Трансатлантик

Суть этой неприятной истории лежит в моей личности. Это я виноват — горе тому, кто не признает своей вины, но я способен все признать. Будь я другим, жизнь одаренного молодого человека, тонкого поэта, осталась бы нетронута. Возможно, будь я другим, Гитлера бы не было. В том политическом виде, в котором он сложился — конечно, вернуться назад во времени и вытащить его из утробы матери мне не под силу. И все же мне нисколько не стыдно. Я должен был отправляться в Америку в сентябре двадцать третьего года кораблем из Гавра. Самый дешевый билет в Америку можно было взять из Бреста, но Гавр был ближе всего к Парижу. К тому времени я уже полгода жил в Париже вместе с моей подругой Беатрисой, на свои деньги она снимала квартиру, а я безуспешно пытался заработать то на переводах, то на торговле украшениями, то на составлении научных работ для разных бездарей. Мне не стоит называть ее Беатрисой, потому что ее звали Беата, эту выдуманную удлиненную форму ее имени я использовал только чтобы шутить о Данте в сумрачном лесу. В роли Данте должен был выступать я сам. Ей эти шутки, должно быть, порядком надоели. Но на корабль я сел один. Беатриса не поехала. В слезах она покинула меня, признавшись, что в Америке ей делать нечего, как и в Париже, что она только поддалась на мою идею, сама же она собирается вернуться в родной дом в Баварии. Мне осталось только отпустить ее. Что я мог сделать? Сейчас мне кажется, что не стоило ее и подзуживать. В отличие от меня, у нее был настоящий дом, а ее любовь ко мне была далеко не так сильна, чтобы его забыть. Отказываться от Америки я был не намерен. Это была моя настоящая мания. Я осваивал «Бэббита», «По эту сторону рая», «Одного из наших» и вся американская мерзость оттуда была мне привлекательна. Я не понимал, как на это можно жаловаться. Мне виделись огромные города, в которых никто никого не знает, автомобильные шоссе, деньги, которые появляются из воздуха и тут же проматываются, и конечно же, настоящий американский паспорт — в красной обложке. Тогда я еще не знал, что паспортов у американцев обычно нет. И что свой я так никогда и не получу. В Америке была сила новой жизни, в противовес моей старой жизни, жалкой, в которой я был нищим, попрекаемым человеком, ошибкой природы без пола и без родины, вечно голодным, и несмотря на высшее образование, оказавшимся на обочине жизни. Здесь мне стоит сделать небольшое отступление. С рождения мой жизненный путь освещают две звезды: Сириус и Вега (а может, Ригель — для тех, кому повезло пожить в южном полушарии). Первая звезда — это моя половая принадлежность. Меня сложно назвать мужчиной — и столь же сложно назвать женщиной. В четырнадцать лет мой рост преодолел отметку в шесть футов, а сейчас остановится на отметке шесть и два. У меня волосатые руки — волосы доходят до второй фаланги пальцев. В школе я изучал различия между полами по анатомическому атласу Шпальтегольца, и как бы ни старался, мог отыскать у себя только мужские признаки. Меня могла расстроить всякая мелочь из атласа. Я замерял себе надбровные дуги. В ужасе я пытался прощупать угол своих лобковых костей. Как указывал атлас, это был однозначный способ установить пол даже после смерти. У мужчин угол составляет не более 75 градусов, тогда как у женщин около 100. Не в силах залезть себе под кожу с линейкой, я в ужасе предполагал, что мой угол находится на отметке 80, что делало меня невозможным с точки зрения атласа существом. В других книгах и пособиях тема половых различий урезалась или вовсе стыдливо обходилась — видимо, чтобы девочки из нашей морально безупречной школы не лазали туда за картинками мужского тела. Тем не менее, биологически я отношусь к женскому полу. Это подтверждено заключением профессора Блоха, видного тогдашнего специалиста по расстройствам половой физиологии. Такое несоответствие если не испортило, то сильно усложнило мне жизнь — особенно с учетом того, что обнаружилось оно в самый ответственный момент, когда из маленькой девочки я намеревался превратиться в молодую девушку. Мои намерения были серьезны, но мне исполнялось тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, и с чудовищным сопротивлениям я начал понимать, что этого превращения никогда не произойдет. Пускай оно произойдет даже с самыми мелкими моими одноклассницами чахотошного вида, не вылезающими из лазарета — но не со мной, мне оно не уготовано. А то, во что я превращался на самом деле, меня серьезно пугало. Мне не хочется это вспоминать. К сожалению, я не отношусь к своей юности равнодушно, или ностальгически, она до сих пор вызывает во мне отклик тревоги, как будто все готово случиться снова. Не будем об этом. Я условлюсь уделять этому поменьше внимания и буду обращаться к себе как к мужчине. Мне это привычно. Вторая моя звезда — это непонятное происхождение. Ни одна страна не смогла признать мое единство с ней и выдать мне гражданство. У меня был паспорт Нансена (хотя строго говоря беженцем я не был), а ранее я жил вовсе без документов. Я родился в Танжере, пока тот еще был Марокканским султанатом. Султан не признавал принципа почвы и одаривать меня, христианского младенца, марокканским подданством не стал. В части передачи гражданства от родителей мне тоже не повезло. Моя мама американка. Каждый младенец, родившийся на территории США становится американским гражданином, но в отношении детей, рожденных заграницей американские законы более запутаны. Полностью я разобрался в них только, когда уже был в Америке и по знакомству зашел в библиотеку конгресса. Выходя замуж за иностранца, американка теряет американское гражданство и должна приобрести гражданство мужа — значит, гражданства США не должны иметь и ее дети. В отношение незаконнорожденных детей американский закон ничего прямо не говорит, но более распространено мнение, что гражданство наследуют только законные дети. Об этом есть известное дело Мейсон против Тилингаста — правда, речь там шла про рождение от американского отца, а не матери. Так что обстоятельства таковы, что мне оставалось только прибыть в США наравне с другими безродными иммигрантами и получить гражданство путем натурализации. Я рассматриваю это как оскорбление в мой адрес. Раз мои предки прибыли в Америку на Мейфлауэре, мне должны быть хоть какие-то послабления. Но я вынужден стоять на паперти американского гражданства. Что же касается моего отца, то его личность для меня остается неизвестной. Везде мама представлялась как вдова. Она говорила мне, что отец — английский офицер, который погиб, в бурской войне. Я в это не верю. Рассказы про него давались ей только сквозь стиснутые зубы. Всегда это была одна и та же история, она начиналась их знакомством возле Мыса Доброй надежды и заканчивалась на моменте, когда она, беременная, села на корабль до Танжера. Иногда я задавал ей вопросы, которые ставили ее в тупик: — А у меня есть дяди и тети? — У меня есть сестра в Нью-Йорке, — мама кивает головой, как будто мне это должно быть известно. Теперь я знаю, что ее сестру, на самом деле кузину, зовут Розалинда. Правда, из-за определенных обстоятельств я не познакомился ни с ней, ни с другими моими родственниками. Я допытывал маму: — Нет, с папиной стороны? — Есть наверное. — Наверное, — я фыркал и обижался, — Как их зовут? — Джуно, я не знаю. Хочешь, я напишу твоей бабушке и спрошу? Меня удовлетворил такой расклад. Никакого ответа от бабушки я, естественно, не получил. Мама частенько обманывала меня, зная, что через неделю я уже ничего не вспомню. Эта склонность к обману в итоге передалась мне, и я часто занимаюсь тем же самым. Забавно. За моим отцом, должно быть, была куча неизвестных мне родственников, Джуно старший, Джуно самый старший. Как только я вырос, она бросила все рассказы об отце. Не знаю, кем он был в самом деле, но после встречи с ним она осталась одна и с ребенком. В детстве меня мотало по разным уголкам арабского мира — пока моя мама второй раз (если, конечно, предполагать, что был первый) не вышла замуж, на этот раз за европейца. Я придерживаюсь того мнения, что никакой разницы между европейскими народами в самом деле нет, потому что белый — есть белый, откуда бы он ни был. Я тоже белый. Детство я помню довольно смутно и нахождение среди арабов наложило на меня совсем легкий отпечаток: я усвоил некоторые чисто арабские категории, типа мактуба, и суеверия про Яджуджей и Маджуджей. Моя мама оставалась христианкой и старалась держаться других христиан. Мой отчим был голландец. Сейчас я думаю, что мало о нем знаю, так как мама вышла замуж за него спустя несколько месяцев после знакомства, тут же переехала к нему в Голландию, и сразу после переезда он пристроил меня в школу-пансион. Удочерять он меня не стал, поэтому получить голландское подданство я тоже не смог. Впрочем, голландские законы тоже настроены против меня. Я не знаю, почему после моего рождения моя мама не вернулась в Америку. Она была женщиной авантюрной, по ее словам, очень много путешествовала, но ребенок на руках вынудил ее сохранять одно место жительства подолгу. В Америке у нее оставались богатые родственники, от которых она эпизодически получала деньги — без них она вряд ли смогла бы вести свой хаотичный образ жизни, ни определенного рода занятий, ни капиталов у нее не было. И все же она к ним не вернулась. У моих двоюродных и троюродных родственников с маминой стороны были большие владения в Джорджии, а у моей родной бабки доходный дом в Нью-Йорке. Мой двоюродный дед Деннис Макнамара даже был генералом армии конфедератов. Это было высшее положение, на которое забиралась моя семья. Судя по портретам его юности, я похож на него. Мне хочется верить, что во мне тоже есть что-то воинственное. Впитавшиеся в кровь семейные воспоминания зовут меня туда, в болота Джорджии, в бесконечные равнины среднего Запада, в места смелости и достоинства. Поэтому когда судьба поставила меня перед необходимостью выбрать, гражданином какой страны я стану — у меня не было сомнений.