Грёзы

***

Саша сам этого захотел. Миша же отказывался до последнего. Блять, да какой секс, о чём речь, если Саша с каждым вздохом выхаркивает лёгкие, а Миша боится лишний раз к нему прикоснуться, чтобы не оставить на бледной коже синяки. Это начиналось настолько незаметно, настолько незначительно. Возможно, если бы оно не растянулось на столетие, ловко отвлекая его внимание более насущными вопросами, а развилось за десятилетие, Миша забил бы тревогу раньше. Лёгкое недомогание, кашель с одышкой, долгий сон и трудные подъёмы. Саша всегда вставал с трудом и легко заболевал, что здесь могло быть настораживающего? Но это уже начинало становиться чересчур. Его движения были такие утомлённые и вялые, словно он уже целый день пробыл на ногах, а не сделал простейшее усилие, чтобы встать с кровати. Саша стал всё чаще ложиться к Мишиному боку, лениво отказывался вставать по утрам и долго дремал на его плече, пока Миша размеренно гладил его по спине. Чуть позже Мише всё-таки удавалось сонного Сашу растолкать и увести подышать на улицу, – нельзя же всю неделю дома сидеть. Слушая его недовольное кряхтение, сопровождающее каждый шаг, Миша ехидно подшучивал, что Саша наконец догоняет свой ментальный возраст, начиная по-старчески разваливаться по частям. Придурок. Саша довольно быстро начал бледнеть. Расцветающие алым щёки, словно снегири на зимнем снегу. На его коже всегда так легко оставались багряные следы засосов, а очаровательное смущение не могло оставаться Мишей незамеченным. Внезапная потеря этого ощущалась им как никогда остро. Залёгшие подглазины – следы усталости от бесконечной волокиты. Работы становилось всё больше, им всем в этот век приходилось нелегко. Чёрные-чёрные мешки под глазами, они проворно увлекали внимание от посеревших губ. Саша будто и не отдыхал вовсе, а взгляд его поплывший, словно смогом затянутый, часто мог не удерживать прямой контакт. Миша сам не заметил, как руки всё чаще начали тянуться к сигаретам. Саша блекнул, сливаясь с серым пейзажем ранне-весеннего Петербурга. Словно растворялся в нём, теряясь в тени разбитых плит и замерших в тревоге зданий. Кожа была настолько тонкой, что на ней легко прослеживались раскидистые ветви вен, а от касаний оставались фиолетовые синяки, будто от сильного сжатия или удара. Вначале казалось, что он, – по старой детской неуклюжести, – сам того не замечая, ударялся о мебель или дверные косяки. Саша не помнил, а под пальцами Миши упругие бёдра уже наливались тёмными пятнами синяков. Это ни могло не пугать – и Мишу пугало. Так бережно держал Сашу в своих руках, он, наверное, только в самом начале их отношений или в годы восстановления после блокады. В последние десятилетия всё стало хуже. В том, чтобы делать вид, будто ничего не происходит, они оба были искусными мастаками. Ведь если не упоминать беду всуе, то она будто не станет реальна, правда? Миша боялся обличить происходящее в слова; Саша же хотел пожить в спокойствии, не вспоминая о своей судьбе каждый раз, как ловит от коллег такие жалостливые взгляды, словно его уже похоронили. Миша не помнил когда стал настолько суеверным, но иногда ему очень сильно хотелось постучать по дереву и сплюнуть куда-то через плечо. Вместо этого он предпочитал продолжать молиться по несколько раз в день, как делал и долгие столетия до этого. Забавно. Миша всю жизнь молился за себя родимого (не считая свою бедную и несломленную страну), но с появлением в его жизни Саши – молился только за него. Дав им пережить двадцатый век, больше Бог на молитвы не отвечал. Уровень океана поднимался, Нева выходила из берегов. Все Мишины усилия по удержанию ситуации под контролем, упирались как в стену о человеческие возможности. Невозможно бежать вперёд прогресса – людской ресурс был не вечен, технологии ограничены малым для этого века знанием, и с этим ничего нельзя было поделать. Миша не хотел бы, чтобы знания специалисты получали на основе ушедшего под воду Петербурга, но иногда ему казалось, что он требовал от человечества невозможного. Он пытался сам решать глобальные проблемы сохранения одного из важнейших и любимых городов страны. Параллельно ругался со всем правительством, тиранил инженеров и подрядчиков, доставал с самых невозможных департаментов средства, а ещё урезал бюджеты других федеральных округов. Он полностью сосредоточился на работе, ушёл в неё с головой и сидел в своём кабинете допоздна, появляясь дома к ночи, – у него всегда был один способ борьбы со стрессом. Делать хоть что-то, давало чувство контроля над ситуацией, будто предоставляло шанс успеть исправить до того момента, как всё дойдёт до точки невозврата. Но пока он загонял себя до изнеможения, не давая захватить мысли отчаянию – новая проблема подкралась оттуда, откуда Миша больше всего её не ждал – из дома. В отличие от Миши, Саша настолько в его успехе уверен не был. Для него, Миша пытался бороться с самой природой, с бесчувственной стихией – неуправляемой и беспощадной. Со своей меланхолично-пессимистичной стороны, Саша предпочитал как можно быстрее свыкнуться с мыслью, что делать это что-то, уже просто не имело смысла. Всё было предрешено ещё в тот момент, как незыблемый Пётр Алексеевич возвёл город, утопающий в своём заливе. Саша всегда был неразрывно близок с ледяной водой, заливающейся в лёгкие, однажды этого ожидать следовало. Может если бы он принял эту неизбежность сразу, ему было бы не настолько больно видеть, как сейчас усилия не увенчаются успехом. Но это же Миша. Впадать в отчаяние он отказывался принципиально и категорически. Каким бы невозможным успех ни был, он всегда добивался своего – история их страны была тому явным подтверждением. Мишина уверенность в своих силах в каком-то смысле даже злила. Что Миша не может просто признать неизбежность их положения и провести последние дни с Сашей вместе – тоже. Саша не знал, сколько ему осталось и не мог рассчитать прогнозы, но в этот момент ему нужно было не чудо и не Москва, бьющийся головой о кирпичную стену, от невозможности прыгнуть выше головы. Саше нужен был Миша. Рядом. А не в душном рабочем кабинете на девяностом этаже своей башни Федерации, упахивающийся до беспамятства ради ускользающих сквозь пальцы иллюзий, и тратящий свои силы не на то. Саше так до слёз сильно не хватало его в этот момент. Миша обрубал каждую попытку пролезть рукой ему под майку или потереться о себя, усевшись сверху. Уговаривал, останавливал, стоял на своём с ледяной твёрдостью в словах и суровостью во взгляде (которые Саша так сильно ненавидел). Миша знал, что если они начнут, как сложно им будет друг от друга оторваться, и не видел смысла ещё больше распалять, дразнить и не давать желаемого. Спустя какое-то время столь очевидного игнорирования, Саша начал всерьёз опасаться, что Мишу он больше не привлекает. Ну, конечно. Ставший ещё худее обычного, потухший и бледный, как сама смерть, чахоточно закашливающийся на каждом шагу и харкающийся желчью, за неимением воды, которую можно выплюнуть. Кого такое может привлекать? Размышляя об этом чуть дольше пары тревожных секунд, Саша начинал осознавать, что только лишний раз себя накручивает. Это же очевидные глупости, просто надумки. Это Миша. Его Миша. Он всё так же ласково целует при встрече и перед сном, не желая переставать касаться бледных губ. Обнимает при любой возможности, сидит с ним всю ночь и поглаживает по спине, когда дышать становится невыносимо. Он всё так же смотрел на Сашу взглядом полным бесконечной любви и обожания, как на самое важное, самое драгоценное, что у него есть. Допускать о Мише такие мысли после всего того, что он для Саши делал, было не просто кощунственным, а отвратительным и ужасно несправедливым. Со своей стороны, Миша просто не мог поступать иначе. В его руках Саша ощущался таким хрупким, таким фарфоровым. Навредить ему или сделать хуже, чем уже есть, он боялся больше всего на свете. Да Миша бы сам себя не простил, если бы своими неосторожными действиями приблизил ухудшение его состояния, которое и без того прогрессировало чересчур стремительно. Саша у него и так ходил ни живой, ни мёртвый – глухо закашливался по несколько раз за ночь, тут же судорожно переворачиваясь на бок, словно страшась захлебнуться собственной слюной. Миша открыл в себе способность спать, – скорее дремать, – с удивительной чуткостью, всегда прислушиваясь к хриплому дыханию по правую руку. Если дыхания он вдруг не ощущал, то подрывался на кровати в холодном поту, проверяя Сашину вздымающуюся грудь. Но как Мише спокойнее всего спится с Сашей, так и Саше спалось спокойнее рядом с ним. Его сон был прерывистым, тревожным, но был. Он действительно спал, что нынче для него было огромной роскошью. С ним Саша не боялся закрывать глаза и видеть сны. Доверял всего себя, свою слабость, в его надежные, лишающие страха руки. Время спустя, Миша начал догадываться, что Саша наверняка просто боялся засыпать один. Это был очевидный вывод исходя из обстоятельств, но Саша не мог произнести вслух то, насколько сильно он страшился уйти во сне. Или то, что его последнее воспоминание будет не о Мише, который перед сном целует его в губы и ласково гладит по щеке. Они с Мишей этот страх делили на двоих так же, как все эти столетия делили свою квартиру, свою постель, свои воспоминания и свою жизнь. Проводить время в Москве, пока Саша медленно гаснул в Питере и терял сознание от попыток заварить себе чай, – как Мише почему-то фантазировалось, – становилось для него персональным кошмаром, похлеще всех его личных воспоминаний вместе взятых. Миша убедил Сашу перебраться к нему в Москву, – хотя скорее заставил, не чувствуя за это ни угрызений совести, ни жалости за грубый тон. Можно сказать, мнения не спросил, не принимая на слух споров и возражений. Наверное, впервые в жизни он к Саше и его желаниям не прислушивался и, видимо, Саша всё-таки увидел что-то в его мрачном выражении лица, раз в итоге не нашёл в себе желания противиться. Или же не нашёл банальных сил. Это не мешало Саше обижаться, не мешало раздражаться. Пусть так. Пусть лучше злится, не открывает дверь соседней комнаты и игнорирует звонки в течение дня из чистой вредности, но будет достаточно близко, чтобы Миша не боялся закрывать глаза, и достаточно далеко, чтобы не боялся причинить вред. В один воскресный день, который Мише почему-то казался самым солнечным из тех, что они встретили в Москве, Саша подошёл к нему спокойнее обычного. Незаметно переминая холодные ладони, выдающие его неловкость с головой; истощённый болезнью, но с такой твёрдостью в каждом своём шаге, какой Миша не видал в его поступи уже давно. Впервые за долгое время его плечи были вольно расправлены, а спина – пряма. Он поднял на Мишу свои невероятные и преисполненные решимостью глаза, блестящие то ли от яркого света, то ли от чего-то более эфемерного, – у Миши в последнее время тоже глаза мокро щипались, – и произнёс то, что расставило всё на свои места. – Неужели ты не хочешь запомнить? Вопрос – словно удар поддых. То, о чём Миша старался не думать, не осознавать. Как чувствуется кожа Саши под его руками, как он доверчиво изгибается навстречу, как целует, едва сминая губы, и тянется к нему всем своим нутром. Миша хочет. Миша очень сильно хочет это помнить. Он не хочет забывать. – Саш, я не мо– – Пока я ещё чувствую себя способным это вынести, – перебивает Саша на полуслове, – Пока я ещё в здравой памяти. Пожалуйста, – его глаза полны уверенности в своём решении, но голос под конец фразы всё равно болезненно дрогает, – Мне с каждым днём будет становиться хуже, мы оба прекрасно это знаем. Другого шанса уже не будет. Не будет. Шанса не будет и Саши тоже уже не будет. – Миш, я не сломаюсь, – кинул он решающий аргумент и недовольно схмурил брови, твёрдо стоя на своём. У Миши по этому поводу оставались сомнения до последнего. Когда он опускает глупо посмеивающегося Сашу на кровать, осторожно придерживая его под спину, простыня ощущается мягкой, почти шёлковой. Ничего особенного или необычного в ней не было, – они множество раз делили сон на этой простыне, – но в этот самый момент особенным казалась любая незначительная деталь. Мише так ярко виделись парящие в воздухе пылинки, подсвечивающиеся в лучах вечернего солнца. Оно тепло ложилось на Сашину кожу, делая его по-родному живее и румянее обычного. Почему-то пахло ромашкой, чистотой и порошком для стирки – врезалось в память напрочь. Миша больше никогда не сможет видеть чёртовы ромашки. А Саша с чего-то улыбался. Тихонько фыркал от щекотных касаний так счастливо, словно они просто и обыденно дурачились в своей постели, игриво покусывая друг друга и срывая кроткие поцелуи с губ. Миша не мог понять, с чего он так забавляется. Внутри Миши был полный беспорядок и чистый страх. Но даже он разбивался вдребезги, когда Саша ласково накрыл ладонями его тёплые щёки, притягивая ближе. Миша даже не догадывался, с каким трудом Саша сейчас давит в себе эмоции, чтобы казаться невозмутимым. Он не хочет, чтобы они запомнили их последний раз настолько разбитым и уничтожено трагичным. Будто их отношения оплакивающим. Господи, их последний раз. Миша бережно подтягивает к нему все подушки, которые только попались под руку. Устраивает Сашу в их окружении, словно в большом гнезде, и подкладывает одну под Сашину шею, чтобы он совсем немного приподнялся и не закашливался лёжа на спине. Мише думалось, что он должен сделать всё от себя зависящее, чтобы Саше было максимально комфортно в этот момент. Миша с какой-то непривычной для себя кроткостью во взгляде, нерешительно поглаживал бледную щёку, никак не решаясь тесно приникнуть к Сашиным губам. Заворожённо разглядывал его, вникая в малейшие изменения в выражении лица. Видно всё ещё пытался найти в глазах Саши желание прекратить. – Если тебе будет больно или вдруг станет плохо, сразу скажи мне, иначе– – Ты остановишься. Я помню, – Саша ласково притирается к его ладони, тихонько утыкаясь в неё носом, – Ты не сделаешь мне больно, – произнёс он, кидая полный доверия взгляд из под полуприкрытых век. Никогда не сделает. Физически на это не способен – они оба это знают. Миша кивает как-то неосознанно и, почему-то, ловит лёгкое, совсем эфемерное дежавю. Кажется, с их губ однажды эти слова уже срывались. В тот день, когда Миша в самый-самый первый раз пришёл в покои Александра, чтобы остаться в них до самого утра. Саша тянет руки к Мишиной шее, привычно помогая ему стянуть футболку. Ледяные пальцы невольно скользят по голой коже, вызывая по телу сбивчатую дрожь. Саша любил Мишу раздевать. Было что-то по-особенному сакральное в том, как Миша оставался для него полностью раскрытым, обнажённым, доверчиво смиренным. Миша вытаскивает расстрёпанную макушку из ворота футболки и легонько мотает головой, чтобы смахнуть с глаз мешающие пряди. Саша с тихим блаженством обводит его широкие плечи, чувствуя, насколько же сильно они напряжены. Миша весь словно натянутая струна, готовая в любой момент сорваться, и, к сожалению, не в том самом горячем смысле. Саша заскользил кончиками пальцев ниже, стараясь изо всех сил расслабить его неспешными прикосновениями. Поглаживая кожу рядом с золотым крестом, он опускает ладони на тёплую грудь, ощущая, как глубоко она вздымается от тяжёлого дыхания. Миша, не отрываясь, провожал взглядом каждое его движение. Он накрыл своей большой ладонью Сашину руку, бережно прижимая её к себе. Под ней, гулко отбивало ритм, заходящееся в тревоге сердце. К губам друг друга они тянутся одновременно. Расположившись между Сашиных разведённых ног, Миша мягко опускается сверху, ведомый его касаниями. Удерживая свой вес, чтобы не давить и не зажимать, Миша делал исключительно то, куда направляли его Сашины руки. Он хотел, чтобы Саша чувствовал, что ситуация под его контролем и что он в любой момент сможет это прекратить, если передумает. Но Саша не передумает. Он с томящим удовольствием отвечал на ласкающие поцелуи, всё больше погружающие его в беспамятство. Сознание привычно туманилось, мысли уплывали, оставляя место только безграничному покою, – с Мишей, почему-то, волноваться никогда не получалось. Прижимаясь лбами, они то и дело сталкивались носами, когда нежно притирались к щекам друг друга, и в этот момент никакой тревоги в душе и в помине не было. Их языки едва соприкоснулись, когда они играюче прихватили губы друг друга, вдумчиво их сминая. Это совсем не было похоже на прелюдию к сексу – в их движениях не отзывалось никакой страсти или нетерпеливого желания скорее войти в жаркое нутро стоящим членом. В них была только глубокая, искренняя любовь, – та самая фундаментальная, которая веками воспевается во всех художественных произведениях; которая даёт опору, удерживает в самые тяжёлые времена и напоминает, как дышать. И в этот момент, это было гораздо интимнее чем самые мокрые и жаркие вылизывания с пошлыми стенаниями. Желание показать свои чувства, раскрыть всего себя, было всеобъемлющим. Миша зарывается пальцами в тёмные кудри, поглаживающе убирая их со лба. Невесомо касается уголка изнеженных серых губ, скользя влажными поцелуями вниз по Сашиному лицу. Дыхание сбивается, хрипит. Саша запрокидывает голову, подставляя доверчиво открытую шею. Миша вопросительно заглядывает в его полуприкрытые глаза, всем телом чувствуя, как Саша содрогается, пытаясь не дать прорваться изо рта сиплому кашлю. Но Саша на это лишь мотает головой и чуть выгибается, направляя Мишины руки продолжать. Неуверенно спрятав лицо в Сашиной шее, Миша беспомощно сопит в неё, давая себе всего одну секунду передышки. Саша не должен видеть, как его лицо всего на мгновение столь явно омрачается. Но Саша будто нутром почувствовал, как переминулось Мишино сердцебиение. Тонкая ладонь невесомо легла на светлый загривок, легонько его оглаживая. Саша успокаивал его, держал в своих руках. Но это не Миша сейчас был тем, кого следовало бы жалеть. Мишины губы подались вниз, совсем едва прихватывая кожу у ворота пижамной кофты. Саша ахнул, когда вслед за этим, по исхудавшим бокам прошлись Мишины руки, пробираясь под одежду. Его грудь как-то слишком неожиданно-резко вскинулась от соприкосновения кожи к коже. Мишина ладонь скользнула Саше под спину, надёжно её придерживая. Саша словно сам не ожидал своей бурной реакции на самую простую, скромную ласку. Это было привычно, по-родному, правильно, но из-за того, как давно Саша не ощущал её столь интимно и завораживающе медленно, изнутри против воли рвалась дрожь, и тело легонько потряхивало от предвкушения. Миша чуть задрал кофту, размеренно потирая большим пальцем ореол его груди. Саша плохо помнит, когда они в последний раз начинали секс настолько неспешно. Они медленно упивались друг другом, растягивая прикосновения так неторопливо, словно впереди у них была не одна ночь, а всё время мира (хоть это и было далеко не так). Мишины губы обрелись на животе и влажно двинулись выше. Он невольно пробрался расстрёпанной макушкой под полы кофты, скрываясь под ней носом, и Саша умильно прыснул, щекотно ёжась, когда горячий язык коснулся обласканной груди. Миша подул на влажную кожу и против воли расплылся в улыбке, чувствуя, как благодаря ему Саша всё больше сотрясается от смеха. – Что ты делаешь? – фырчит он. Присобирая простынь, играюче водя по ней ступнями, словно наслаждаясь мягкостью перины, Сашины ноги согнулись в коленях, приникая к Мишиному телу, и тот с удовольствием обхватил их руками, сминая в ладонях бёдра. – Веселю тебя, – просто отвечает Миша, неразборчиво бубня куда-то в Сашину грудь. Целуя промежутки между рёбрами, что стали так жутко проглядываться под тонкой кожей, кончик Мишиного носа невесомо касался разнеженного Саши, заставляя того тяжело дышать со свистящим прихрипыванием. – Зачем? Миша легонько жмёт плечами. Сашин голос отражался где-то в мыслях, расходясь звучным эхом и задерживаясь в памяти. – Я люблю слышать твой смех. Тихо, иногда наигранно и, зачастую, с приличием прикрывая рот ладонью, Сашин смех в высшем свете никогда не был тем, что слышал от него Миша в своих объятиях. Сашу, на самом деле, было так легко рассмешить, если знать за какие ниточки тянуть. И Миша знал это в совершенстве, порой заставляя Сашу смеяться так сильно, что он икал, забывая обо всех приличиях, и даже вежливости. Под градусом развеселить его было ещё проще. Саша никогда не признается, но в таком состоянии его выносили даже самые отстойные шутки про хуи, от которых на трезвую голову он бы только осуждающе закатил глаза. Но и в ответ никто не мог рассмешить Мишу сильнее, чем это делал Саша. Сказав всего пару слов, изощрённо подколов, язвительно сыронизировав или просто недоумённо нахмурив брови в раздражении. Саша был очень смешной, когда дулся или показательно отворачивался, задирая нос. И Миша каждый раз, как в первый любил то, как несдержанно звучит полный счастья Сашин голос, его улыбка и прищуренные глаза до едва заметных складочек в уголках. Тут же приникнув к вздымающемуся животу, Миша вдруг останавливается, не продолжая дорожку поцелуев вниз. Туда, куда Саше больше всего хотелось, где возбуждение давило на него своим жарким, тянущим узлом. Саша нетерпеливо ёрзает, сходя с ума от того, насколько Мишины касания были изводящими и невинными. Сашины пальцы с недовольством вплетаются в светлые волосы и с нажимом тянут их, желая обратить на себя внимание. Его голос хнычущий, просящий, даже требующий, но Миша лишь нежно улыбается, продолжая движения языком по мягкой коже. Его руки оглаживали бёдра, проходясь большой ладонью от острой коленки до самого зада, что Миша с наслаждением наминал каждый раз, как только до него дотягивался. Боже, эти бёдра сводили Мишу с ума столько веков, сколько он имел честь держать их в своих руках. Сколько раз он на людях бесстыдно залипал на Сашу в деловых брюках с высокой посадкой, что так подчёркивали талию – не сосчитать. Иногда он еле сдерживал себя, чтобы игриво не шлёпнуть его по заду, вызывая этим возмущённый писк (всё-таки вряд ли другие главы федеральных округов, присутствующие на собрании, его бы поняли). Миша привстал, отпрянул, но только для того, чтобы стянуть с Саши пижамные штаны. Длинные, изящные ноги выскользнули из них, призывно раздвигаясь, и Миша, наконец-то, плотно приник, накрывая губами окрепший член, скрытый под тонкой тканью белья. Сашу от желанного, обжигающего давления, выгибает с задушенным хрипом. Он хватается дрожащими пальцами за простыню, едва удерживаясь, чтобы не поддаться бёдрами навстречу. Миша успокаивающе потирает круговыми движениями его тазобедренные кости, продолжая ласкающе опалять жарким дыханием головку члена. Мишин собственный стояк ныл, натягивая ткань белья, но Миша о нём напрочь позабыл, желая в этот момент только одного – заласкать Сашу до беспамятства, даже если сам он просит от него другого. Миша приоткрыл рот, влажно скользя языком по Сашиной эрекции, чуть посасывая её губами. Ткань белья тут же потемнела под обилием слюны, и Саша вскинулся напряжёнными бёдрами, против воли зажимая ляжками Мишину голову. Тот вряд ли на это обиделся, судя по довольному мычанию и безостановочно изводящему движению юркого языка. – Миша, Миш-ах..! Ну пожалуйста… – простыня, зажатая меж пальцами глухо натягивалась, вторая рука всё так же хваталась за Мишины волосы, ища хоть что-то заземляющее, за что можно было зацепиться в этом беспорядке. Миша поднимает на Сашу свой бесстыжий взгляд прищуренных в довольстве глаз и крепко удерживает извивающийся таз на месте, перехватив Сашу за талию. – Дай мне тобой насладиться, – подмигивает он, ласково притеревшись щекой к нежной коже внутренней стороны Сашиного бёдра. Сказано это было игриво, даже как-то повелительно, но Саша вдруг так ясно разглядел в этом что-то более личное и робкое. Расслышал в мягком, бархатистом тоне надрыв, которого там, возможно, и не было даже, но Саша так хорошо его почувствовал всем своим нутром. Он знал, что стояло за этими словами, что скрывалось в глубине Мишиных бездонных, голубых глаз. Потому что… Мише страшно думать, что он может себе позволить это в самый-самый последний раз. И Саша это понимает; а потому кивает, разрешая Мише продолжать. Его ноги раздвинулись, давая тому полную свободу. Ступни скользнули по Мишиной обнажённой коже, невесомо касаясь его боков. Миша прижался губами к нижней части живота. Его пальцы двинулись по бёдрам, пробираясь под резинку нижнего белья. Сминая и присобирая его с боков, задерживаясь на них слишком нескончаемо протяжно. Он раздевал Сашу неспешно, заворожённо, как, наверное, раскрывают самый желанный и дорогой подарок. Миша так обыденно стягивает с Сашиных ног измокшее в слюне и предъэякуляте бельё. Не было в их любви чего-то более привычного, чем обнажение друг перед другом души и тела. Он нависает над Сашей, чтобы всего на секунду окинуть его взглядом – раскрасневшегося, распростёртого и для него единственного, – всегда только для него. Оставшись в одной задранной до груди трикотажной кофте, Саша неуютно ёжится, подрагивая на холодном воздухе. По его телу бегут мурашки. – Холодно, – тихонько поясняет он, даря Мише крохотную улыбку. – Не снимай кофту. Саша отчаянно мотает головой, заставляя кудряшки мягко биться по щекам. – Я хочу тебя чувствовать. От этого трогательного признания в груди болезненно щемит. Миша бережно помогает ему раздеться, оставаясь перед собой полностью нагим, раскрытым, как на ладони. Саша совершенно непривычно для себя зажимается, чувствуя неловкость. А он никогда не был неловким, если дело касалось Миши и их постели. Миша, вероятно, легко читает Сашин дискомфорт по тому, как он отводит взгляд куда-то в сторону. Саша знает, что он сейчас в своём не самом лучшем виде. Его тело с каждым днём походило на что-то больное, неживое – бледнело, синело и истощалось, словно уже утягивало его на речное дно. Он не тешил себя мыслью, что выглядит так же хорошо, как, хотя бы, пару лет назад. Но вот Мишин заворожённый взгляд, кажется, с тех пор не изменился ни на толику. И как бы Саша не зажимался, он всё равно позволяет тесно к себе прижаться. И тогда Миша приникает к Сашиному лбу своим, потираясь о кончик его носа и выдыхает тихое, почти сокровенное: – Я хочу тебя любым, ты же знаешь. Саша знает. Сердце от этого осознания заходится в нездорово бешеном ритме, успокаивая надуманные тревоги, которые он снова сам себе нервно докрутил. Чтобы хоть как-то унять его дрожь, Миша надёжно укрывает их одеялом до самых плеч. Скрывает от всего света в их личном, небольшом мирке. Миша не знает кто выдумал то, что в темноте и под одеялом трахаются только целомудренные и зашоренные. Было что-то по-настоящему сокровенное в том, как они оставались во мраке только друг для друга. Терялись в ощущениях, чувствах и сбитом дыхании, не разбирая где чьё. Они были за гранью реальности, спрятанные от враждебного мира, и в этот момент только лишь один Господь был их любви свидетелем. Он повёл плечами и от их ширины казалось, что Миша окутал Сашу, закрывая со всех сторон. Это было приятно, успокаивающе. От него исходил жар, почти лихорадочный, может ненормальный, но Саше в его руках было очень и очень хорошо. Он прижался к Мише близко-близко, согреваясь об его крепкую грудь. Саша так быстро замерзал. Вечно укутанный в несколько слоёв одежды, его руки не переставали мелко подрагивать, как и сейчас коченея, и не сгибаясь от холода. А может это он так застыл от нетерпения? Миша целовал его и поцелуй этот, уже откровенно затягивался. Проникая языком в Сашин рот, он с упоением ласкал его, не переставая делать это даже на мгновение. Миша словно оттягивал момент, никак не решаясь приступить к чему-то большему. А может и банально не мог найти сил прекратить. Переставать целовать Сашу для него всегда приравнивалось к богохульству. Мише не было ничего дороже. Сашины губы приносили покой, лишали боли, отрезвляли. Только прикоснувшись к виску, что сдавливала тяжесть, тут же забирали её с собой. Ну не чудо ли? Не удерживая даже лёгкую интенсивность, стараясь изо всех сил поспеть за Мишиным темпом, Саша спотыкался в собственном дыхании. Не успевая дышать или отстраняться, чтобы набрать в грудь воздух, он совершенно по глупому начал задыхаться. Словно неопытный девственник, непонимающий куда девать язык или как поворачивать голову, чтобы не сталкиваться носами и зубами. Чувствуя лёгкое головокружение, Саша решительно берёт Мишу за щеки, отстраняя от себя. Вид того был откровенно загнанным, словно опешившим от того, как резко его выдернули из мира ощущений. Миша потеряно слизывает с губ оставшуюся на ней слюну. – Давай, – сипло произносит Саша, твёрдо всматриваясь в Мишин широко распахнутый, осоловелый взгляд. Едва выровненное дыхание кажется хрипящим. Миша, пытаясь вновь прийти в себя и вернуть украденное Сашиными губами самообладание, теряется в туманящих раздумьях всего на пару мгновений, прежде чем берёт себя в руки и решает сменить позу. Он переворачивается, направляя Сашу и помогая ему усесться сверху. Миша откинулся на спинку кровати. Подушка под спиной удерживала его в полусидячем положении, чтобы у Саши была опора, и тот невольно слёг на Мишу, потянувшись за его теплом. Золотой крест остался зажатым меж их тел, холодя грудь. Миша любил чувствовать тяжесть тела Саши на себе, он упивался им, даже несмотря на то, что оно стало ощутимо легче. Настолько, что казалось его одним касанием могло переломить. Мишины руки успокаивающе поглаживали спину, проходясь кончиками пальцев по выпирающей линии позвонков. Саша повёл плечами, расправляя их, и, оказавшись абсолютно нагим на холодном воздухе, его болезно затрясло. Серое, бесцветное небо виднелось из полуприкрытых штор. Саша ещё так меланхолично подумал краем сознания, что погибать, когда улицы Петербурга полны промозглого ветра, задувающего между разваливающихся зданий и уныния оставшихся в городе людей, даже по поэтичному красиво. Он очень сильно жалел только об одном – что из их окна сейчас виднеются башни стеклянных московских высоток, бликующих лучами едва виднеющегося меж туч солнца. Саша очень сильно не хотел смотреть в окно. Он вздрагивает, когда на его плечи мягко ложится кофта. Миша накинул свою, спортивную, что словно специально оказалась от них неподалёку. Тёмные ресницы нежно трепещут от благодарности. Саша испускает низкий, удовлетворённый вздох, чуть прихватывая ткань у груди, чтобы она не спала. Миша обвивает его, крепко прижав к себе. От этой тесноты они оба тихонько стонут, когда возбуждение наконец получает хоть какую-то стимуляцию. Мишина ладонь обретается под полами кофты, размеренно массируя круговыми движениями поясницу, а вторая сминает Сашино бедро, чуть растирая кожу, чтобы согнать мурашки. – Сейчас согреем тебя, – раздаётся почти на грани слышимости. Саша растроганно убирает с его лба чёлку и жмётся к нему губам, – прямо меж сведённых бровей, не желая больше видеть на них хмурость. Только не сегодня. Губы скользят ниже по переносице, и Миша довольно подставляет лицо под его мягкие поцелуи, падающие на прикрытые веки, бледные веснушки и осунувшиеся щёки. Мишу события последних лет тоже не красили – тёмные, как ночь мешки под глазами и утомлённый вид могли бы дать ему посоперничать с Сашей за звание самого несчастно-неживого. Но всё правильно, Саша увядал, а значит и Мишино сердце увядало вместе с ним. Мишино сердце без Саши не существовало. Саша его сердцем и был. Красок в последнее время Миша тоже вокруг себя не видел. Саша обвивает крепкую шею, безвольно отдавшись на волю родных рук. Стараясь разморить, расслабить, Миша тянется к нему, безмолвно и как-то робко тычась раскрытыми губами куда-то чуть пониже зардевшегося уха. Саша вытягивается, послушно роняя голову на подставленную к щеке ладонь. Миша уводит его лицо в сторону, когда щекотно ведёт носом вдоль шеи, легко прихватывая губами кожу и скользя по ней горячим языком. Миша не оставляет на ней укусов, не оставляет багровых засосов, как они оба это любили. Только ласкает, как-то невесомо сминая; зарывается пальцами, сжимая кудрявые волосы у корней, и довольствуется срывающимися всхлипами, которые так хорошо ощущает исключительно по тому, как судорожно, – нездорово, – содрогается лежащая на нём Сашина грудь. Ведомый его руками, Саша выгибается, чувствуя, как находящаяся на спине ладонь тянет его прижаться ближе. Остатки связных мыслей ускользают вслед касаниям, возбуждение кружит голову. Саша, следуя исключительно инстинктивному порыву, ёрзает на Мишиных бёдрах, никак не находя положения, чтобы успокоить сидящий в теле зуд неудовлетворённости. Подаваясь вперёд, тесно притираясь членом к Мишиному рельефному прессу, его губы размыкаются от сладкой истомы скользнувшей по телу, и Миша шипит сквозь зубы, сокрушённо роняя голову на Сашино плечо. Пережидая охватившую его волну распаляющего жара, собственный член только больше напрягался от возбуждения, не находящего выхода. Миша опустил руки на упругий зад, жадно его сминая. Предвкушающе щёлкнула крышка смазки и Саша весь подобрался, сжался в ожидании холодных капель, стекающих по ложбинке меж ягодиц. Но этого не случается – Миша мешкает и сразу не льёт на бёдра смазку, как сделал бы в любой день до этого. Он с огромным вниманием и чуткостью в каждом движении согревает её в ладони, немного выжидая, прежде чем коснуться нежной кожи. Но как бы Миша не старался его расслабить, Саша всё равно тихонько вздрагивает, когда чувствует пальцы, невесомо скользнувшие у входа. Он цепляется за Мишу, крепко обхватывает его за широкие плечи в поисках опоры. Саша весь сжимается, уткнувшись носом в светлые волосы на виске, и тот успокаивающе обвивает его, заодно придерживая кофту своей большой ладонью. Убедившись, что смазки на пальцах достаточно и даже с излишком, Миша обводит сжатые мышцы. Щекой он тесно приникает к Саше, легонько ластясь к нему, а затем потирается кончиком носа о выразительную шею. Он движется ниже, оставляя мягкий поцелуй на остром плече. Хвалит, поощряет, молча говорит о том, какой Саша молодец. Ну разве можно этому не довериться? Миша бережно надавливает и мышцы подаются ему, но всё равно с трудом пропускают палец на одну фалангу. Саша весь подобрался, ожидая то ли неприятных ощущений, то ли жара от осознания, что он наконец получил желаемое. Как же он скучал по этому чувству. Саша попытался нетерпеливо подмахнуть бёдрами, чтобы быстрее насадиться и пройти этап изводящей подготовки, но был тут же остановлен Мишиной рукой, крепко удержавшей его талию. Саша протестующе хнычет, но Миша лишь успокаивающе шепчет ему что-то на ухо своим низким, бархатистым тоном, а потом размеренно толкается глубже. Саша громко всхлипывает, роняя голову на Мишино плечо, и прогибается навстречу его руке. Внутри было узко от долгого отсутствия близости и привычно жарко. Упругие мышцы плотно облегали, но Миша всё равно решился добавить ещё палец, когда понял, что это не принесёт дискомфорта. Миша слишком хорошо знает Сашино тело, наверное, даже лучше его самого. Миша чуток к каждой его реакции, каждому всхлипу, – он легонько усмехается – за столько веков близости, Миша не мог не стать в этом виртуозом. Мишины движения были умелыми и внимательными, даже излишне. Миша не трахал его, он сосредоточенно растягивал, разводя пальцы в стороны, и вместе с его неспешностью это ощущалось невыносимо, почти мучительно. Смазка липко стекала на бёдра, а ладонь с каждым разом всё глубже скользила внутрь, потираясь костяшками пальцев об облегающие их внутренние стенки. Когда Мишины пальцы наконец согнулись, вскользь касаясь простаты, Саша звучно ахнул. Он тут же вжался лицом в расстрёпанные светлые волосы, чтобы пережить прошедший по телу жаркий импульс. Саша уткнулся в Мишу носом, потираясь щекой о его макушку. Дыхание его было с присвистом, но, кажется, ничего критичного. Миша ласково поглаживал Сашу по спине, пока вторая рука продолжала ритмичные движения пальцами. Они играюче выскальзывали, обводя мышцы входа, а затем ныряли внутрь, едва ли напрягаясь. Этого было настолько мало для разгорячённого Саши, что от тотального ощущения незаполненности, недостаточной твёрдости, хотелось выть. Саша привык чувствовать, как его мышцы растягиваются вокруг крепкого, большого члена, тесно сжимая его внутренними стенками. Это было хорошо, очень хорошо. В животе чувствовалась приятная тяжесть и Саше иногда казалось, что если надавить на его низ ладонью, он мог ощутить, как внутри него двигается толчками член. Миша наконец напряг свои потрясающе длинные, широкие пальцы, с нажимом надавливая ими на бугорок простаты. Движения его стали резкие, сильные, набирающие темп. Послышалось хлюпанье смазки и Саша заныл, не находя в себе силы пережить это. Миша едва сдержал сдавленное шипение, когда Саша горячо сжался на его пальцах и непроизвольно вильнул бёдрами, стараясь насадиться глубже. С каждым движением по простате Саша всё больше качал бёдрами, теснее притираясь членом к Мишиному животу. От стимуляции с двух сторон Сашу откровенно вело, почти до одышки. Он путался в мыслях не понимая хочется ему податься навстречу пальцам, чтобы продлить приятные, сводящие с ума ощущения, или прижаться истекающим предъэякулятом стояком к Мише, чтобы член перестал напряжённо ныть. Миша и сам невольно подался бёдрами вверх, не сдержав порыв. Саша так хорошо презжался задом по его члену, дразняще тёрся, извивался. Не один Саша всё это время скучал по близости тела к телу, соприкосновению голой кожи к коже, чужому весу на себе. Боже, как же Миша по этому скучал. Плавясь от охвативших его чувств, Саша в очередной раз вскрикнул и тут же прикрыл рот ладонью от того, как неожиданно громко это прозвучало. Он в отчаянии скрёб короткими ногтями Мишины плечи, лишь бы хоть за что-то ухватиться, но пальцы всё равно срывались вниз по широкой спине – воздух из лёгких выбивало напрочь. Миша невольно вздрогнул, когда почувствовал скользящие прикосновения на чувствительной коже, где перекрестиями раскинулись неровные ветви шрамов. Саша старался не царапать их, ограничиваясь Мишиными плечами, за что тот был ему особенно благодарен. Саша всегда был к нему бережен – осторожно тёр мочалкой во время совместного принятия ванны; обрабатывал, когда от боли в спине Миша не мог ни согнуться, ни разогнуться, ни прилечь; был рядом, когда нахлынувшие воспоминания терзали голову, и утешал даже без малейшей просьбы, по одному виду понимая, что Мише нужна не жалость, а обычная поддержка. Только одному человеку можно касаться того, что обнажает его страхи. Только одному человеку он доверяет настолько, чтобы открывать перед ним свою уязвимость. С Сашей можно было не держать лицо и не быть сильной и несгибаемой, чёрствой и эгоистичной столицей. В его руках невозможно было не развалиться на части, невозможно не сломаться пополам. Благодаря ему, жгучая боль давно о себе не напоминала. Миша уже позабыл, как справлялся, оставаясь с ней в одиночку. Саша заставляет себя делать медленные, осторожные вздохи, чтобы не терять рассудок от дурманящих ощущений, но дыхание всё равно неизбежно сбивается. Вместо того, чтобы откинуться, расправив грудь и лёгкие, Саша ещё больше зажался, совершенно потерявшись в удовольствии. Он уронил голову на Мишино плечо, изо всех сил давя внутри кашель, лишь бы Миша не переставал в нём влажно двигаться, но, кажется, сделал этим только хуже. В горле першило, словно оно было напрочь содрано. Кашель вырывался, но сиплый, задушенный, Саша будто не мог прокашляться сколько не старался это сделать. Мишины пальцы замедлились, продолжая сгибаться внутри осторожно и успокаивающе лаская. Он отстраняет его от себя, обхватив ладонью за щеку, и встречается с Сашиным широко распахнутым, чистым взглядом. Его грудь лихорадочно вздымалась от попыток вдохнуть, на глазах проступили слёзы, а лицо то бледнело, то краснело, пока он задушено пытался ухватить ртом воздух. Тело затрясло, когда мягкие подушечки массирующе двинулись по простате, и Саша судорожно вцепился в Мишино предплечье, впиваясь в кожу пальцами. Мише до сохранности своей руки дела не было. Он вникнул в Сашины поплывшие глаза, усердно ловя его лихорадочно бегающий взгляд. Когда он наконец сконцентрировался на Мишином лице, его зрачки расширились. Саша выглядел таким потерянным, словно едва ли вынырнул из под толщи ледяной воды и теперь барахтался, не понимая где находится. Из горла прорвался сиплый хрип вперемешку со стоном. – Саш. Саш, смотри на меня, – твёрдо позвал Миша своим низким голосом, мягко придерживая его лицо, – дыши со мной, – повторял он, делая медленный вдох и такой же медленный выдох. Мишина кожа под Сашиными ногтями побелела. Его пальцы вновь скользнули глубоко внутрь, и Саше ничего не оставалось кроме как податься бёдрами навстречу. Теряясь в ощущениях, он пытался подстроиться под Мишино дыхание и вместе с тем двигаться с ним в одном ритме. Миша набирал воздух и Саша доверчиво повторял за ним, концентрируясь только на Мише, его вздымающейся груди, его обеспокоенных тревогой глазах, его касаниях. Раз-два. Вдох-выдох. Саша чувствовал, как приступ отступал, оставляя за собой только жжение в груди и нервозность в теле. – Всё хорошо, всё хорошо, – повторял Миша раз за разом, словно стараясь успокоить не только Сашу, но и самого себя, – дыши глубже. Ты в порядке, просто закашлялся, да? Саша бездумно кивает, перенимая уверенность от Мишиного вкрадчивого тона. Просто закашлялся, такое бывает. Он и раньше забывался, начиная задыхаться от неправильного контроля тела, ничего страшного. Саша начал потихоньку приходить в себя и осознаваться в тепле Мишиных рук, хоть всё ещё и спотыкался в своём перебивчатом дыхании. Больше он не зажимается, не пытается спрятаться, уткнувшись в Мишу, чтобы сделать вид, будто ничего не происходит. Саша не станет отрицать, что на мгновение его голову захватили самые дурные мысли и что он испугался, когда перестал чувствовать, как лёгкие заполняет воздух. Но теперь все страхи понемногу отступали, с каждым осторожным касанием и тёплым дыханием Миши, на его искусанных губах. Миша с ним, он не оставит. Он ничего плохого не допустит. Мышцы как-то неконтролируемо слабеют. Саша вновь прижимается к Мишиной груди, стараясь удержаться за неё, пока сознание откровенно ведёт. Голова шла кругом, конечности ощущались ватными, но с Мишей, в его надёжных руках, потерять себя было просто невозможно. Миша подаётся вперёд, ласково притираясь к Сашиному лбу. Он поддевает его нос свои, оставляя на губах кроткие поцелуи один за другим, чтобы Сашу чуть повеселить. Миша утирает влагу с мокрых ресниц, мягко поглаживая пальцем холодную щёку, и с удовольствием наблюдает, как взмывают вверх уголки бледных губ. Миша бы так хотел забрать Сашину боль себе. За долгие века, сгорев бесчисленное количество раз, пострадав в сотнях битв, почти ежедневно переживая то мигрени, то ноющие шрамы, Миша мог бы сказать, что видеть Сашину боль для него было гораздо невыносимее, чем переживать свою собственную. Самому Мише терпеть было уже привычно. Что с того, что у него станет на одну болячку больше? Зато он мог бы дать Саше возможность почувствовать себя лучше, – им же всё-таки вечность было уготовано делить невзгоды на двоих. Миша и сейчас чувствовал его боль, как свою собственную. Каждая слеза врезалась в память, разрывая на части и сердце, и душу. Он продолжал Сашу бездумно ласкать, давая себе передышку. Саша был уже достаточно растянут, чтобы принять член, но Мише нужно было время. Он так хотел заласкать его до беспамятства, чтобы Саша чувствовал всю эту огромную, всепоглощающую любовь, что пережимала Мише грудь и ныла, ныла, ныла, не находя выхода. Саша не разделял его потерянность. Всё так же сладко постанывал, зарываясь пальцами в Мишины волосы и едва ощутимо их оттягивая. Миша жмётся к нему и тихие всхлипы теряются в обласканных губах, что так жадно сминают в ответ его собственные. Миша ведь тоже перепугался. Он всегда за Сашу волновался. В его голове с самого начала их отношений была вереница страхов за его благополучие, оно для Миши всегда было приоритетным. – Мне хорошо, – доверчиво шепчет Саша на ухо, задевая его кожу. Это признание становится для Миши той самой последней каплей, что разрушает его до основания. Ему всего на секунду вспоминается, что он ведь больше никогда этого не услышит. Никогда с губ Саши не сорвутся тихие признания и ласковые стенания, никогда он не улыбнётся Мише, встречая его после работы, и не поцелует провожая на работу утром. И от этого осознания его так по-глупому накрывает. Он не сдержался, крепко ухватился за Сашу, с недопустимой силой прижал к себе, неконтролируемо сжимая худое тело. Словно жадный ребёнок, топающий ногой и не желающий отдавать вечности то, что принадлежит ему. Будто если он покапризничает и надуется, то сразу получит всё, что просит. Во всём Мишином виде читалась усталость, беспомощность, и только держа Сашу так, он чувствовал себя способным это вынести. Саша легонько ойкает ему на ухо и шипит от ломоты в пережатых суставах, прося быть осторожнее. – Прости… Прости, прости, – Миша извиняюще зацеловывает его шею, щёки и всё, куда достают по-живому тёплые губы. На контрасте с продрогшим телом, эти поцелуи словно обжигали, оставляя под кожей несводимое клеймо. Саша забавно фыркает, когда трепетных касаний становится уж слишком много, и лениво упирается ладонями в его жаркую грудь, – не пытается сопротивляться или увернуться, скорее игриво отстраняется и сразу расслабляется, отдавая себя на милость Мишиных рук, – полным доверием и смирением. – Останемся так? – Миша едва сумел отняться от Сашиной кожи, чтобы задать вопрос. Как бы сильно он не старался прекратить, у него никак не получалось надышаться Сашей, его запахом, его телом. Мише больно думать, что однажды этот аромат выветрится из его жизни, пропадёт с одежды, не оставаясь в памяти даже эфемерно. Лёгкий, немного пряный – Сашин запах всегда ассоциировался у Миши с домом. Он не мог подобрать для него поэтичных сравнений, как сделал бы это Саша, или различить тонкие ноты, как истинный сомелье, но если бы его попросили дать ему описание, Миша бы без раздумий ответил, что Сашин запах для него – это про спокойствие, заботу и безопасность. Ощущение, что тебя ждут дома, принимают и любят. Столько десятилетий прошло и так несравненно мало веков, но Миша чувствовал этот въевшийся запах на своей одежде, на простынях и наволочках перед сном, в своём доме, когда переступал порог, и даже на собственной коже, с которой его было не содрать даже мочалкой. Они так часто пользовались одними и теми же шампунями, гелями и кремами, что этот запах просто не мог не переплестись на их телах, оставаясь в памяти одним на двоих. Саша вдруг тихонько мотает головой, смотря на него полуприкрытым взглядом, и едва слышно произносит с виноватой, чуть подрагивающей улыбкой: – У меня не хватит сил, – в его мягком голосе послышалось сожаление. Саша любил Мишу объезжать – держать контроль в своих руках, управлять процессом, задавать темп, что напрочь лишал Мишу власти и рассудка. Но сейчас, прислушавшись к своему ослабшему телу, он чувствовал, что не справится. И черт возьми, как же это огорчало. Миша молча кивает, всё понимая без лишних слов. И осторожно опрокидывает Сашу на кровать, заботливо придержав его под спину. Чувствуя под собой мягкость матраса и смятых их вознёй подушек, Саша с утомлением ощущает, как тело ослабевает от того, что мышцы больше не нужно держать в напряжении. Миша ловит губами завиток его уха, с упоением лаская, когда слышит от Саши всхлип. Он прекрасно знает, как заставить его стенать, закружив голову обычной лаской. Но когда Саша вздрагивает, от него слышится рваное шипение, которое он очень старался скрыть. И было оно явно не от переполняющего возбуждения. Миша отстраняется, чтобы с непониманием окинуть Сашу взглядом, и тут же замирает. Ясные голубые глаза широко распахиваются, а на лице читается столько пронзающей вины, что Саше самому становится не по себе. На Сашиных бёдрах, что не растеряли своей упругости, пятнами раскинулись тошнотворные синяки. Они расцветали почти что на глазах, растекаясь красными подтёками под кожей, портя его облик. Миша не продолжает распаляющих касаний, хоть Саша и просит его не останавливаться. Он только разглядывает оставшиеся от его рук метки, невесомо оглаживая их кончиками пальцев. Миша не слышит тихих просьб, плохо воспринимая на слух смысл сказанного. И Сашу это злит. Он перехватывает Мишину руку и сжимает его запястье, чтобы привести в чувство. – Миш, ты не виноват, – произносит он чётко и твёрдо, вынуждая Мишу поднять на себя взгляд. Никто не виноват. Но Миша всё равно выглядит уязвлённым, когда держит его в своих руках. – Больно? Саша мотает головой. Он не говорит о том, что это правда неприятно. Тёмные следы словно пульсировали под кожей, болезно нагревая их поверхность, но Саша не мог сказать об этом вслух, только не сейчас. Миша не должен знать, насколько паршиво он себя чувствует, без конца ощущая эту тянущую боль в костях. Если Миша прекратит, Саша этого уже точно не переживёт. В нём сейчас спокойствия и смелости, пожалуй, даже больше, чем в свои столичные времена. Саша так невозмутим, словно это не он здесь обречён захлёбываться и драть ногтями горло, пока лёгкие разрывает изнутри давлением. Может это и плохо, что он пользуется Мишиным уязвимым состоянием, чтобы умолчать о своём, но Саша знает, что им двоим эта близость сейчас необходима. Миша это понимает скорее своим нутром. Он тянется к Сашиной ласке бездумно, как тянулся бы брошенный щенок к первому, кто решился его погладить, а не пнуть. Саша обхватывает его щёки и тянет к себе, не давая Мише возможности задуматься. Чувствовать в этот момент скользнувший ко входу член ощущается облегчением. Миша добавляет больше смазки, отчего проникновение кажется скользким и очень мокрым. Он входит осторожно, едва ли натягивая Сашины бёдра, и в этот момент они оба стонут, очень крепко хватаясь друг за друга. Саше на грудь невесомо падает крестик, и Миша тоже роняет голову на его плечо. Он крепко зажмуривается, утыкаясь носом куда-то в острые ключицы, а Саша только всхлипывает, смахивая с лица щекочущие кудри. Он поворачивает голову, ловя Мишины губы, и с отчаянием целует, чувствуя, как Миша входит до самого конца. Член растягивает податливые мышцы и они облегают его со всех сторон, поражая своей узостью. Миша от этого давления горячо выдыхает, едва находя силы взять себя в руки. Сашины ноги инстинктивно раздвигаются шире, делая его для Миши полностью раскрытым. Миша напоминает себе, что должен двигаться, а не бездумно замирать, как зверь перед охотничьим ружьём, но каждый миг ему сейчас казался таким ценным, что его хотелось тянуть до вечности, лишь бы он только не имел конца. Запоминай, запоминай, запоминай. Он глубоко толкнулся, сразу входя в него так привычно и правильно. Сашу качнуло, он выгнулся, подставляя шею Мишиным губам, и хватанул ртом воздух. Горячий импульс пронзил всё тело, а затем бухнул куда-то вниз, завязываясь в животе тянущим узлом. Бёдра горели от их соприкосновений, было невыносимо сладко, хотелось податься навстречу Мишиному члену, чтобы он достал им до самого нутра, но из-за какого-то внутреннего напряжения, которое он подсознательно считывал с его касаний, расслабиться у Саши никак не получалось. Мишина взвинченность чувствовалась в каждом его движении. Он сдерживался, но его толчки были резкие, сорванные. Саша впервые за все эти годы видел, как Миша не может скрыть свои тревоги, всё ближе подбираясь к отчаянию, и это поражало. – Знаешь, я бы… Так много хотел тебе сказать... – едва слышно произносит Саша сквозь задушенные всхлипы в сжатом горле. Его взгляд отрывается от Миши, скользит по его плечам, обращаясь к каждому кусочку спальни, наполненной их совместной жизнью, – Я боюсь только того, что этого не успею. Миша опускает взгляд, отказываясь смотреть в его преисполненные лаской, чуть прикрытые в смирении глаза. – Саш, прекрати, не надо. Не сейчас. Миша не хотел это слушать. Саша будто решил с ним попрощаться, поэтично оставив ему парочку напутствий напоследок, но Миша никогда их не примет. Принять их значит смириться, примириться, а он этого не сделает. История велика, вечна, многогранна. Она была свидетелем стольких встреч и расставаний. И среди этого хаоса, города всегда оставались тем незыблемым, чья история могла не иметь своего конца. И это несправедливо, что история Петербурга должна была закончиться едва начавшись. – Я просто волнуюсь за тебя, – шумно шепчет Саша с искренностью в каждом слове. Голос его казался чересчур бесстрастным, даже несмотря на тяжёлое дыхание от особенно приятного давления члена на простату. – Не надо. Мишины руки крепко стискивают Сашину талию. Саша так и не понял, что он имел в виду – то ли что не надо волноваться, то ли что не надо об этом говорить. Но Миша вновь толкается и Саша примолкает, следом разразившись новым стоном – теперь уже гораздо более громким и пронзительным. Послышались тихие шлепки тел друг о друга, смазка с вязким хлюпаньем стекала по мокрым бёдрам на простыню. Миша ритмично вбивался, постепенно набирая темп. Он стал меньше осторожничать, словно невольно срывая этим свою нервозность. Он трахал Сашу, держался за него, стремясь забыться и с помощью этого уйти от дурных мыслей, снедающих голову. И в ответ Саша хватался за Мишу, тонул в нём, плавился, забывая о плохом самочувствии и своём неизбежном будущем. Мишино напряжение подходило к своему пределу, но Саша был не против невольной грубости, давая ему в этом полную свободу. Именно за этим он всё это и затеял. Им это было нужно, нужно забыться хоть ненадолго, не пребывая в трауре, что в последнее время сопровождал каждый их шаг, касание и фразу. Миша привык держать всё в себе, не делиться большинством тревог, потому что не видел в этом смысла. Сколько бы Саша не пытался вывести его на честный, открытый разговор, он продолжал копить эмоции в себе, переживать их внутри, в одиночку, чтобы никого ими не обременять. Но в этот раз это не было только Мишиной проблемой. Саше было до слёз плохо от мысли, что Миша замкнётся, отдалившись от своих немногих близких, чтобы утопить горечь алкоголем. И потому он позволяет сжимать себя, бесцеремонно мять, прихватывать свои губы и с отчаянием впиваться в них мокрыми поцелуями. Миша должен был выпустить все эти чувства сейчас, пока он окутан Сашей, его нежными руками, его телом. Пока он в безопасности. Секс для них всегда был особенным уровнем близости, сакральным. Моментом, когда они полностью оголялись друг для друга, обнажая и тела, и мысли, и душу. Это был момент особенно трепетных признаний, произнесённых в полутьме исключительно шёпотом. Прижимаясь так близко, сливаясь в одно целое, они не могли ничего друг от друга скрыть. Однажды, в далёком веке девятнадцатом, Миша сказал ему одну фразу, которую Саша бережно хранит в сердце до сих пор. «В тишине люди делают только две вещи – признаются в любви и молятся». И Саша надеялся, что, может, если они оба выпустят из сердца боль и обиду без единого остатка, потом Мише не будет настолько невыносимо, когда Саши рядом не окажется. И об этом ему сейчас остаётся только молиться. Он обвивает Мишину шею, скользит пальцами по коротким волосам на стриженом затылке и зарывается в них ладонью, перебирая пряди. Гладит его по встрёпанной макушке не со страстью и вожделением, а с несвойственной моменту робкой лаской. Саша накрывает холодной ладонью светлый висок, который вечно сдавливала головная боль, и жмётся к нему губами. Сейчас Саша хотел дать Мише столько любви, чтобы ему до конца вечности её хватило. – Давай, милый, – сорвано добавляет он, оставляя смазанный поцелуй на тёплой щеке, – Мх!... Не сдерживайся– Сашины дрожащие бёдра извиваются в горячих руках и подаются им навстречу, лишь бы только насадиться ещё глубже. Тело сотрясается, а возбуждённый член не перестаёт ныть, зажатый меж их телами. Стройные ноги обхватывают Мишину талию и Сашу почти подкидывает от особенно интенсивного толчка. Он растягивает мышцы так правильно, что Саша наконец чувствует себя полностью заполненным. От удовлетворения подрагивали даже кончики пальцев, а глаза блаженно жмурились, пока он хватал ртом воздух. Миша напирал, с каждым толчком всё больше натягивая Сашу на себя. Ему было жарко и вязко, но так до одури приятно, когда Саша сжимал его внутри. Сладкие постанывания ласкали не меньше родных рук, что трепетно хватались за широкие плечи в поисках опоры. Миша обнимает его, бережно прижимая к своей груди, шипит сквозь зубы в его шею, теша Сашин слух низким грудным стоном, и только от одного этого звука Саша чувствовал, как возбуждение подкатывает к горлу, доводя его до чего-то неизбежного. Именно так, находясь в Мишиных руках, придавленный его весом к мягкому матрасу, с ним внутри, с его языком на коже, без возможности двинуться, Саша наконец чувствовал всё своё тело от макушки до кончиков пальцев. Ему не было холодно, не было больно или страшно. Он ещё никогда не чувствовал себя таким живым. Саша отдал ему всё: неловкий первый танец своему учителю, первые горькие слёзы оплакивающие его сожжённое тело; первую влюблённость – наивную и запретную; первый поцелуй – самый заветный, до боли желанный; первый раз – невинный, смущённый и до сжатого сердца трепетный; и первую любовь – крепкую, глубокую и самую осознанную. Саша добровольно отдал Мише всю свою жизнь, начиная с того самого дня, как впервые встретил, и до самого последнего, который он Мише тоже без сомнения отдаст. В конце концов, наверное, не так страшно умирать, когда ты в тех руках, которым единственным на всём белом свете было когда-либо дозволено тебя касаться. Миша приподнимается, нежно прижимаясь своим лбом к Сашиному, и ловит губами его сорванное дыхание. Он замедлился чтобы проверить его самочувствие, а по Сашиной груди тем временем вновь невесомо скользнуло что-то едва заметное, холодя собой их распалённую жаром кожу. Саша накрыл упавший ему на грудь нательный крест, надёжно прижав его к себе раскрытой ладонью. Ресницы едва заметно дрогнули, когда Саша обратил на Мишу свой поддёрнутый поволокой взгляд. У Миши в миг сдавило в груди так сильно, что боль эта, казалось, скрутила в узел все внутренности, выворачивая его наизнанку. Саша сотрясался, когда лёгкие всё сильнее начал раздирать жгучий кашель, а слюна, казалось, застревала поперёк горла, но его это не пугало, когда у сердца было золото, Мишу для него сберёгшее. Сашина любовь всегда давала Мише силу, была для него высшей наградой, опорой в тяжёлые времена. С этой силой он мог бы горы свернуть не запыхавшись, лишь бы дома его всё так же ждал ворчащий Саша с горячей едой, свежезастеленной кроватью и раскрытыми объятиями. Познав безграничную заботу и тепло, без Саши он отвык выживать в этом враждебном мире. И он уже не представлял, как будет двигаться в нём один. Миша всегда был бессердечным, жестоким засранцем, а Бог отчего-то смилостивился и подарил ему и сердце, и душу. Миша обещал Сашу сберечь, клялся перед Господом в их первую ночь, и не сберёг. Но самое страшное, что винить, кроме беспощадной стихии, здесь и правда было некого. В мире могло идти не так абсолютно всё: разрушаться здания, сгорать храмы, разрываться небо и ломаться судьбы, но только обняв Сашу, в то же мгновение, всё внутри Миши примирялось. Сашины колени были Мишиным покоем, его руки – колыбелью, в которой он не боялся становиться слабым. Тянулся к нежности отчаянно и жадно, словно раненый зверь, желающий забрать себе всю ласку без остатка. Миша не знал каким человеком он был, пока Саша не раскрыл его другие грани – нежную сторону, доверчивую сторону, искреннюю, бесхитростную. Открытый для него, как на ладони, с ним он каждый божий день узнавал себя настоящего. Саша показал Мише, что он может быть не только эгоистично идущей по головам столицей. Что Миша умеет любить и достоин быть любимым в ответ, даже несмотря на его резкие слова, подлые и беспринципные поступки, которым, вероятно, не могло быть оправдания, да и не искал их никто. Но Саша принял Мишу со всеми его недостатками и тяжёлым прошлым, полюбил таким – проблемным, иногда грубым, не всегда умеющим подбирать слова и выражать эмоции, закрытым и израненным. Никто и никогда больше не сможет подобраться к его сердцу настолько близко. Да Миша и сам не пустит никого. Он повержено замирает в Сашиных руках, не может больше продолжать. Мягкие ладони в совсем невинной ласке скользят по щёкам, и Миша ухватывается за них, как за последнее, что способно вытащить его из этой бездны. Он увлекает их ближе, прижимает к себе, а затем… Вдруг утыкается в раскрытые ладони, измученно пряча в них своё лицо. Трогательно притираясь к ним кончиком носа, его светлые ресницы, подобно крыльям бабочки, легонько щекотят кожу, а дыхание согревает, и это могло бы быть забавно или даже мило, но Саша вздрагивает, когда чувствует на ладонях что-то мокрое. Поражённый, он медленно раскрывает дрожащие пальцы, наконец встречаясь с Мишиным взглядом и, пожалуй, для них обоих это уже было чересчур. Широкие плечи беспомощно ссутулились, словно на них в момент обрушилась вся тяжесть прошедших веков, кожа побледнела и вид его был до того усталый и измученный, что он, казалось, едва дышал. Но что прозаично, именно чёрные мешки под глазами особенно выделяли цвет Мишиных глаз. Поблёкшие, но кристально чистые, они утопали во всем невысказанном, что копилось в нём последние десятилетия бесконечных попыток сделать хоть что-то, чтобы всё исправить. Миша несколько раз моргнул мокрыми ресницами. А по его щеке одиноко потекла слеза. Саша во мгновении опешил так сильно, что забыл даже сомкнуть раскрытые в удивлении губы. Руки мелко задрожали. Сердце заколотилось, лихорадочно отбивая ритм о рёбра, и не заметить, не почувствовать его напротив своей груди было просто невозможно, когда ваши тела настолько соединены. Миша шмыгнул носом, отчего-то не спеша вытирать мокрые щёки, а затем тяжело вдохнул. Не только Саша позабыл о необходимости дышать в этот момент. Измотанный переживаниями, он вновь припал к Сашиной холодной, но всё такой же мягкой ладони, жалко в неё уткнувшись. Саша поджал губы, чтобы не всхлипнуть. Насколько же он в этот момент выглядел тоскливо. Миша не может смириться, что больше не увидит его лицо, не прикоснётся к нему губам, не проснётся от его поцелуев и будет засыпать без его объятий вечером. Что ебучая жизнь почему-то не остановится, чтобы оплакать эту потерю, а пойдёт вперёд и мир будет дальше жить и радоваться, будто Саши и в помине не было. Да Господи, Миша не против даже скандалить с ним из-за чёртового не выброшенного мусора или не купленного молока, согласен ждать Сашиного ответа неделями после очередной ссоры или глупой обиды из-за сущей ерунды. Он согласен на всё это, просто… Пусть он будет живой. Саша под ним с полным беспорядком на голове – встрёпанный и лохматый. Лишённые привычного блеска, его мягкие кудри поредели и спутались, намокнув от слёз, что не переставали течь по вискам. Лицо покраснело и опухло от того, насколько сильно он был зарёван. Истощённое тело тряслось, покрытое тёмными отпечатками от пальцев, а посиневшие губы испещрялись трещинами подсохших от укусов ранок. Он сипел, хрипел, из последних сил удерживая кашель в горле, отчего взмок и смятая простыня липла к коже. Вид его был измучен, душа изувечена. А Миша… Миша, преодолевая дрожь, заворожённо обнимает его лицо, невесомо оглаживая щёки самыми кончиками пальцев, к которым Саша тоскливо льнёт. И делает он это так благоговейно, как, наверное, не касаются даже святынь. – Ты такой красивый. И Саша плачет не потому, что ему приятно или лестно, а потому что он знает, что это не так. Миша любил Сашу фотографировать, особенно исподтишка. Саша этого никогда не понимал. Раздражался когда видел, что Миша внезапно доставал телефон, когда сам Саша был к этому абсолютно не готов; бурчал, когда Миша со смешливой улыбкой отказывался эти фотки показывать или удалять. Саша спрашивал его об этом, не совсем понимая, какое значение Миша в них вкладывает. В чём прелесть кадров, где Саша запечатлён в самые неприглядные моменты, вроде чихания или пускания слюней на подушку? Одно дело, если бы Миша собирал те самые снимки, где Саша раскрепощённый и разгорячённый, – и даже не всегда одетый, – со всей своей непринуждённой утончённостью позировал на камеру, предварительно выставив и свет, и кадр. Но вот в этих, откровенно компрометирующих, Саша не видел ничего концептуально красивого или настолько эстетичного, что стоило бы своего внимания. Сашин внутренний перфекционизм с желанием выглядеть для Миши всегда, без исключения, привлекательным, скрёбся по его чувству прекрасного и давил на, очевидно, высокое самомнение. Миша только отшучивался, хихикая от Сашиного надутого вида, но всё равно бережно хранил в облаке каждый снимок, не позволяя Саше их удалять. На все вопросы, он просто пожимал плечами и зачастую отмахивался, но иногда всё-таки трогательно признавался, что оставляет их на память. «Ты красивый» – говорил тогда Миша, как само собой разумеющееся. А теперь, когда что-либо мирское теряло своё значение, Саша думает, что и правильно он делал. Может теперь эти фото скрасят Мише вечность. Саша не хотел сегодня плакать, хотел до последнего оставаться Мише поддержкой и опорой. А сейчас он плачет, вторя его слезам. Ему больно, но не за себя. За Мишу. Тот никогда не плакал, да и не умел это делать вовсе. Поэтому Саша всегда брал его переживания себе на душу и плакал за него, вместо него. Почему его Мишенька должен столько терпеть, столько терять? Если бог действительно есть, он очень сильно к нему несправедлив. Саша жмётся мокрыми от слёз губами к Мишиным, едва ли сминая их из-за колотящей тело дрожи. А потом ещё раз, и ещё. Невинные поцелуи получались с солоноватым привкусом безысходной горечи, которую Саша слизывал с кожи, но Миша наконец сомкнул веки, устало отдавая себя Сашиным касаниям. Обвивая тела друг друга, они по-родному тесно жмутся. От пролитых слёз забивается нос, а голова ощущается неподъёмной из-за тяжёлой боли обрушившейся на виски. Но даже опухшие и покрасневшие глаза, не могли скрыть то, как Миша на него смотрел. В его взгляде было столько глубокой, безмерной и безусловной любви, что у Саши щёки в смущении пылали. В Мишиных руках так легко было поверить, что ты невероятный. Он практически не отрывается от Саши, не может найти ни сил, ни желания. Между крохотными поцелуями и размеренными толчками, что заставляли Сашу тихонько всхлипывать от приятной тяжести в животе. Миша едва ли шепчет, касаясь приоткрытых губ. – Я не хочу жить без тебя. И в этом он перед Сашей будет честнее, чем перед Господом на Страшном суде. Саша лучшее, что было есть у Миши. Он так хочет сказать Саше спасибо за самые счастливые столетия в его жизни, но не может подобрать слов. Всё, что он прошёл за эти беспощадные века, вело его ко встречи с ним. И Миша бы без сомнения прошёл весь этот путь ещё раз, только чтобы хоть на мгновение коснуться Сашиных нежных рук. Саша пытается улыбаться сквозь горечь, что раздирает его изнутри. Он сейчас чувствует себя таким несчастным – сильнее, чем когда-либо, ничто не может сравниться с этой болью. – Я не хочу тебя оставлять. Миша двигается, тесно вжимаясь в него каждый раз, как делает новые толчки. Колкая дрожь охватывает тело, когда тихое, непреднамеренное всхлипывание рождается в Мишиной груди. Останься со мной. Останься. Саше было так до одури хорошо, что пальцы на ногах поджимались от удовольствия, а бёдра в Мишиных руках дрожали, когда он пытался развести их шире. Миша вбивался в него сильными, уверенными движениями, задавая свой темп до того неспешно, что мысли кружились, путались и мешались. Но даже так, Сашу с ног до головы обдало жаром, когда сладкий импульс начал сотрясать тело, всё больше нарастая. Саша едва вскрикивал и всхлипывал мокрым носом, поддавался ему, подмахивая бёдрами, чтобы получить от их близости все до единого чувства без остатка. И когда удовольствие наконец зашкаливает, подбираясь к своему пику, Саша не выдерживает. – Миша, Мишенька, дорогой, посмотри на меня, – он хватает его за щёки и вникает в растерянные голубые глаза, пока сам захлёбывается в рыданиях, выгибаясь ему навстречу, – Пообещай мне, что будешь больше отдыхать и хорошо питаться. Пожалуйста, заботься о себе, я прошу тебя. Я хочу, чтобы ты хорошо себя чувствовал, чтобы ты был счастлив. Это единственное, что я хочу. Сделай это ради меня. Миша кивает машинально, не осознанно, словно бездумный болванчик. Он не может произнести вслух, что этого уже никогда не будет. Он уже больше никогда хорошо себя не почувствует и никогда не будет счастлив. Миша двигает бёдрами едва ли понимая зачем. По щекам Саши нескончаемым потоком текут горячие слёзы, которые Миша старательно утирает пальцами, но как бы он не старался Сашу успокоить, приласкать, они не имели своего конца. Всё его лицо было мокрым, красным, и Миша будто своим ласковым шёпотом делал только хуже, вынуждая Сашу всё больше подвывать. Он не знал что сказать, как подобрать слов, чтобы сердце перестало ныть, а Саша захлёбывался в этих чувствах, хлюпал носом и, смотря на Мишин загнанный взгляд, прошептал едва разборчиво: – Это от удовольствия, Миш. Саша говорит это с улыбкой на губах и лаской в голосе, но они были вместе столько веков. Миша слишком хорошо различает оттенки его слёз. Неужели Саша сумел бы его в этом обмануть? Миша непроизвольно всхлипывает, хватаясь за Сашу крепче. – Я целую вечность буду благодарить Господа, что он подарил мне тебя, – слова надрывно застревают в горле, – И целую вечность ненавидеть его за то, что он тебя у меня забрал. Благодаря Саше Миша узнал столько простых в своей сути вещей. Понял, что такое заниматься любовью, искренне и без остатка отдавать себя, а не бездумно трахаться, чтобы удовлетворить желание. Есть еду приготовленную с любовью специально для тебя единственного, заботиться о ком-то от чистого сердца и без единого сомнения, а ещё ставить кого-то в приоритет выше себя, гораздо выше. У Миши никогда не было дома, пока Саша не впустил его в свою постель. – Я люблю тебя, – Сашин голос несдержанно сотрясается в рыдании, а признания становятся всё более невнятными. Саша оставил Мише письма. Прощальные, извиняющиеся, не подводящие итог, но в них было всё, что в Саше за это время наболело, – всё же он не мог уйти, не выразив в своей привычной романтичной манере то, что никогда не смог бы произнести вслух. В конце концов выговориться бумаге, выливая поток больных чувств в текст, тоже было своеобразной психотерапией, помогающей перед концом расставить все мысли по местам. Миша найдёт их позже, когда от Петербурга, возможно, уже не останется ничего кроме пролитых слёз, смытых улиц и речного песка в заброшенных зданиях, но Саша надеется, что сможет дать этим Мише хоть какую-то поддержку после и совсем-совсем ненадолго скрасит одиночество, пока Миша вновь не найдёт силы жить. Их любовь началась с неловких писем в девятнадцатом веке, где они пылкие, но всё ещё смущённые, признавались друг другу в нежных чувствах, страшась не получить в ответ взаимность. Письмами же она и увенчается. Но никогда не закончится. Миша не знает и, пожалуй, не узнает никогда, но Саша успел пообщаться со всеми его немногими близкими напоследок. Миша же сам никогда о помощи не попросит, о своём состоянии не заикнётся, потому Саша взял на себя совсем небольшую смелость сделать это за него. Он очень сильно просил за его глупым Мишенькой Московским присмотреть, не оставлять с этой болью одного. Саша же знает его, он замкнётся, ничего никому не скажет, уйдёт в затвор, пока весь алкоголь не вылакает или на работе в изнеможении не рухнет. Миша не станет себя и свой организм жалеть. Просить Василису Ярославовну Мишу не доводить и скандалов с ним не разводить, казалось глупостью, но и Саша в последние годы в ясности своего ума уверен не был. Он надеялся лишь, что совесть будет давить на женщину достаточно сильно, чтобы она исполнила его желание, и не бередила тому незарастающие раны. Раз уж Саши не будет рядом, чтобы защитить. Он гладит Мишину холку, спускаясь по шее ниже, пока руки наконец не касаются бугристой кожи. Миша чуть подрагивает, когда Саша ведёт по особо чувствительным местам, заворожённо обводя линии рубцов, что сливались, плавно перетекая один в другой своим больным узором. Уголки глаз снова мокро защипало. Они тянутся друг к другу, ухватываясь ладонями и крепко сплетаясь пальцами. Миша мягко притирается носом к Сашиному, ловя губами его сбитое дыхание, и в последовавшим за этим поцелуе тонут все их надрывные мольбы, горечь и разбитые надежды. Единственное, о чём Миша будет сожалеть до самого конца – что так и не успел надеть кольцо на его безымянный палец. – Я люблю тебя… – Мишин голос идёт на срыв, – Я так сильно тебя люблю. Пара горячих слёз щекотно стекает по веснушчатому носу, задерживаясь на самом кончике. Они опадают на Сашину щеку мокрыми каплями, разбиваются о кожу, смешиваясь с его собственными слезами, и Саша изо всех сил жмурится, хватаясь за Мишу до отметин на коже, до побелевших костяшек пальцев. Миша не хочет забывать Сашино лицо, его мелодичный, тихий голос, его влюблённый взгляд и нежность тела. Он боится, что однажды проснётся и не вспомнит. Что стройный облик померкнет в памяти, ощущения ускользнут сквозь пальцы, запах выветрится, а боль останется. И сейчас Миша так ясно понимает – чтобы он не говорил, как бы не скрывал чувства за улыбкой, не отмахивался и не пытался лицемерно делать непринуждённый вид – Сашину потерю он не переживёт. Миша должен отпустить, но он не сможет. Он будет чувствовать, что сходит с ума, видеть Сашу в каждой тени, узнавать его во всех прохожих, вспоминать когда суёт в себя постную, безвкусную еду просто потому что так кому-то надо, и ненавидеть улицы города, когда проходит их памятные места. Да Боже, он больше никогда не послушает ни одну песню без разрывающегося сердца. Не сможет делать ничего, как прежде, не вспоминая Сашу. Пока и это не начнёт приносить такую боль, что Миша перестанет вспоминать. Он потеряет сон, покой и смысл. Станет пустой оболочкой, тенью прошлого себя. Саша не умрёт один, он заберёт Мишину душу с собой, а тело его останется. Он будет бесконечно проживать мучения от мыслей, что впереди ему уготованы долгие тысячелетия, будет разрушать себя болезненными воспоминаний о том, кто так и останется в его жизни мимолётным очерком, прошедшим так же быстро, как сменилась осень. Быть наказанным бессмертием, лишённым возможности добровольно воссоединиться с единственным человеком, который давал тебе смысл – жестоко. И всё же, Господь никогда не ошибается в своих поступках и, может, эгоистичный и циничный Миша действительно это заслужил, но если бы ему дали выбор, то он без колебаний отдал бы свою жизнь за Сашину, лишь бы тот оставался таким же здоровым и счастливым. Миша мог бесконечно рефлексировать о том, что было бы, начни решать он проблему раньше; анализировать свои решения, коря себя за совершённые ошибки или фантазировать, придумывая раз за разом что было бы, поступи он в моменте по-другому, но этого не будет. История сослагательного наклонения не терпит. Миша уже не пройдёт с ним жизнь бок о бок, ведя Сашу за тонкую ладонь. Не расскажет ему об ужасно прошедшем дне, не обопрётся в тяжёлые для страны времена, не получит поддержку, когда будет загнан в тупик, совершенно не представляя, как следует поступить. Так и не узнает каким забавным был бы чуть состарившийся, ворчливый Петербург и как бы он выглядел, когда в уголках его глаз залегли морщинки. Саша хотел, чтобы Миша жил и он будет пытаться жить, исполняя его волю. Будет искать радость в мелочах, в еде, в искусстве, музыке и отдыхе. Так эту радость и не находя, впрочем, но каждый день отчаянно стараясь. Будет здорово проводить время со Святославом, по старой дружбе отдыхая вместе в баре, смеяться с подколов Камалии, подкалывая её в ответ, и с любовью принимать заботу от Алёши, когда навещает его, чтобы отдохнуть от суеты и шума города. С искренней благодарностью улыбаться им, обещая обязательно позвонить, и клясться больше не пропадать с радаров. И тем не менее, каждую ночь закрывать глаза в надежде больше не проснуться. И когда через много тысяч лет он наконец посмотрит в Сашино всё такое же юное и прекрасное лицо, он хочет сказать уверенно и непоколебимо, что его последнюю просьбу он выполнил. Миша своё отмучил. Сашины объятия его примут с небывалой мягкостью.

***

– Засыпай. А я буду рядом, когда ты проснёшься.

Я люблю тебя. Глубоко, бесконечно сильно и навечно.