораблях. И имя его надо всё-таки узнать — человека «крысёнышем» называть как-то неправильно, да и он больше не на крысу похож, а на котёнка. На такого, знаете, наглого, самодовольного и считающего, что люди созданы только для его удовольствия, но при этом вызывающего лишь умиление и желание затискать, а не раздражение. Юнец выпрямляется, смотрит ему прямо в глаза, а потом протягивает лист. Модди послушно его принимает и присвистывает удивлённо. — Да ты художник! — восклицает он, и тонкие губы поджимаются, выдавая эмоции. — Не обижайся, — просит Модди раньше, чем успевает слова обдумать, и задумчиво в лист уставляется. Тот испещрён крошечными значками, впрочем, вполне читабельными, в них смысл угадывается. У Модди, собственно, и выбора нет, кроме как разобраться в этих записках. Из всего понятого выходит, что малец сбежал из-под венца и просит оставить его на корабле, и на озвученную теорию тот кивает обрадованно. — А зовут-то тебя как? А то так и останешься крысёнышем! — беззлобно угрожает ему Модди, а тот только улыбается беззаботно. Почему-то в его коварные планы не верится — зато в его историю очень даже. Мало, что ли, таких ребят по морям и океанам? Да куча! И девчонки убегают, а как же, и пиратками такими становятся, что держат в ежовых рукавицах всю тортугу. Было, проходили — от невинного разговора с Ники, капитаншей своей «Дьяволицы», Модди потом ещё пару недель отходил, в шоке переваривая резко перевернувшиеся представления о бабах на корабле в частности и женщинах в целом, а потом окончательно убедился в своей полной приверженности мужскому полу. Малец смотрит на него потерянно, и Модди вспоминает, что писать тот не умеет, а имя такими значками не объяснишь. — Давай ты мне по буквам покажешь? — предлагает он и поясняет: — Один рисунок — одна буква твоего имени, идёт? Тот улыбается, кивает и, настороженно глядя, присаживается рядом, коснувшись плечом плеча. Ну правда же на котёнка похож! — Не бойся, не укушу, — шутит Модди и протягивает ему лист. Подумав, тянется за пером и вручает его, коснувшись почти благоговейно тонких пальцев. — Давай, рисуй. Тот задумывается на секунду, а потом рисует чёрный флаг с черепом. — Флаг? — предполагает Модди. Мальчишка мотает головой. — Череп? Пираты? На последнем слове он обрадованно кивает, и Модди осторожно забирает у него перо, подписывая снизу картинки букву «п». — Чтобы не забыть, — зачем-то поясняет он. Когда через некоторое время — двадцать минут? полчаса? час? — в каюту осторожно заходит Альцест, услышав сумбурное «заходите!», он находит их сидящих лоб ко лбу. Переместились они только к четвёртой букве имени, зато Модди уже умудрился дважды исковеркать появляющееся имя, отчего на его руке теперь чернила блестели, потому что такого произвола утончённая натура, теперь в его рубахе вместо чужих обносок сидящая, не выдержала. — Там ужин готов, — уведомляет боцман и настороженно на них смотрит. — Ты хоть что-нибудь о крысёныше выяснил? — Это не «крысёныш», а Пуг… Пугало, короче! — придумывает ещё один вариант Модди и получает совсем уж фамильярный тычок в бок. — Ну не злись, я расшифровываю! Альцест едва глаза не вытаращивает, на такое непотребство глядя, но Модди как-то потрясающе всё равно на мнение боцмана, которого он уважает. Он увлечён — он так давно не ощущал себя настолько хорошо и спокойно хоть с кем-нибудь, что сейчас даже на самые ценные богатства он не променял бы своего… ну, нового знакомого? — Вот что это такое? — Модди показывает Альцесту лист, на котором нарисовано нечто непонятное, какой-то вытянутый круг. — Овал? — моргает тот с таким видом, словно сейчас кракена увидел. Мальчишка вдруг кивает и улыбается обрадованно. — Серьёзно? Так просто? — возмущается Модди и торжественно подписывает ещё одну букву. — Давай дальше, — командует он и смотрит на Альцеста, нервно поправляющего бороду. — Я потом всё расскажу. — Торопитесь, а то там команда от голода с ума сойдёт, — мрачно советует боцман и, бросив на них подозрительный взгляд, уходит. — Не бойся, это только на первый взгляд Альцест такой злюка, — улыбается Модди мальчишке. Тот фыркает: мол, с чего это ты взял, что я боюсь. — А в душе он просто душка, верь мне! «Пугало» беззвучно смеётся, и Модди ощущает вдруг тянущую печаль — ему кажется, что смех был бы у его нового знакомого просто замечательный, и жаль, что его услышать нельзя. Ему под нос суют лист — там изображена дверь, что он и озвучивает. — Пугод? — сопоставляет буквы он. Тот заторможенно, словно сомневаясь, кивает, и Модди вдруг догадывается: — Это не всё имя, да? Сократил? Тот разводит руками и показывает на часы, мол, сказали же, поторопиться. Модди огорчённо вздыхает, но не возражает — команда не начинала официальные приёмы пищи без капитана, только если он болел, к примеру. Это, может, и глупая традиция, но традиции нужно уважать. — Тебе бы одежды какой, — задумчиво выдаёт Модди, осматривая вскочившего Пугода, который буквально утопал в его рубахе. — Потом посмотрим, ткань у нас должна быть. Тот сверкает белозубой улыбкой и гордо выпрямляется, протягивает вдруг руку и смотрит так, будто ничего особенного и не происходит, будто это всё в порядке вещей — вот так появляться на пиратском судне и тут же попадать в каюту капитана, зарабатывая каким-то чудом его доверие и восхищение. — Штаны хоть натяни, — беззлобно поддевает его Модди, и тот слушается, пусть и строит гримасу недовольства. Когда они появляются на камбузе, команда тут же замолкает — и Модди давно, конечно, привык ко взглядам, ко вниманию, он же капитан, его это и не смущало никогда, но сейчас почему-то вызывает непонятную эмоцию. Может, потому, что все на Пугода смотрят, и все по-разному: кто-то с опаской, кто-то с осуждением, кто-то с интересом, а кто-то и вовсе с сочувствием. — Это Пугод, — спокойным голосом объясняет Модди и кладёт руку ему на плечо, демонстрируя собственное лояльное отношение. — Некоторое время он будет плавать с нами. Пираты переглядываются; Модди замечает усмешки и заговорщические взгляды — не иначе, спорили на судьбу мальчишки. — С этим будет проблема, — сладким голосом, будто издеваясь, тянет Жираф. — Потом расскажу. — Расскажешь, — кивает Модди и сажает Пугода рядом с собой. Тот недоумённо смотрит по сторонам, когда с обеих сторон ему протягивают руки. — Нео, начинай. Тот кивает понятливо и начинает свою молитву — это тоже традиция, потому что унять верующего пирата не мог никто, да и невежливо это как-то, в чужие отношения с Богом влезать, поэтому со временем просто вошло в привычку протягивать друг другу ладони и слушать слова Нео, полные благодарности. Жираф какое-то время ядом по этому поводу истекал, а потом перестал — примерно тогда же, когда поближе к Нео пересел. Ужин проходит в достаточно настороженной атмосфере, но разговоры мало-помалу разгораются, и пираты принимаются увлечённо обсуждать и планировать, пересказывать подобранные в порту сплетни и обсуждать, кто и как провёл свободное время. Модди привычно молчит, лишь иногда вставляя пару реплик и слов, больше слушает и удовлетворённо кивает, понимая, что дружественная атмосфера в команде не нарушена. — Пошли, — возникает за спиной Жираф, когда все потихоньку заканчивают есть. — Проблему обсудим. Модди послушно поднимается и оборачивается на Пугода. Тот смотрит прямо на него как-то жалобно, просяще, словно боится, что его вышвырнут. Жираф понимает эту паузу по-другому, хватает его за плечи и тащит за собой: — Не боись, не съедят твоего… — он запинается, замолкает на секунду. — Не съедят, короче, Пугода, не трусь. Модди со скрипом ему верит и выходит из камбуза, послушно за другом следуя. Они останавливаются у фальшборта — Жираф облокачивается на него и мирно спрашивает: — Куда ты хочешь его поселить? — В кубрик… — отвечает было Модди, но понимает вдруг, что Пугод, спящий рядом с пиратами, предприятие… сомнительное. Потому что не любят новичков на корабле, и ничего плохого они, может, и не сделают, но своим «посвящением» напугают пацана до приступа, да и с их безобидных разговоров Пугод мялся и краснел весь обед. — Чёрт. — Он самый, — с умным видом вздыхает Жираф и взрывается: — Тебе же Альцест сказал, хватит всех подбирать! Мы не пассажирское судно, мы пираты! Начнётся драка какая, и что твой Пугод делать будет? Я уверен, он меча в руках ни дня в своей жизни не держал! — Будет сидеть и не высовываться, значит, — буркает Модди. — Или сражаться научим. — А оно ему надо? Капитан, он аристократ, это в каждом движении видно! Просто романчиков начитался и к пиратам захотел, я уверен! — И что ты предлагаешь делать? — злится Модди. — В море его, как котёнка, утопить? — Высадить в ближайшем порту, денег дать, так уж и быть, и… — Нет, — твёрдо отрезает Модди, сам себе удивляясь. — Мы так не поступим. — Почему? — всплескивает руками Жираф. — Нам на корабле немой белоручка не нужен! — Клэша вы все одобрили! — Клэш не от хорошей жизни в море сбежал! Модди, ты подумай, пожалуйста, адекватно, что такому, как Пугод, светит рядом с такими, как мы! — Я подумаю, — кивает он серьёзно, а потом добавляет: — Я с вами в кубрике пока посплю. — Альцест не позволит, он тебе свою каюту уступит, вот увидишь, — хихикает Жираф и, поняв, что разговор окончен, подходит к мачте, ловко поднимаясь наверх, чтобы проверить такелажи, кажется. Модди оборачивается и собирается было вернуться в камбуз, но у самых дверей сталкивается с Пугодом. У него щёки — алые-алые, смутили его пираты вконец, видимо, наговорили всякого. — Привет, — зачем-то здоровается Модди. — Пойдём, одежду тебе в трюме поищем, вдруг что и найдётся. Пугод в улыбке расплывается, поближе к нему подходит и руку доверчиво протягивает — Модди сплетает их пальцы, смущаясь отчего-то, и тянет его на нижние палубы. Вообще-то, чёрта с два он бы позволил кому-нибудь ещё так себя вести — но таких, как Пугод, он ещё в принципе никогда не видел. Он какой-то… особенный очень, необычный, и взгляда такого выразительного Модди ни у кого не замечал — или, может, ни у кого до этого не желал понимать каждую эмоцию только по прищуру и зрачкам. А ещё Пугод ощущается очень… очень живым, настоящим и выдуманным одновременно, и он улыбается задорно, слушает внимательно и отвечает не словами, а языком тела и глазами, и это необычно, но так правильно и естественно, что у Модди получается с лёгкой душой наплевать на все условности и терять счёт времени, находясь рядом с Пугодом. Они действительно находят ему немного одежды, и Модди чувствует себя цепной собакой, потому что готов растерзать каждого, кто спускается в трюм по надуманным причинам, чтобы на Пугода посмотреть, видимо. Ну, или он просто параноик. — Спать будешь тут, — объявляет Модди, пока вещи первой необходимости собирает, чтобы переехать временно в кубрик — пользоваться каютой Альцеста он не собирается, он не гордый, поспит и со своей командой. Пугод, усевшийся в центре кровати, корчит недовольную гримасу, растерянно глядя на него. — Что? Тебе тут явно комфортнее будет, чем в кубрике, — оправдывается Модди и оказывается награждён закатыванием глаза. — Не понимаю твоей претензии, золотко. Пугод скрещивает руки на груди — то ли обижается, то ли закрывается, и чем Модди провинился, непонятно, но он улыбается только почему-то. Реакции Пугода на всё почти детские в своей яркости и искренности, и это, наверное, компенсация за то, что он немой. — Ещё вопросы есть? — глянув в окошко, где уже темнота сгущается, спрашивает Модди и, подумав, берёт одну из подушек. — Тебе и одной хватит, — подмигивает он, и Пугод вздыхает негромко, еле-еле слышно. — Мирных снов, — желает Модди и из своей каюты уходит, лопатками ощущая чужой зудящий и щекотливый взгляд. В кубрике его встречают чуточку смущённо, но уважительно; Модди обещает, что гостеприимством злоупотреблять не будет, и Секби отмахивается, мол, капитан, сам же говорили, что мы все — одна семья. Он засыпает достаточно быстро, успев, впрочем, прокрутить в голове неожиданное появление Пугода в его жизни, и это вызывает удивлённую улыбку — тот за ничтожно короткое время проник прямо под кожу, словно соревновался с кем-то, хотя и соперников такому чуду не существует во вселенной в принципе. Так проходит два дня — Модди отмахивается от увещеваний Жирафа, спорит с Альцестом, благодарит Нео, который его поддерживает, и почти каждую секунду времени рядом с Пугодом проводит: он потихоньку учится различать все оттенки его улыбки, а количество взглядов в словаре под названием «Пугод и методы общения с ним» переваливает за сотню. И самое удивительное — Модди не нужны слова, чтобы Пугода слышать. Он и так, кажется, понимает все его мысли и намерения, и не только по лицу, но и… просто так, словно каждый жест обрастает смыслом, каждый взмах ресниц начинает что-то значить, и Модди запоздало осознаёт, что он влюбляется — влюбляется в человека, который никогда не скажет ему «я тебя люблю», и не только потому, что это глупость была бы, но и потому, что он говорить даже не умеет. Ночью Модди предсказуемо не спится — он поднимается осторожно с гамака, выскальзывает из кубрика, надеясь, что никого не разбудил, и вскоре оказывается на верхней палубе, вздыхая в себя свежий морской бриз. Он надеется, что шелест волн его привычно убаюкает, но вместо этого видит на фальшборте Пугода. — Пугод! — окликает он его, и сердце вдруг тревогой обнимает. Он шагает ближе — замечает, что тонкие плечи дрожат почему-то, а мгновением позже тот оборачивается на него и улыбается печально. Каким-то седьмым чувством Модди понимает, что сейчас произойдёт — он рывок делает вперёд, шепчет оглушительное «стой!», но успевает коснуться только грубой ткани рубахи — Пугод, неосторожно покачнувшись, камнем летит вниз, в море, жадно чавкнувшее от принимаемого в себя тела. Он не раздумывает долго — перемахивает через фальшборт и прыгает следом, воздуха в лёгкие побольше набирая. Вода ласково его подхватывает, и Модди распахивает глаза, клянёт темноту, на чём свет стоит, плывёт глубже, шарится слепо в поисках Пугода — вытащить, его нужно срочно вытащить, достать на поверхность, он ведь… Он ведь не должен так глупо, по неосторожности погибнуть, он не должен потонуть! Воздуха становится всё меньше и меньше, а ладони так и не натыкаются на тело, бесполезно барахтаются в вязкой черноте, и Модди глушит отчаяние — он же найдёт, правда, он же обязательно его найдёт! Что-то касается его лица, но он не обращает на это внимание, усердно делает ещё один рывок, пусть и чувствует, что сил становится всё меньше, что они таят вместе с уверенностью в собственных силах. «Пожалуйста!» — вопит он про себя, непонятно к кому обращаясь. — «Пожалуйста…» Лёгкие судорожно сжимаются, когда что-то тянет его вверх, и Модди крутит головой в полнейшем недоумении — через секунду он выныривает. — Что за… — Дурак совсем! Умереть, что ли, захотел?! — возмущаются звонко сзади, и Модди хрипло шепчет вопросительно: — Пугод? — А ты кого-то ещё искал? — ворчливо откликается он, и удивление даже не пробует проснуться. — Сейчас, погоди, не тони, пожалуйста, — бормочет Пугод, и через мгновение Модди ловко поворачивают. Перед ним Пугод — самый настоящий, только кожа у него блестит в свете луны, а на лице чешуйки отражают её же сияние. И из всех вопросов, которые Модди мог бы задать, он спрашивает самый-самый дурацкий: — Можно тебя поцеловать? — Ты, вообще-то, уже, — хихикает Пугод и поясняет: — Там, на глубине. — А тут? Можно? — всё так же глупо уточняет он, и Пугод опережает его, целует первым, и губы у него солёные, прохладные, робкие и в то же время страстные очень, и Модди думает мимолётно, что он просто умер, а потому сейчас это и происходит, другой нормальной причины и не сыскать. — Модди, а хочешь… на берег красивый. Хочешь? — шёпотом спрашивает Пугод, разрывая поцелуй, и он кивает послушно, как болванчик. — Дыхание задержи тогда! Он и задерживает послушно, глаза только не закрывает, на Пугода глядя — красивого-красивого, с чешуйками на скулах и волосами золотистыми, которые в воде развеваются, как водоросли. Они оказываются на берегу через ничтожные пару минут, и только тогда до Модди полноценно доходит, что Пугод, вообще-то, разговаривает, у него вместо ног — хвост, а ещё он, на минуточку, недавно умер. — Давай, рассказывай, — требует он сразу же после того, как долго и многословно этим самым хвостом восхищается. — Всю подноготную. — Погоди, фокус покажу, — обещает Пугод и жмурится сосредоточенно. Его окутывает сияние — тоже жёлтое, само собой — и через мгновение тот самодовольно ногами шевелит. У Модди натурально отвисает челюсть, и, пока он, запинаясь от удивления, подбирает подходящие слова, Пугод бессовестно смеётся, а потом опережает его и объясняет: — Я русалка. Точнее, русал. От рождения, — Модди даже не пробует уложить это знание в голове, просто кивает, принимая к сведению. — Ну и, сам понимаешь, в море скучно и тоскливо, я за все свои зимы успел облазить всю Атлантиду и понял, что у вас, у людей, интереснее. — А я бы вот душу продал, чтобы Атлантиду твою посмотреть, — вставляет Модди, и Пугод хихикает. — Душу не надо продавать, я потом придумаю, как бы тебе её показать, — щедро обещает он и подползает к нему поближе, словно каждый сантиметр расстояния между ними его раздражает. — Так вот, начал я наблюдать за кораблями. И так вышло, что ты мне понравился. — Я? — удивляется Модди, и Пугод улыбается, придвигаясь так, чтобы касаться бедром бедра. — Ты, Модди, ты. У тебя голос громкий и красивый, а ещё ты пахнешь вкусно. Модди воровато к себе принюхивается — пахнет только водорослями и солёным морем. Пугод, заметив это действие, хихикает, но продолжает: — Вот наблюдал я за вами, наблюдал, а потом вы в бурю встряли. И ты тонул. — Так это ты! — восклицает Модди. — Это не чудо было, это ты, да? — Я, — кивает Пугод самодовольно и уж совсем прижимается к нему. — Мы, русалки, если очень надо, с морем умеем договариваться. — Ладно, это я понял. — Модди осторожно приобнимает его за плечи. — А как ты из русала человеком стал? — Понимаешь, море — это как клетка, — издалека начинает Пугод. — Это весело и забавно, когда тебе десять, двадцать, пятьдесят зим. А потом… — он машет рукой. — В общем, мне хотелось ходить. Очень. Ну и ты… — А я — что? — щурится Модди. — А в тебя я влюбился, — просто поясняет Пугод. — Только русалка с человеком вместе быть не может. Разные среды обитания. Пугод вздыхает громко, кладёт вдруг голову ему на плечо. — Я рождён плавать, и ходить я никак бы не научился. Но… — Но? — У нас магия есть. Такая, тёмная, но действенная, — он закусывает губу. — И я обратился к Урсуле. Это… ну, ведьма местного разлива. — Голос на ноги? — догадывается Модди. — Поэтому ты говорить не мог, да? — Да, — кивает Пугод. — Только у неё условие было. Если за три дня ты меня не полюбишь в ответ, я превращусь в морскую пену, — он уставляется на серебряные волны. — Ну, или я мог бы тебя убить, тогда бы просто назад русалом стал. — Как-то… жестоко, — ёжится Модди и осторожным жестом ерошит Пугоду влажные волосы. — Жестоко, — соглашается он. — И я готовился умереть, но тут вмешался ты. — Я только чудом тогда не спал, — признаётся Модди и обнимает Пугода, притягивает его в себе так, чтобы он устроился у него на коленях и возвышался над ним, как величественная статуя, которой поклоняться надо. — Знаешь, у нас есть легенда, что если кто-то из людей полюбит одного из нас больше отца и матери, больше себя самого, разделит сердце и помыслы — тогда душа русалки станет бессмертной, и она сможет обращаться в человека. Модди слушает его, как заворожённый, даже рот приоткрывает, и Пугод хихикает, улыбается с его выражения лица и торжественно целует в нос. — Ну и вот, — легкомысленно заканчивает он, словно сказку на ночь рассказал. — Дальше ты всё знаешь. — Ты не всё рассказал, — прищуривается Модди, чмокнув его ласково в щёку. — Как тебя зовут? По-настоящему, целиком. — О-о-о! — многозначительно тянет Пугод и прокашливается, принимая торжественное выражение лица. — Знай же, глупый человечишка, своё счастье, ибо выпала тебе доля знать меня, невероятного Пугодиолана-маррис-дара, именуемого также Сиятельным латринно, что в переводе на ваш глуполюдской язык означает… — Издеваешься? — смеётся Модди. — А что, у вас, у людей, закон есть, что над тобой издеваться нельзя? — деланно возмущается Пугод. — Так вот, внемли, ведь перед тобой Святейший коралл водных равнин, Жемчужина долин водопадов и… Модди не дослушивает — он целует свой «святейший коралл», снимая его высокопарные речи с губ, и тот даже сопротивляться не пробует — тут же за шею обвивает, льнёт поближе, прижимается и смеяться умудряется даже в поцелуй. И всё-таки Модди был прав. Смех у Пугода и впрямь замечательный.