Лебединая верность.

      Всепоглощающее отчаяние захватывало с головой, не позволяя разуму сосредоточиться хоть на чём-то. Зацепиться за спасительную мелочь, которая помогла бы вынырнуть из пучины безысходности, в которую Саске затягивало водоворотом. Он плакал редко. Предпочитал сдерживать все эмоции, какими бы разрушительными они ни были. Всегда считал слёзы слабостью, уделом ментально нестабильных неудачников, коим сейчас и являлся. Его плечи крупно подрагивали, тело дёргалось от непроизвольных волн накатывающей истерики. Она вцепилась мёртвой хваткой, застлала взор, стёрла остатки надежд и света, которые томились где-то в закромах души.       Ноги не хотели слушаться, упрямо идя к до боли излюбленному месту, мосту у неглубокой речки, где всё было пронизано шёлковыми нитями воспоминаний. Здесь он упорно тренировался всё своё детство, лишь бы доказать чёрствому, строгому и до скрежета зубов принципиальному отцу, что его есть за что любить. Что есть, чем гордиться. Глаза снова застлала пелена слёз, и Саске обессиленно свалился на землю, мажа коленями о жесткие доски моста, ярко ощущая, как сильно саднит кожа от резкого столкновения с деревом. Выглядел он сейчас, если честно, хуже некуда. глаза совсем опухли, губы, красные от нескончаемых рыданий, стали неестественно больше, голова раскалывалась надвое, будто кто-то рубанул топором по затылку. Из груди вырывался вой, сродни озверевшему животному или человеку, что вот-вот сойдёт с ума от горя и больше не задумывается о том, что о нём могут подумать окружающие. Хотя, какие окружающие, Саске казалось, что он совсем один во всём мире.       Но когда чьи-то руки непосильно тяжёлым весом опустились на подрагивающие плечи, Учиху встряхнуло от неожиданности. Он обернулся, абсолютно невидящим взглядом пытаясь распознать фигуру, что стояла напротив. Ребёнок, такой же, как и он сам, стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто ему было до ужаса неловко прерывать интимность чужой сильной истерики, но и смотреть на неё со стороны тоже было невыносимо. Чужие светлые волосы россыпью лучей солнца обрамляли напряжённое лицо, брови были сведены к переносице, нос смешно насуплен, губы поджаты, а в глазах, вместе с бескрайней лазурью океана плескалось неподдельное беспокойство и тревога. Наруто, будто в раздумьях, постоял ещё с секунд десять, а затем порывисто, почти резко, опустился перед Саске, заключая его в объятия. – Не знаю, что у тебя произошло, но моё сердце кровоточит вместе с твоим, когда я вижу тебя таким, – Узумаки выдыхает куда-то в чужие волосы, крепче замыкая руки на чужой спине. А Саске так и сидит с распахнутыми глазами и руками, безвольно висящими по швам. Сердце загнанно и глухо стучит прямо в рёбра, норовя либо остановиться, либо и вовсе пробить грудную клетку. Губы подрагивают, кривясь в сардонической улыбке, она ощущается почти болезненно на красивом юном лице. А потом Учиху отпускает. Чужое тепло, безграничное и безвозмездное, топит в себе своей искренностью, и Саске, заходясь в ещё больших рыданиях, поднимает руки, отчаянно цепляясь ими за костлявые плечи. В голове абсолютная пустота, веки тяжелеют, и Учиха вдруг понимает, что держать их открытыми он больше не может. – Итачи… мой брат убил.. всех, – выходит загнанно, с просачивающимся сквозь каждый звук неподдельным страхом.       Страх этот позже сменился на жгучую ненависть.

***

      Метка на шее невыносимо болит. Что, чёрт побери, сделал этот змееподобный саннин с его телом? Учиха тихо шипит, списывая боль на свою слабость, неспособность вытерпеть хотя бы это. Ведь если он всё же решится уйти к Орочимару, дальше будет только хуже, Саске уверен. Такие техники не обходят побочные эффекты, а за любую силу нужно платить. Но смотря на Наруто, который в рекордные сроки освоил Рассенган, созданный четвёртым Хокаге, Учиху распирает от ярости. Ему кажется, будто сейчас он готов пойти на любые жертвы, лишь бы прогресс собственных техник дошёл до того же уровня, что имеет сейчас его главный соперник.       Эти мысли стали посещать Саске всё чаще. Итачи сейчас, наверняка, был на запредельном, недосягаемом уровне. Чтобы убить его, нужно было быть ещё выше, ещё дальше, чем Узумаки мог хотя бы когда-то дойти. А раз Саске не дотягивает даже до уровня своего тупоголового сокомандника, что уж говорить о Боге гендзюцу, так его старшего брата прозвали в кругах опытных шиноби.       Если поразмыслить глобально, Какаши-сенсей мало чему мог обучить Саске. Стихию огня он освоил ещё пока был совсем ребёнком, а сейчас, в свои четырнадцать, из нового добавились только Чидори, немного основ тайдзюцу и пробудившийся шаринган. Тогда он получил сразу два томое из-за Наруто. Этот факт невероятно бесил. Саске, сжав зубы, направился к выходу из Конохагакуре. Нужно было собраться с мыслями и принять наконец решение, от которого, без преувеличений, зависит будущее. Вечер будет сложным.       Наруто, бесцельно бродящий по знакомым улочкам, отчего-то чувствовал беспокойство. Вроде, день был отличный: они с Сакурой выполнили несложную миссию, вместе пообедали в Ичираку, даже успели забежать к бабуле Цунадэ, но всё равно на сердце едва заметно оседала тоска. Узумаки, пиная редкие небольшие камни на дороге, решил, что пора бы идти в сторону дома, когда завидел возвращающегося от входа в деревню Саске. Сердце предательски дрогнуло, но мальчишка не придал этому никакого значения. Не впервой испытывает радость от случайного столкновения с последним Учихой, всё-таки, они друзья. – Эй, Саске, что ты делал за пределами Конохи? – кричит громко, протяжно вытягивая гласные в чужом имени. – Тебе какое дело? – парень звучит раздражённым и взвинченным, и Наруто это не нравится. – Даже не думай говорить мне, что собрался к Орочимару, – взгляд голубых глаз сквозит беспокойством и укором. Вот откуда у Наруто навязчивое чувство тревоги. Этот идиот опять обдумывает уйти обучаться к ниндзе-отступнику. – Отвали, придурок. Тебя не касаются мои решения, – Саске порядком надоело то, с какой дотошностью Узумаки промывает ему мозги каждый раз, когда он хотя бы задумывается об уходе из деревни. – Я не дам тебе уйти. Или уйду вместе с тобой, выбирай сам, – глаза, обрамлённые пшеничного цвета ресницами, сверкают молнией в сгущающихся сумерках, а их обладатель разворачивается на пятках, пыхтя направляясь в сторону собственного дома. – Какой же ты придурок, Наруто, – Учиха тяжело вздыхает. Попытки списать такое заявление на взбалмошный и неусидчивый характер увенчиваются успехом. В конце-концов, Узумаки горячо желает стать Хокаге, он бы никогда не променял это стремление на отступничество. В этом Саске уверен.

***

      Закатное небо расстилалось над деревней, окуная крыши миниатюрных домиков в акварельную пастель. Ещё яркое солнце лизало щёки, мягко согревало, успокаивая. Лица четырёх предыдущих Хокаге, высеченные на стене, сейчас выглядели особенно величественно, обрамлённые золотом, что день подарил на прощание. Коноха выглядела умиротворённо, горделиво отстранённая расстилалась перед взором юноши, который смотрел на неё, вероятно, в последний раз. Саске тихо выдохнул, поправляя лямку походного мешка на плече, прикрыл глаза, наслаждаясь блаженной тишиной. Где-то далеко в лесу ненавязчиво стрекотали цикады, ветер ласково кутал в объятиях, будто зазывал остаться, передумать. Но решение было принято, а обратного пути уже нет. Четвёрка звука, которую Орочимару приставил к Учихе для наблюдения, уже пересекла территорию, близлежащую к Конохагакурэ. Один Саске бы ни за что не добрался до нужного места. Ещё раз окинув деревню взглядом, мальчишка развернулся через плечо, направляясь к выходу. Из-за столба показалась светлая макушка, и Учиха вымученно вздохнул. – Вали домой, – он окинул Узумаки невидящим взглядом, про себя отмечая, что его соперник — тот ещё безмозглый идиот. – Я не шутил вчера, Саске. Я не спрашиваю твоего разрешения, не жду, что ты позволишь мне идти с тобой. Я ставлю тебя перед фактом, и ты не можешь этого изменить, – Наруто, впервые за всё время их знакомства, говорит чётко и медленно, с холодной расчётливостью в голосе. Его глаза сейчас темнее, чем обычно, почему-то Учиха это подмечает. – Ладно, мне плевать, – Саске решает, что Узумаки откажется от этой идеи ровно в тот момент, когда перестанет поспевать за приспешниками Орочимару. Или когда за ними по пятам будут со свистом нестись шиноби Конохи, которых Цунадэ обязательно пошлёт младшему Учихе на выручку. Какие все абсолютно бестолковые, невыносимые идиоты в этой деревне. Саске от всех них тошнит. От Наруто и его непоколебимой решимости во всём — движениях, словах, взгляде — особенно. И чего привязался? Подумаешь, всего-лишь товарищ по команде собрался стать отступником. Мало ли таких случаев было? У Учихи эта упёртость в голове не укладывается. Их друзьями-то можно назвать с натяжкой. Вечно соревновались всю юность, сколько себя помнят, как оказались в одной команде — подавно все попытки подружиться оставили позади. Лишь неотступное соперничество, зачастую перерастающее в драки в пустых тренировочных залах. Они дрались так, чтобы сенсеи не могли их разнять. Своего рода ритуал, который никто, кроме этих двоих, не имел права прерывать. До сбитого дыхания, надрывной боли в лёгких от нехватки воздуха и синеющих на щеках синяках. Саске это нравилось. Всегда можно было выплеснуть эмоции от накатывающих воспоминаний в товарищеский спарринг. Но чем ближе было принятие решения, тем сильнее он отдалялся от Наруто. Будто инстинктивно закрывался, не желая больше обнажать ни своих мотивов, ни ран, которыми саднила всё ещё несобранная заново душа. У него была цель. Цель, которая непременно станет реальностью. Уничтожить старшего брата. Восстановить клан. Только это со временем стало действительно важно. Только это приносило в его никчёмную жизнь хоть какой-то смысл.       Орочимару появился как нельзя кстати. Ровно в тот момент, когда Саске думал, что на всём свете не сыскать достойного учителя и человека, который может сделать его достаточно сильным, чтобы противостоять идеальному во всём Итачи. Ниндзя-отступник зачем-то подарил ему неведомую силу, которую никто из тогдашних сенсеев Учихи не оценил. Метка в виде трёх томое на шее, конечно, доставляла жгучую боль каждый раз, когда чакра Орочимару была особенно сильна, но в остальном, вроде, не приносила ощутимого дискомфорта. Хотя Наруто каждый раз по-животному скалился, когда ворот чужой кофты открывал знак принадлежности кому-то. И Саске искренне не понимал этой реакции. Завидовал что-ли? Ха, не во всём тебе быть особенным, Узумаки. Из мыслей вырвал чей-то грубый голос. Учиха с запозданием подметил, что это не был голос Наруто. – Этот что здесь забыл? – парень с серыми, еле заметно отливающими в лавандовый, волосами, на вид старше Саске всего на пару лет, огрызнулся, небрежно кивая в сторону Узумаки. – Увязался за мной, не обращайте на него внимания, – Учиха окинул взглядом товарища, медленно переводя внимание на команду, что стояла позади своего, судя по всему, лидера. Все четверо на вид были отталкивающими, сквозили какой-то угрозой и жаждой крови, криво скалились, разрывая лицо гримасой. Осматривали с неприкрытой неприязнью, ядовито хмыкая и посмеиваясь. – У нас мало времени. Пусть твой дружок помалкивает, иначе — убью, – выплюнув угрозу в чужие лица, парень развернулся спиной к Саске и Наруто, направляясь вглубь леса.       Учиха тяжело вздохнул, окидывая Узумаки тёмным, нечитаемым взглядом. – Убирайся отсюда пока не поздно, – его плечи заметно опустились, словно налились свинцом. – Проверь слух у Кабуто как будем на месте, думаю, у тебя с ним проблемы, – светловолосый горько усмехнулся, кидая последний взгляд на родную деревню. Саске на это страдальчески закатил глаза. Наруто уходит с саднящим сердцем и переполняющим чувством вины. Сакура и Какаши точно будут волноваться. Оба наверняка будут частью отряда, который Хокаге пошлёт в качестве преследования этих двоих. Но отказываться от своих слов Наруто не имел ни малейшего желания. Остаться в Конохе означало быть среди тех, кто будет в дальнейшем безуспешно искать Учиху. Непонятно ещё, найдут ли их вообще когда-то, но Узумаки было, откровенно говоря, плевать. Ещё тогда, семь лет назад на мосту, все решения на ближайшую жизнь были приняты. Наруто не оставит Саске одного. Особенно не оставит его одного в лапах Орочимару.       Конохагакурэ остаётся далеко позади, цикады больше не поют, а в ушах свистит ветер.