Куда делся?

Всё слилось в одно сплошное размытое пятно, минуты превращались в часы, часы — в дни, и прежде чем он успел опомниться, его отвезли в психиатрическое отделение. Все выходные Ивана накачивали лекарствами, из-за чего он чувствовал себя одурманенным и вялым, едва ли бодрствуя больше пяти минут за раз. Всё, что он помнил из больницы, — это яркий свет, тошнотворный запах едких химикатов, пронзительный писк, и долгое время он даже не осознавал, что всё это для него. Конечно, ему промыли желудок, как только приехала скорая помощь. Сначала Иван даже не помнил, что произошло, он не мог понять, что находится в больнице. Несколько раз он пытался встать, но из-за снотворного, которое ему вводили, у него ничего не получалось, он даже не мог самостоятельно сесть. Даже когда его семья собралась вокруг него, он видел лишь размытые лица и никого не узнавал. К понедельнику действие лекарств прекратилось, и, к сожалению, к нему начали постепенно возвращаться воспоминания. Он принял таблетки, много таблеток, Иван потерял счёт после третьей горсти. Какие-то случайные таблетки, которые он украл из аптечки несколько недель назад, но так и не решился принять. Болезненный комок в горле, когда он запивал их водой, чтобы облегчить их усвоение, сдерживая позывы к рвоте, когда горький вкус обжигал язык. Время шло, двигаться становилось всё труднее, тело перегревалось, мышцы сводило судорогой, он не мог контролировать подкашивающиеся колени и рухнул на пол, как груда костей. Какими бы ни были эти таблетки, он, должно быть, балансировал на грани между потерей сознания и смертью. Почему чаша весов не склонилась в его пользу? Иван вспомнил жгучую боль, которую почувствовал перед тем, как потерять сознание, — жгучую боль, пронзившую его грудь, как кинжал. Всё остальное было во тьме. Суа нашла его вскоре после этого. Сначала она подумала, что он что-то уронил, и открыла дверь, не потрудившись постучать. Последнее, что она ожидала увидеть, — это своего младшего брата, корчащегося на полу, с подбородка которого стекала рвота и скапливалась у головы. На лбу у него выступил пот, веки подрагивали. Жизнь медленно покидала его, сердце билось всё слабее и слабее с каждым отчаянным ударом, пытаясь сохранить ему жизнь. Рядом с ним лежала пустая упаковка от таблеток — виновница его состояния. Если бы Суа не пошла на шум, Иван умер бы прямо там, в луже собственной крови. Его родители, должно быть, видели все, особенно когда переодевали его бессознательное тело в больничный халат. Все шрамы, которые он оставил на своей бледной коже, синяки, расцветающие вокруг самых недавних, которые выглядели свежими. Все его секреты были раскрыты, и все потому, что он потерпел неудачу. Суа всегда знала, трудно было это отрицать, когда она вошла в его комнату с клинком в руке, багровые линии стекали на его ладонь. Конечно, он обещал остановиться, но ранним утром, когда его мысли становились слишком громкими, его желание всегда возвращалось. У Ивана не хватило духу сказать ей, его грудь сжималась всякий раз, когда она спрашивала о его выздоровлении. Иван так и не выздоровел, он просто стал умнее скрывать это. Если бы вы спросили Ивана, почему он это сделал, ответа, вероятно, не было бы. Банальное "Мир был создан не для меня", но Иван знал, что это неправда. Его академические результаты были выдающимися, его семья была чрезвычайно богатой, люди любили его в школе - если уж на то пошло, боготворили. Но сколько он себя помнил, внутри него была пустота. Тот, который гноился и рос на протяжении всей его жизни, пока не поглотил его, контролируя каждую его мысль. Самым близким к радости человеком был Тилл. Рядом с ним Иван забывал, что он урод, чьи эмоции искалечены — скорее всего, из-за пренебрежительного отношения в детстве и нездорового поведения. Тилл заставлял его чувствовать себя нормальным. Тилл заставил Ивана впервые в жизни испытать любовь. Конечно, много лет назад он смирился с тем, что их дружба никогда не перерастёт во что-то большее, и это было нормально. Иван не требовал взаимности, он не хотел этого, он просто хотел, чтобы Тилл был рядом. Простое присутствие в одной комнате с ним заставляло его чувствовать себя немного более человеком, как будто у него была какая-то цель в жизни. Но Иван родился сломленным, и ничто не могло изменить этот факт. Ни Тилл, ни кто-либо другой. Когда на небе сгущались сумерки, Иван был один. Что бы ни случилось, он всегда будет бороться с оцепенением в своих мыслях. Ивану не суждено было жить, он не мог жить так, как жил. Иван не стал утруждать себя запиской, он предположил, что никому не будет дела до того, чтобы прочитать ее или действительно прислушаться к его чувствам. Он мог бы написать классическое письмо: "Мне так жаль, что я так с вами поступаю", однако он знал, что это было бы неискренне. Ивану было искренне жаль, что им пришлось увидеть его таким, жаль, что им пришлось потратить деньги, пытаясь его реабилитировать. Но если бы у Ивана был шанс умереть, он все равно воспользовался бы им не задумываясь. Понедельник наступил в мгновение ока или в одурманенном наркотиком оцепенении, и вот он уже сидел в одиночестве в своей комнате, покусывая нижнюю губу. Иван определенно все еще чувствовал действие наркотиков: его зрачки были расширены, все тело дрожало, а при мысли о еде у него сводило желудок. Вместо этого он оглядел комнату, гадая, как он мог так сильно облажаться. Он должен был умереть, а вместо этого причинил бесконечную боль своей семье. Дорогостоящую, бесконечную боль. Было бы дешевле, если бы Суа просто закрыла дверь и проигнорировала все происходящее. Он не мог не представить себе его похороны, его родители, вероятно, организовали бы масштабное мероприятие - это просто показало, как хорошо они знали своего сына. Иван предпочел бы восстать из мертвых, чем позволить каким-то богатым людям притворяться, что плачут над его могилой, но опять же, почему его это должно волновать? В конце концов, он был бы мертв. Каждая поверхность была наклонной, углы скруглены. Дверь в ванную была полностью убрана, без кранов и рычагов, которые могли бы выдержать вес человеческого тела. В его двери было вырезано окно, обеспечивающее небольшую приватность. Иван уже не мог этого выносить, ему не хватало ощущения свободы. Каждое его движение будет отслеживаться и оцениваться. Ему ничего не оставалось, кроме как ждать выписки. Лёжа на боку, он повернулся спиной к двери, пытаясь укрыться тонкой простынёй, которую они называли одеялом. Больше похожей на тюремную салфетку. Теперь Ивану было ещё хуже, чем до того, как он выпил все эти таблетки. Когда же закончатся эти страдания? Его тело сковывал стыд, и он не чувствовал ничего, кроме вины, которая нарастала внутри него, словно насмехаясь над его неудачей. Раздался тихий стук в дверь, но Иван не потрудился обернуться и посмотреть. Он не хотел никого видеть прямо сейчас. Он заслуживал одиночества. — Иван, к тебе пришли, — раздался тихий голос, когда дверь со скрипом открылась. Нахмурившись, Иван медленно сел и огляделся. — Они ждут тебя в гостиной, — промурлыкала она, всё ещё стоя у двери и готовая проводить его. Медленно поднявшись с кровати, уже предвкушая это чувство, он вышел из комнаты, опустив голову. Неужели весь мир против него? Сначала он потерпел неудачу и, скорее всего, травмировал всех, а теперь ему приходится притворяться, чтобы убедить семью, что с ним всё в порядке. Возможно ли это в таком месте? Может быть, они наконец-то начнут понимать. Войдя в гостиную, он увидел, что его семья сидит за маленьким столиком и осматривается. Иван неохотно подошёл и сел рядом с ними, нервно обдумывая, что бы сказать. Он впервые видел их, не находясь под воздействием наркотиков. — Иван… — начала Суа, не в силах вымолвить ни слова, потому что на глаза навернулись слёзы, как будто один его вид пробудил в ней самые болезненные воспоминания. Под глазами у неё залегли мешки, как будто она не спала со вчерашнего дня. Волосы были растрёпаны, руки дрожали при виде него. У него защемило сердце, он не знал, что сказать. Имел ли он право извиняться? Сможет ли он вообще подобрать слова? — Мне так жаль… — пробормотал Иван слабым, почти надтреснутым голосом, опустив взгляд на колени и не в силах ни с кем встретиться глазами. «Иван, ты должен был сказать кому-нибудь, что чувствуешь себя так…» — сказала его мать, и её успокаивающий тон звучал так, будто вот-вот сорвётся с её языка. Это была сплошная ложь, ни намёка на правду. Иван знал, что она в ярости, ей плевать на его чувства, но не могла же она начать кричать об этом здесь. Ей было всё равно, потому что Иван не должен был так себя чувствовать. Он не должен был испытывать эмоции или переживать их по-человечески. Он не должен был чувствовать, как его сердце с каждым днём разбивается всё сильнее, пока от него не осталось ничего, кроме искорёженной массы. Он ничего не сказал, просто слегка кивнул и стал теребить руки, лежащие на коленях, не зная, что ещё можно сделать. Почему жизнь так несправедлива к нему? Родители продолжали говорить о том, что нужно показать его психотерапевту, но Иван их не слушал. Он мог сосредоточиться только на звоне в ушах, отбрасывая всё остальное. Что-то говорилось о лекарствах, но этого он и ожидал. К счастью, визит продлился недолго, скорее всего, потому, что это был первый день Ивана в больнице. Ему и так было тяжело, не говоря уже о том, что родители смотрели на него и говорили, как сильно он расстроил семью. Как только они ушли, Иван вернулся в свою палату, лёг в кровать и отвернулся к стене. Может быть, если он постарается изо всех сил, то сможет убедить своё сердце перестать биться? Может быть, он сможет мирно уйти отсюда и не подвергать свою семью новым страданиям. Неделя тянулась медленно, но в конце концов его выписали. Поездка домой была тихой, совсем не такой, как разговоры в психиатрическом отделении. Там его родители были такими понимающими и утешающими, но теперь тишина была резкой. Как какое-то болезненное наказание за то, что он выжил. Иван знал, что всё это притворство, что ничего никогда не изменится. Он всё ещё чувствовал, как внутри него образуется всё большая и большая пустота, а желание стать лишь воспоминанием было свежим в его сознании. Единственное, что они сказали, было то, что завтра он пойдёт в школу. Не дай Бог, один из их идеальных детей начнет "давать слабину". Очевидно, школа была проинформирована об инциденте, но его отец был непреклонен в том, что он достаточно стабилен, чтобы вернуться. В конце концов, он не мог допустить, чтобы его компания смотрела на него свысока из-за того, что у него психически больной сын. Чем скорее все вернется в норму, тем быстрее все смогут забыть о случившемся. Иван ничего не сказал, он знал, что спорить бесполезно. Как только он вернулся домой, то заметил множество мер предосторожности. Шкафы были заперты, ножи куда-то спрятаны, вся его комната была обыскана в поисках всего, что могло причинить ему вред. С ванных комнат сняли замки. Неужели теперь он должен так жить? Как хрупкая фарфоровая кукла? Они действительно пытались принять меры предосторожности или притворялись? Иван мог бы легко изменить свой маршрут до школы и броситься с моста, или привязаться к рельсам, или выйти на встречную полосу. Это было смешно, но им было всё равно. Последние несколько дней были адом: родители постоянно заглядывали к нему в ванную. Пока он спал, дверь должна была быть широко распахнута, а Суа ходила на цыпочках, как будто одно неверное слово могло довести его до самоубийства. Иван мог бы скоротать время за телефоном, но не мог смотреть на него... потому что знал, что Тилл не стал бы писать. Вместо этого он целыми днями лежал, свернувшись калачиком, в постели или на диване, то засыпая, то просыпаясь. Наконец-то наступил его первый день в школе, день, когда за ним не будут постоянно присматривать. Иван в школьной форме стоял у парты Тилла. Конечно, он опоздал, как всегда. Ему потребовалось немало смелости, чтобы не пойти к какому-нибудь мосту и, возможно, не пропасть навсегда, но по какой-то причине он решил этого не делать. Он просто хотел попробовать, может быть, если школьный день пройдёт ужасно, он окажется там, когда прозвенит звонок. Иван заметил, что все смотрят на него, как будто он был каким-то таинственным призраком, бродившим по классу. Может, так оно и было? Может быть, он умер, и это было чистилище. Просто бесконечное страдание. Дверь открылась, и Иван не смог сдержать лёгкую улыбку, мелькнувшую на его лице. Он выглядел ужасно. Спутанные волосы, мятая одежда, сгорбленная поза, как будто он нёс на своих плечах весь мир. Улыбка Ивана вскоре померкла, когда он осознал, какой ущерб нанёс. Тилл не чувствовал жизни в своём теле, просто шёл на автопилоте к своему столу, даже не оглядываясь по сторонам, его тусклые глаза были прикованы к полу. Очевидно, Тилл не замечал его присутствия, пока он продолжал приближаться. По какой-то причине Иван не мог найти в себе силы окликнуть его, а просто ждал, когда Тилл заметит его. Может, он и правда был призраком? Может, Тилл никогда больше не признает его. Иван начал искренне верить в это, пока Тилл не поднял взгляд и не посмотрел прямо в душу Ивана. Чувство вины кольнуло его в грудь, взгляд был слишком пристальным, и на глаза уже наворачивались слёзы, когда он увидел, каким измождённым стал его собеседник. Прежде чем он успел что-то сказать или сделать, Тилл притянул его к себе и крепко обнял, словно берёг каждую каплю сил, чтобы просто обнять его. Иван не смог удержаться от желания поднять руки и обнять его в ответ. Неужели это то, чего бы он лишился, если бы умер? На мгновение Иван забыл о пренебрежении, с которым он сталкивался всю свою жизнь. Может, оно того стоило, чтобы Тилл любил его, чтобы Тилл показывал ему, что он ему небезразличен. Иван не мог заставить себя отпустить её, и по его щекам потекли слёзы. Когда он в последний раз плакал? Это было утомительно, но в то же время приносило облегчение. «Я бы не смог жить, если бы ты умер...» — голос Тилла звучал так неуверенно, словно он мог сорваться в любую секунду, но он не отпускал Ивана. На самом деле, он уткнулся лицом в грудь Ивана, словно боялся последствий, если отпустит его. — Тилл… — с трудом выдавил он из себя слабым голосом. Иван не мог подобрать слов, которые хотел сказать, или, может быть, он просто хотел произнести его имя. Может быть, ему нужно было уточнить, что это Тилл прижимает его к себе, а не какая-то галлюцинация, наведённая на него проклятием. Слезы продолжали катиться по его лицу, он не мог их остановить или вытереть. Иван практически прилип к нему, не желая в ближайшее время отпускать это тепло. «Я нарисую тебе тысячу картин... Но я не хочу, чтобы хоть одна из них была на твоих похоронах...» - Тилл шмыгнул носом, изо всех сил стараясь не расплакаться. Иван сразу понял, что не сможет сделать это снова, не сможет снова причинить Тиллу такую боль... Даже если бы Ивану пришлось каждое утро вытаскивать себя из постели, он бы это сделал.