Трансатлантик

На двухместную каюту второго класса ушли все мои деньги и я рассчитывал, что демарш Беатрисы хотя бы позволит мне доехать до точки назначения в одиночестве. Но когда я вошел в каюту, там уже лежал человек. С горечью я подумал, что Беатриса каким-то образом успела сдать билет. Будь я чуть умнее, то взял бы билет в третий класс (самый дешевый — даже без каюты), а на оставшиеся деньги купил доллары, мне было все равно, где ехать, я бы мог бы неделю есть кашу и не мыться, зато остаться с наличными уже на границе. Но мне почему-то казалось, что мои «старые» деньги в Америке мне уже не понадобятся. Это же Америка. Что это значит? Что я непременно заработаю там своим умом и талантом. Из ценностей у меня были только два золотых кольца, которые я намеревался продать при случае. Я поздоровался с соседом. Ответа не последовало. Сначала мне показалось, со мной едет мертвец, закутанный в саван по мусульманскому обычаю. Но потом мертвец повернулся, предо мной предстала его бледная улыбка и он поздоровался со мной по-английски. — Привет, друг, — это обращение сразу задало нашему общению странный тон, — Не пугайтесь меня. Мне просто нехорошо. Я Франк. Мне сразу бросилась в глаза наша схожесть. Он был почти как я, такое же длинное лицо, как его обзывали, лошадиное, да и в целом, мы могли бы сойти хотя и не за близнецов, но за братьев-погодок. Только голос у него был другой. Он тоже это заметил и разглядывал меня внимательно. — А я.., — я замолчал, потому что родить новую личность я был пока не способен. Со старой я уже мысленно расстался, да и становиться объектом пристального внимания моего соседа мне не хотелось. Поэтому я позволил себе вольность, — Какая разница? Я человек пропащий. Мертвец в ответ проявил неожиданный интерес. Как я позже узнал, он был очень падок на разную патетику, тяжелые вздохи и страдания. Моя загадочность вгоняла его в живые чувства. Даже мой внешний вид — а выглядел я черти как, в черных брюках, в рубашке практически до колен, с длинными волосами, из которых я в мою бытность студенткой делал модную прическу боб, а сейчас зачесывал назад, — сыграл в пользу моей таинственности. Он сочувственно вздохнул: — Это я очень хорошо понимаю. Мне тоже нелегко. Полагаю, я скоро умру. Я оглядел его. Он был хотя и бледен, но ни струпьев, ни налитых кровью глав я в нем не разглядел. — Вы больны? — Не бойтесь. Заразиться от меня невозможно. Меня его слова несколько встревожили. Я попытался дознаться, чем именно он болен, но в ответ получил только то, что его болезнь сердечная, и он из-за этого ослаб и едва может держаться на ногах. — Поверю вам на слово. Иначе мы будем стоять на карантине три недели. — Что такое три недели. Если бы у меня была бубонная чума, корабль бы развернули и отправили назад. Я предпринял попытку еще раз. — А что у вас на самом деле? Он махнул рукой — мне показалось, что как-то слишком бодро. С этого момента и в дальнейшем мне начало иногда казаться, что он в действительности ничем не болен, а просто симулирует расстройство. Однако, сам он был предельно серьезен, и почти не двигался. Как человек скучающий, я почувствовал в себе потребность завести с ним разговор на обычные дорожные темы: — Вы хорошо говорите по-английски. Откуда вы? — Я немец. Из Эльзаса. — А-а, — я протянул это «а» подольше, обозначая, что политическая ситуация в Эльзасе меня очень беспокоит, — Вы поэтому решили уехать в Америку? — Я не эмигрант. У меня есть партийное задание. — Вас больным отправили на задание? — Я практически один знаю иностранные языки. Есть еще один наш товарищ, который говорит по-английски, но он отказался. Хороша же партия. Я подумал, что это одни из расплодившихся социалистов, но вслух только спросил: — К какой же партии вы принадлежите? — Этого я не могу вам сказать. Вдруг вы принадлежите ко враждебной, — меня позабавила эта игра в поддавки, но допытывать я не стал, — Откуда вы сами? Я пожал плечами. — Из Танжера. Вообще-то сложно сказать. По происхождению я американец. Но жил я в разных странах. Мой сосед снова оживился, видимо, в ожидании экзотики. — Танжер — это ведь Марокко?, — я кивнул, и уточнил, что это нейтральная зона, — А где вы еще были? — В Алжире, Епипте, потом жил в Голландии, Швейцарии. Сейчас в Париже. — Мне бы вашу биографию. Я бы хотел еще путешествовать. Наверное, мне это уже не доведется. Полежать здесь, а потом, пару месяцев в Нью-Йорке. Все. — У вас упаднические настроения. Вы вообще не планируете выходить из каюты? — Мне слишком плохо. Встреться мне хоть один человек с кашлем, я слягу замертво. Так что лучше мне оставаться здесь. У меня внезапно появилась одна мысль и я предложил ему: — Я мог бы приносить вам еду. — Это было бы очень мило с вашей стороны. Пообещав ему, что узнаю, можно ли брать еду из столовой, и разобрав свои вещи — вещей у меня было немного, я взял только мужские, или по крайней мере мужеподобные, — я вышел из каюты. По дороге меня догнали отложенные на потом мысли. Беатриса умудрилась сдать билет. Билет я отдал ей еще давно, значит, совсем не вчера она передумала ехать. И ничего мне не сказала. Поздно обижаться, конечно. Я планировал свою американскую жизнь, рассчитывая на нее рядом — теперь в планы придется вносить корректировки, потому что я один. В одиночестве я оказался потерян. Даже имя я не смог назвать. Хотя я долго это обдумывал, и подобрал себе несколько вариантов. Мне нравились простые имена вроде Кенни и Расти. Фамилию можно было бы оставить прежнюю. Я был бы готов оставить имя Джуно, и я до сих пор считаю, что это мое настоящее имя, но к сожалению, это было невозможно. Поглощенный умствованиями, я сходил в столовую, где к удивлению узнал, что могу брать еду кому угодно, если предъявлю ваучер. Потом я спустился на палубу третьего класса, и порадовался, что не поехал в этом притоне. Это была моя единственная радость. Меня начало настигать, что поездку я продумал очень плохо. У меня был соблазн обвинить в этом Беатрису, которая во всем со мной соглашалась, но я понимал, что она сейчас едет в Баварию, а дурак в этом положении только я один. Я даже не удосужился узнать, будут ли проверять документы при прибытии в Нью-Йорк и впустят ли меня без документов. Нансеновский паспорт я собирался выкинуть. Благо, мне хватило ума не сделать это сразу. Возвращаться в каюту мне не хотелось, я был уверен, что мне еще успеет надоесть мой сосед, так похожий на меня. Все-таки удивительны бывают совпадения. Он, должно быть, купил билет в последний момент, и сразу попал ко мне. Верхняя палуба считалась общей — на самом деле общей для первого и второго класса. Развлекаться, кроме как ходить по палубам и общим комнатам было негде, корабль был забит людьми, не досужими до развлечений — совсем не круизный лайнер. Именно на верхней палубе, среди расставленных кресел, в каждом из которых кто-то был, я увидел Фриду. Она сидела на кресле, чуть отставленном в сторону, одна. Читала книгу. Последний раз я видел ее в свои пятнадцать лет, когда закончил свое обучение в Прагенсе. Слово Прагенс придумали ученицы нашей школы, это было обидное сокращение — praktische gewalttätige Nonsens, «практический жестокий вздор». официально она называлась “Женский лицей практического воспитания». Мы с Фридой учились в одном классе, вернее, в одной секции. Прагенс, как очень прогрессивное заведение — в некоторых вещах даже слишком прогрессивное — делил всех учениц на ступени, всего три ступени по два года, и каждую ступень на две секции. Учениц одной ступени мы называли ступеньки. Учениц одной секции — сектанки. Все сектантки должны быть постоянно вместе. Мы вместе ходили на все уроки, у нас вместе был спорт — спорта было много, весь год гимнастика, зимой лыжи, летом теннис. В теннисе меня почему-то всегда ставили с Фридой — думаю, что по росту. Я ненавидел это занятие. После игры она всегда на меня злилась. Красная, в слипшейся от пота кофте, она указывала мне пальцем: — Это нечестно. Нам нужно было пожимать руки после игры, но она только повторяла: нечестно, нечестно, зажимая руку подмышкой. С определенного момента все мои спортивные успехи были объявлены нечестными. Воспитательницам приходилось заставлять ее, и тогда она, глядя в пол, неохотно подавала мне руку, и я осторожно стискивал ее. Один раз я все же спросил: — Лучше бы, чтобы я тебе специально проиграла? — это было редкое проявление воли с моей стороны. Она зло на меня посмотрела: — Лучше бы тебя вообще здесь не было. Слово «здесь» как-то стерлось у меня из памяти, как будто она говорила «лучше бы тебя вообще не было». Но я знаю, что оно было. Так совпало, что это была наша последняя игра в теннис. Фрида, теперь она была гораздо старше, и совсем другая, посмотрела на меня со смутным интересом и отвела глаза. Не помахала мне, не смутилась. Мне внезапно поплохело, так, как будто мои и до того нескладные планы совсем рухнули. Я продолжал смотреть, уже пристально. Но ответа не было. Она была не заинтересована. Я посчитал, что она меня не узнал. С усилием я вернул себе душевное равновесие. Все было в порядке. Мое положение было даже выигрышным, потому что я узнал ее, а она меня — нет. Мне стоило бы просто развернуться и уйти обратно в каюту. Это было бы разумно. Но я пошел в ее сторону. Мной двигало желание проверить, узнает она меня вблизи или нет — и одновременно я был уверен, что не узнает. Или же я хотел расстаться со своей старой жизнью — и решил ее навестить на прощание. Да, скорее это верное объяснение. С Фридой у меня были связаны тягостные воспоминания. Как приятно бывает подцепить засохшую кожу и расковырять себе рану. Я подошел к ней широкой походкой, будто бы не осознавая нелепость своего вида. Она снова подняла на меня глаза — теперь уже как-то опасно внимательно. Я деланно спросил: — Можно у вас узнать, что вы читаете? — Гертруду Штайн, «Три жизни» Про себя я подумал, что это очень тенденциозно. Хотя вряд ли бы мне понравилось хоть что-то, что она читала. Она оглядела меня, остановившись на моих пальцах рук. — Вы кого-то мне напоминаете, — она сняла солнечные очки, чтобы посмотреть на меня, — У вас есть родственники с фамилией Макнамара? Кажется, я несколько переоценил изменения в себе, лицо у меня оставалось узнаваемым, как и все остальное. Но сдавать назад я был уже не намерен. — Насколько я знаю нет, разве что дальние. — Жалко, что у меня нет фотографии. Вы очень похожи на одного моего знакомого, правда, — фраза «один мой знакомый» позабавила меня, потому что на самом деле я был похож только на ее одноклассницу Джуно, но в целом мне полегчало, — Меня зовут Фрида. — А я Франк. Франк де Гроот. Я не знаю, зачем я это сделал. Мой сосед с дурацкой фамилией обещал мне не выходить из каюты. Мне надо было что-то сказать. Находясь на разломе своей жизни я уже не смог бы признаться, что это я — это я. Моя ложь не была безвинна, я мог бы назвать любое выдуманное имя. Но все же я присвоил это. Далее я представлялся только так. Она протянула мне руку, чего она никогда не делала и что было нехарактерно для женщины ее класса. Руку я пожал. — У нас похожие имена, забавно. Вы, кажется, голландец? — Нет, я немец. Из Эльзаса. Она сделала то же, что незадолго до этого делал я, и протянула взволнованное «а-а». С этого момента мы заговорили по-немецки. Немецкий я знаю — его меня заставили выучить при подготовке в Прагенс и мучили им еще пять лет кряду. — Вы едете в Америку на время или насовсем? Для любого парохода из разрушенной Европы это был главный вопрос. Я повторил слова своего соседа: — Я еду по партийному заданию. Потом я вернусь в Германию. — Вы политический деятель? — Что-то вроде того. Скорее просто наемный представитель. Она засмеялась. Я почувствовал как ложь поглощает меня и больше никогда не даст мне выпутаться. — Я либерал. Если вам это угодно знать. Надеюсь, вы не из правых. Секции в Прагенсе изначально были поделены на «первую» и «вторую», но из тяги к уравнению, силясь не допустить, чтобы кто-то там был первее, нас переименовали в «левых» и «правых». Эта коннотация всплывает у меня до сих пор, хотя я конечно знаю, что разделение на левых и правых взялось не из моей закрытой школы, а из Национального собрания. Я помотал головой — Нет, я социалист. — Марксист? — Я читал «Капитал» три раза. Это была чистая правда, хотя и произошло это от моей лени. Настоящим марксистом я никогда не был, оставаясь на индиффирентных соцдемовских позициях. Она улыбнулась, у нее была очень широкая улыбка в оба ряда зубов. — Обещаю ничего не говорить про вас американским властям, — пальцем она подозвала меня, и я наклонился к ее креслу, — Вы из Интернационала? Извините. Вряд ли вы мне ответите. — Вы очень любопытны. Она пожала плечами: — Вы сами ко мне подошли. — Каюсь. Я тоже любопытен. Именно любопытство предопределило то, что я стоял перед ней. Если не видеть в моем поведении повиновение могущественному зову судьбы: иди туда, куда предначертано. Она встала со своего кресла. — Я собираюсь придти сюда попозже. Если вы меня не найдете, то я буду в гостиной для первого класса. — Меня туда не пустят. — Бросьте. Скажите, что ищете Фредерику Леманн. — Договорились. Я сел на ее место. Уходя, она помахала мне рукой. По фамилии я понял, что она не вышла замуж, в школе она была тоже Леманн.