Трансатлантик

Забегая вперед, скажу, что мне не понравилось быть мужчиной. В мужской компании свое место я так и не нашел, оставаясь там чем-то вроде кукушонка, надолго задержавшегося в скворечнике. Тех, с кем у меня все же завязалась дружба, можно описать как людей странных или аномальных, и в этом похожих на меня. Но как бы я сначала этого не боялся, мужчины вокруг меня не догадались, что я к ним не принадлежу. Вероятно, я ожидал от них слишком многого, думая, что по расположению коленей, или по манере рассматривать руки ладонями вниз, или по тому, как хорошо я умею прыгать на скакалке — они обо всем догадаются. Однако, к таким деталям они были слепы. Только я замечал их, упрекая себя, и обещая себе больше так не делать. Но разучиться прыгать на скакалке невозможно. Мой сосед, кажется, был первым мужчиной, который на равных мне доверился. После того, как он сообщил мне о намерении покончить с жизнью, я старался ни на секунду не оставлять его — видимо, подсознательно боясь, что он передумает. На все его предложения я соглашался. Я делал вид, что записываю, ходил по каюте за ним, лакейски помогал ему снимать и надевать пиджак. Мы были в двух днях от Нью-Йорка. Он собирался сделать это совсем рядом от берега, во-первых, потому что суеверно боялся, что его труп не будут вылавливать в открытом море и его никогда не похоронят, во-вторых, потому что собирался единственный раз увидеть Статую Свободы. Это действовало мне на нервы. Но сказать ему: «Дружище, отдавай мне чемодан и прыгай скорее» — я не мог. Поэтому у нас из раза в раз происходил один и тот же диалог. Я спрашивал: — Я вам еще чем-нибудь нужен? Он был нервно возбужден и постоянно во время ответа то махал головой, то расчесывал себе руки: — Идите пока, у нас еще есть время, — как только я поднимался с кровати, делая вид, что ухожу, он одергивал меня, — Нет, постойте, времени мало. Нужно будет сделать еще один звонок. И я оставался. Он заблуждался, когда думал, что я буду кому-то звонить. Он, незлобный человек, автор второсортных стихов и прозы, чрезмерно увлеченный эзотерикой, вообще заблуждался насчет меня. Я могу показаться чудовищем безо всякой жалости. Но я вовсе так не считал. Он предложил это сам, и сделать тоже собирался сам. Думал я совсем о другом: что у меня будет паспорт, а паспорт решает половину моих проблем разом. И с паспортом будет еще немного совсем не лишних денег. За таким сумасшествием я почти забыл про Фриду. Бессмысленные действия лишают человека разума, он оказывается отрезан от способности оглянуться и задуматься, почему он оказался там, где он стоит, и что ждет его дальше. На этом строится система тюремного труда. Он существует не для дела — он непродуктивен — а чтобы свести умственную деятельность заключенных до минимума, необходимого, чтобы махать киркой или лопатой. В итоге столкнулся с Фридой я только вечером, по дороге из столовой, неся еду соседу на подносе. Она стояла в дверях, пока вокруг нее змеился поток людей, то обходящих ее по кругу, то пытающихся толкнуть к стене. Под мышкой у нее была книга — это уже были не «Три жизни», а Поль Моран, «Открыто всю ночь». Книга выглядела новой. Странной мыслью я подумал, что она меня преследует. И верно, она поспешила вырваться через поток и поравнялась со мной. Я пошел и она пошла за мной: — Я вас чем-то обидела? — Нет, — я остановился, мне стоило серьезных усилий сохранять спокойствие, и еще больших придать себе легкомысленный тон, — Вы меня совсем не знаете. Может быть, я всегда такой. — Если бы вы всегда были такой, у вас бы остался залом на лбу. Как у меня на щеке, — она ткнула себе в щеку, там действительно была тонкая морщина, возникшая оттого, что она всегда улыбалась на одну сторону. — А вы верите в физиогномику? — Да. По лицу всегда можно что-то сказать, — она обрадовалась, что я был готов так непринужденно разговаривать, — Ну, Франк, признавайтесь, чем я вас обидела? — Правда, ничем, — мне хотелось где-нибудь спрятать лицо, — Мое поведение, наверное, вам кажется странным. Но не вы в этом виноваты. Я сам себя провоцирую. — Вас что-то мучает? Вопрос был в своей прямолинейности ужасен. Еще школьных учителей обезоруживала ее прямолинейность. Она всегда была такая. Я вздохнул: — Да. — Скажите мне это. Мы, наверное, правда не знакомы, но мне можно доверять. Я же ваш случайный попутчик. Можете использовать меня для всех жалоб, а как корабль причалит к берегу, вы избавитесь от меня. Все так делают. — Я польщен вашим предложением. — Приходите утром ко мне в каюту. В сорок седьмую. Хорошо? — и она вытянула руку вперед. Я обхватил только пальцы на руке. — Хорошо. Стоило ли мне отказываться? Я не знаю. На этом мы нелепо разошлись — мне пришлось ускорить шаг, а ей замедлить, чтобы перестать идти рядом. Злиться на нее сызнова было нечего, скорее, она вытащила из меня злость старую. Когда я стоял перед ней, то умом понимал, что если я ей нагрублю, мне только самому будет стыдно. Но все же, разговор с ней, который в первые дни шел так хорошо, совсем расклеился. Меня часто обвиняли в излишнем рационализме, но я не рационален, чувства тянут меня и тащат, а я не в силах им сопротивляться. Последние несколько месяцев в Прагенсе я помню очень смутно. Я постоянно была занята. Стоя в уборной у директрисы, я часами скоблила бритвой ноги, руки, живот, даже светлые, ничуть не вызывающие брови, я уменьшила вдвое. По какому-то распоряжению директрисы воспитательницы не отчитывали меня даже когда я не заправляла кровать или забывала какой-нибудь учебник, и старались спровадить меня в библиотеку почаще. Там я читала все, что попадалось — одна, пока остальные сидели в классе. Именно этому судорожному времени я обязана половине своих знаний. Как буек, лишенный привязи, я обнаружила себя дрейфующей в неизвестном направлении. Меня перестали дразнить, и на меня вообще больше не обращали внимания — видимо, тоже стараниями директрисы. Любой разговор со мной карался. Тут же коршуном кидались воспитательницы, обычно закрывавшие глаза на разговоры старших. Разговорчики! Не у себя дома! Ведите себя прилично! В конце-концов цеплять меня оказалось не интересно. Бессмысленно светило солнце, я без присмотра ходила по огромному саду, до которого раньше меня не допускали, вдали от остальных, постоянно прислушиваясь к чужим отдаленным разговорам. Так я помню этот период. Нелепое одиночное заключение. Я не знаю, почему директриса решила оставить меня в школе, и ничего не сообщать моим родителям — к чему это должно было привести? Просто дать мне дотянуть свою лямку до конца учебы? Так же в полном одиночестве я мастерила маскарадный костюм. Все делали это в классе из упрошенных у родителей тканей и папье-маше. Я сидела в учительской вместе с учительницей музыки, просила у нее что хотела, и она приносила. Я попросила ковер из овчины — мне принесли ковер. Попросила проволоку — принесли проволоку. В голове у меня была идея большого мохнатого костюма, напоминавшего одновременно о волке и о лосе. Проволока предназначалась для рогов, которые я в итоге приделала к зубастой морде и бесформенной накидке из ковра. Подготовка эта была больше по инерции, чем из желания. В первый раз, когда после второй ступени я участвовала в маскараде, это было самым веселым, самым ярким днем, наверное, во всей жизни. В единственный день раз в два года, для нас открывали двери всех классов, мы в масках весь вечер и до утра бегали по Прагенсу, а воспитательницам надо было делать вид, что они никого не узнают. Можно было клянчить конфеты, водить хороводы, младшим кидать бумагу в старших и даже залезть на крышу, что в обычный день каралось бы страшно. Мы, дети, были обескуражены такой свободой. Теперь мне все это было безразлично, я даже забыла, как недавно мне туда хотелось. Искусственно подогревать себя мыслями, что что-то на нем случится, у меня тоже не получалось. Даже в день перед маскарадом я уныло сидела на уроках, ковыряя ногти, и малюя какие-то спирали в тетради — меня так оберегали, что даже не вызывали отвечать. В семь вечера я неохотно натянула свой костюм, намереваясь всю ночь просидеть в дальнем конце сада у пруда. Но я сунулась туда — и там уже были люди, разодетые, с яркими бумажными флажками. Кто-то одетый в лягушку обрызгал меня водой, а потом схватил за руку и затянул в центр круга. Круг задвигался, все поднимали и опускали руки — и я поняла, что мне надо пробежать между руками. И выставив рога вперед, я наклонилось, и побежала. Меня еще долго вертели, куда-то тянули, осыпали мукой, которую мне приходилось долго стряхивать, и визжали, делая вид, что пугаются меня. Как раз когда все разбежались от меня, меня схватила за руку девочка и завела меня в попавшийся рядом темный кабинет. У нее была венецианская маска с длинным носом и шутовской колпак. Зеленый плащ из дорогого блестящего шелка. В руке она держала зеркало. С трудом я догадалась, что же должен был означать ее костюм: — Привет, Тиль Уленшпигель. — Привет, людоедское чудовище. По голосу я узнала Фриду. Мне показалось, что она хочет меня зацепить, и от этого захотелось свернуться внутри костюма. Но маскарад меня защищал — я могла говорить все, что угодно: — Я не людоед. Я лосеволк. Гибрид. — А людей ты не ешь? Она засмеялась и в ней как-то пропала привидевшаяся враждебность. Мне даже показалось, что и не было взаимной обиды. — Никогда. Я добрый. — Придется тебе поверить. Убежать я уже не успею, — она указала на закрытую дверь, и снова засмеялась, длинно и натужно, пока вдруг смех не прекратился, и она спросила: — Зачем ты это сделала с сигаретами? Я помотала головой. На маскараде я была — не я. Даже если мы друг друга узнали, нельзя было об этом говорить. — Не знаю, о чем ты. — Джуно. — Это не я. — Джуно, меня бы исключили, если бы ты не созналась. У меня уже так много замечаний. Я совсем не находила, что сказать, и некстати выдавила: — Ну и ладно. — Не злишься на меня? Прости меня. Я очень плохо с тобой поступила, — несмотря на маску, мне казалось, что она сейчас увидит, как я краснею, — Мне все равно, что ты гермафродит. Правда. Давай помиримся. — Ты чего. Мы же подруги навсегда. Это была наша старая смешная клятва. В темноте я ощутила ее прикосновение. Она вдруг заговорила очень тихо. — Можно ты снимешь маску? — Зачем? — Я хочу кое-что показать. — Ничего же не видно. — Ну и ладно, — она меня передразнила. Не дожидаясь меня, она подцепила свою маску и подняла наверх. Я покорно сделала то же самое. Как только тяжелый муляж сверзился с моих плеч, она вдруг схватила меня и поцеловала в губы. Ничего не понимая, я начала ей отвечать, не отрываясь от ее лица, гуляя руками по ее плечам и спине, гладкими от шелка. Темнота придала мне невиданной смелости. В моей голове стучали барабаны. Когда незапертая нами дверь открылась, и включился свет, остававшаяся с нами на маскараде директриса, увидела, как Фрида обхватила меня обеими ногами, а я держу ее в воздухе, пользуясь своей такой бесполезной до этого силой. Придется признать, что у нас не получилось сдержать клятву. Нас не выгнали вместе. Выгнали только меня. Что говорили Фриде, и узнал ли кто-то кроме директрисы о нашем моменте страсти, я не знаю — я ее после этого не видела. Мое возвращение вызвало разлад у мамы и отчима. Оно было тем более неожиданно, что последние два года они меня не посещали, а на домой на каникулах — из-за моего плохого поведения и неудовлетворительных оценок — меня не отпускали. И удивительна была причина этого разлада. Вжавшись в пол у верхнего пролета лестницы, я подслушала как отчим отчитывает маму: он кричал и шептал одновременно. Где-то внизу мелькали их тени и мне казалось, что он указывает на маму пальцем, выставляя его вперед как фехтовальщик: — Ты сумасшедшая женщина — дальше было неразборчиво, — Кто тебя надоумил переодеть его в девочку? Зачем ты это сделала? Ты испортила ребенку жизнь. Не только девочки в Прагенсе, но и мой взрослый отчим почему-то поверили, что я мальчик. Мама отвечала расстроенно: — Ты меня совсем не слушаешь, ничего такого не было. — Думаешь, я совсем дурак? У него же борода как у меня. Где ее метрика?, — слово «ее» прозвучало таким чужеродным голосом, как будто вокруг него стояли звуковые кавычки. — Куда-то затерялась, — мамин голос на время потух и стал совсем уж тихим, — Ее бы не приняли в женскую школу. — Приняли, а теперь вот выгнали. На следующий день я от покрасневшей и осунувшейся матери узнала, что меня будет осматривать врач — хирург. В причину осмотра меня не посвятили, хотя я конечно, сама догадалась. Тогда я заметила, что мама колеблется, и вот-вот оступится от преданности отчиму, потому что она почти злобно сказала: — Это он затеял. Не думай, что ты чем-то болеешь. Врач не нашел у меня никаких мужских признаков. Как не нашел другой, и третий — совсем уж маститый. От череды врачей мне остался длинный продольный шрам, подарок лапаротомии. Но моего отчима это не убедило — должно быть, он только укрепился в мысли, что мама обманула его, и для этого даже вступила в сговор с врачами. Он сменил замки в доме, закрыл мамин счет в банке, и написал ей гневное письмо с требованием больше никогда не писать и не звонить. Преследовать его и судиться мама не стала. Я хорошо помню сцену, когда я поняла, что у меня началась другая жизнь. Мы с чемоданами стояли в центре «Алекса» — у выхода с вокзала Александерплатц в Берлине, снова одни, как в детстве, и мама обнимала меня обеими руками, больно сдавливая плечи, и по-стариковски причитала: — Прости меня, Джуно. Что же я за тобой недосмотрела. Я похлопывала ее по руке и говорила «хватит». Ну хватит, мама. Не позорь меня. Мои школьные годы закончились В университете — моя альма-матер это Бернский университет, не самое обласканное наукой место, но выбор у меня был невелик — ко мне относились с добродушным любопытством, у меня даже появилось много приятелей, и первая подружка, которую звали Грета. Очень милая девушка, и увлеченная коммунистка. В университете, когда у меня еще оставались деньги, и я была окружена молодой либеральной публикой, моя жизнь почти что встала на нормальные рельсы. Впрочем, это продлилось недолго, а дальнейшие пару лет я могу описать только как «записки из долговой ямы». Нет толку про них вспоминать. Из столовой соседу я принес тарелку рисовой каши и яблоко. Я подумал, что это плоховато для последней трапезы. Горячка отступила, и он сидел спокойно, вытянув ноги с кровати, и прислонившись спиной к стене. Я протянул ему тарелку — так же как наша каюта, она была белой и блестящей, с белым рисом — и спросил: — Вы внимательно все обдумали? — Я только об этом и думаю, — его голос все еще сохранял надрыв, — Но размышления здесь не при чем. Это состояние духа. Что-то во мне дрогнуло: — Вы не жалеете о принятом решении? — Нет. Хотите конфеты? Некуда их девать,— он сунул руку в карман и извлек мне открытую упаковку леденцов, — Сожалею только, что я так и не стал великим. Судьба мне этого не уготовила. Но ведь обидно. — Не волнуйтесь, — чтобы это, внезапно появившееся, ни было, оно покинуло меня, и я похлопал его по плечу, — О вас еще вспомнят. Давайте пока спать. Утром я проснулся легкий, в семь утра. У меня была одна мысль. Все решено. Больше от меня ничего не зависит. Пока мой сосед спал, я решил исполнить вчерашнее обещание, и поднялся в первый класс — опять меня никто не остановил. Мне стоило быть грабителем, а не обманщиком. Бесцеремонно я постучал в сорок седьмую каюту. Фрида уже не спала. Она открыла мне в длинном платье с открытыми плечами, несколько стилистически устаревшим, а может даже старомодном. Но на ней оно было красиво. — Доброе утро, — я широко улыбнулся, обнажив свои непривлекательные зубы, — Решили празднично одеться? — Сегодня последний день. Хочется как-то подготовиться, — когда я зашел, она подбежала к комоду, у нее была обстановка гораздо лучше, чем в нашей перевернутой ванне, с лакированной мебелью, — Я вас заманила сюда. Я хотела показать вам ваш портрет. Это так удивило меня — как она радостно показывала мне лист. Там со смурным лицом я смотрел вниз листа, на свои скрытые за его краем руки. Я был довольно похож на себя, пожалуй, очень похож. Я почесал голову: — Очень красиво. Вы не говорили, что у вас такой талант. — Не такой уж у меня и талант. Просто я так упорно этим занимаюсь, что-то должно было получиться. — Почему вы решили выбрать меня в модели? — Не знаю. Вы мне нравитесь, — она смутилась, — Не знаю, почему я вообще так бегаю вокруг вас. И тут то, что внезапно посетило меня вчера вечером, появилось снова. Но в этот раз я понял, что это. Это было сожаление. Неожиданно для себя самого я схватил ее руку. — Может быть, я скажу вам одну вещь… У меня сразу родились слова, которые мне оставалось только повторить вслух. Они начинались с фразы «Я кое о чем умолчал». Но она вдруг стряхнула мою руку и отодвинулась от меня. — Лучше сначала я, — повисло молчание, конца которого я нетерпеливо дожидался, — Не поймите меня неправильно. Вы мне очень нравитесь. И я искренне переживаю о вашей судьбе.. Но мы не сможем больше видеться. В Америке меня ждет муж. Я еду к нему. — Но… — я не понимал, что «но», и спросил только, — Как зовут вашего мужа? — Говард Ленц, — она неловко улыбнулась, — Я вас обманула. У меня двойная фамилия, — она продолжала улыбаться, но мне показалось, что она сейчас расплачется, — Чтобы вы мне хотели сказать, уже не нужно, я не должна этого знать. Думаю, я очень плохо с вами поступила. Мне нужно было что-то сказать. Но больше не начиная с фразы «Я кое о чем умолчал». И я сказал: — Как я могу обижаться. Удачи вам. Надеюсь, вас ждет семейное счастье. — Простите меня. Вряд ли мы еще увидимся. Она привстала на носки и поцеловала меня в щеку. Я почувствовал ее тяжелые духи. Корабль качнулся в сторону. Ловко придуманные слова забылись. Сожаление покинуло меня. Чеканным шагом я вернулся назад к себе. Там была все та же картина. Он снова собирался — по новой, уже совсем мелочно. Он спросил: — Думаете, мне лучше взять документы с собой? — Нет, — я чувствовал, что управляю машиной на дороге, — Они размокнут, и краска смоется. — Да, правильно. Машина вильнула в нужную мне сторону. Мы подплывали к Нью-Йорку. Уже была видна Статуя Свободы. Он вертелся по каюте как циркуль в руках чертежника. У меня начала кружиться голова, и я тоже начал нервничать, отсчитывая в голове минуты, не доставая мои карманные часы, чтобы не выдать своего нетерпения. Вдруг раздался глухой удар, громкий и сильный, и корабль остановился. С ужасом я подумал, что наша каюта выходит окнами не на ту сторону, от ближайшего берега. Он встал как вкопанный. — Я не успею. Надо прямо сейчас. Мне не хватало смелости сказать: «сделай». Мы уже условились, что я буду делать, но я повторил: — Я буду стоять здесь. — Хорошо. Дайте объяснения капитану корабля, — и вдруг он опустился на кровать, а потом резко поднялся, похлопав себя по коленям, — Иду. Как только дверь за мной закрылась, я безо всякой осторожности залез в его чемодан, и тут же вытащил оттуда паспорт, а потом сунул туда свой. И тут же передумал, вернул свой паспорт к себе, а его чемодан схватил, и быстрыми шагами зашагал, а потом побежал по коридорам к трапу. Уже была очередь, сформировавшаяся до гудка, почти моментально. Сначала я проскочил третий класс, который должен был выходить последним, махая своим — его — билетом, потом забыв о приличиях, расталкивал второй и первый класс локтями, толкал их к бортам трапа. Мне хватило пяти минут, чтобы преодолеть всю очередь. И уже стоя на земле, в отгороженном коридоре, я услышал всплеск, а сразу вслед за ним осатанелый женский крик: — Джуно! Джуно! Это было решающим событием. Через много лет, пытаясь вернуть свое прежнее имя, которое было на кипе моих старых заявлений, на университетском дипломе, в медицинской карте, и даже в чудом отысканной марокканской метрике о моем рождении, я так и не смог доказать суду, что я — это Джуно Макнамара.