Трансатлантик

Я превратил свое плавание в пытку. Дураку не нужны враги, потому что он сам себе самый большой враг. Уста глупца — его погибель. Притчи Соломона. Умный поймет, если подмигнуть, а дурак — если толкнуть. Арабская пословица. Придя в каюту, я сразу начал делать вид, что ложусь спать, хотя было к шести часам, и сна во мне было ни в одном глазу. Своего соседа я обнаружил лежащим лицом вверх, как будто он уже при смерти. Я побоялся с ним заговаривать от страха, что именно я с ним это сотворил. Его прошлая ипохондрия уже казалась мне простительной. Но даже мучимый стыдом, извиняться я не стал. Лежать без сна было худшей идеей, которую я только мог вообразить. Даже от обычных пустых разговоров я оказался отрезан, оставшись в полном одиночестве. Как мне рассказывал знакомый комиссар полиции, лучший способ заставить подозреваемого расколоться — пообещать ему вернуться через десять минут и оставить его на пару часов в комнате для допросов. Тогда он будет готов. И не стоило мне успокаивать себя картинами будущего, потому что в темноте каюты они снова отступили, обнажив мысли, с которыми я был бы так рад расстаться. Мой спортивный бойкот достиг своего апогея в апреле перед соревнованиями по теннису. Эти соревнования, серебряный кубок, ну или чугунный кубок, как мы их называли — были одним из важнейших событий в мире Прагенса. Первым по важности событий, конечно, был выпуск, а за второе место боролись чугунный кубок, который проводился раз в год, и на котором я уже раз заняла второе место, и маскарад, который проводился раз в два года. Впрочем, маскарад был куда менее напряженным, в плане источенных нервов он не шел ни в какое сравнение с теннисом. Если теннис я ждала с ужасом, то маскарад — с надеждой, тем более для меня он должен был стать последним. Впрочем, описание этого события — это отдельный вопрос. За неделю до кубка мне предъявили ультиматум. Это случилось в раздевалке, утром, после того, как мы пришли с бега и должны были переодеться в обычную форму. Такие переодевания были у нас по несколько раз на дню. В раздевалке мне не досталось место в углу и я стыдливо пыталась вжаться в скамейку посередине, одной рукой прикрываясь вещами, а второй натягивая новые. В таком положении мне было невозможно смотреть по сторонам. И я не заметила, как ко мне подошла ученица выпускной ступени, которую я не знала. Она тоже была полураздета, потому что без дела стоять в раздевалке запрещалось. Суровым тоном она спросила: — Это ты Джуно? Я робко кивнула. Отрицать было бесполезно. Конечно, это я Джуно. — Старшие посовещались, — я поняла, что она была прислана как гонец высшей силы, — Ты не будешь участвовать в чугунном кубке. — Все участвуют. — Ты понимаешь меня? — Нет. Я ощутила, как все снова смотрели на меня тем особенным взглядом, которым смотрят на собачьи бои. Для убедительности я опять помотала головой. Нет, ничего не понимаю. — Значит, слушаешь. Ты заболеваешь и отправляешься в лазарет. Не портишь девочкам турнир. Иначе мы тебе спуску не дадим. И никакого маскарада для тебя. Все сразу кончилось. Она ушла, шлепая босыми ногами. Раздались смешки. Так прозвучал этот ультиматум. Забавно, что мне так хотелось на маскарад. Боюсь сказать, что мне хотелось на него так сильно, что он больше никогда не прекратится. И сегодня мне часто снится маскарад — конечно не тот, который был у нас в школе, а вообще переодевания и спектакли, костюмы. Никогда во сне я не вижу себя со стороны, это какая-то моя особенность, поэтому когда я оказываюсь переодет в другого, я только догадываюсь об этом, не имея возможности рассмотреть себя. Как часто бывает во сне, обнаруживаешь у себя копыта вместо рук, или большой золотой плащ, но не придаешь этому значение. Потому что таков сон. Впрочем, в ту ночь никакой маскарад мне не снился. Заснул я под утро, и ничего уже не помню. А когда проснулся, то увидел, что мой сосед не спит, а вместо этого сидит на кровати и пристально смотрит на меня. Он напоминал болванчика, покачиваясь из стороны в сторону в такт кораблю. Я стыдливо прикрылся одеялом. — Вы что-то хотите от меня? После вчерашнего демарша я ожидал от него мести. Смотреть на него было сложно. Мои глаза заволокло пеленой. Нет, он не заслужил такого, и мне надо было как-то исправлять положение. Но он рассеянно улыбнулся: — Знаете, вы были совершенно правы. — В каком смысле? — Когда сказали, что мне лучше не жить. Это самый верный вариант. Я совсем на вас не обижен из-за этого, наоборот, должен же кто-то был сказать мне правду. — Я такого не говорил, — я тряхнул головой, — Я вас к этому не подталкивал. С чего вы взяли? Но он как будто не слышал. — Я собираюсь покончить с собой. Мне следовало бы начать его отговаривать, говорить «не надо», «вам еще есть зачем жить», но меня уже охватила злая сила. Я разгорячился. Я начал представлять, как держу в руках его паспорт, и схожу на американскую землю. С ним я без проблем стану американцем. У немцев большая квота на въезд в Америку. И я предательски уточнил: — Когда мы приедем? — Нет. Нечего мне там делать. Я спрыгну в воду. Мой друг, я вас не очень обременю, если оставлю вам несколько распоряжений? Перед моими глазами снова промелькнул хайвей Линкольн, бродвей, родео, Карнеги холл, зеленые купюры, Уолл-стрит. И я закивал: — Нет. Вы меня совсем не обремените. Я буду вашим душеприказчиком. То, о чем я не смел бы просить, и постыдился бы взять без спроса, свалилось мне в руки само. Он хлопал глазами — мне сложно сказать какими, сложно описать собственные глаза — такой радостный собственной смерти. Наконец-то он был доволен. Доведется ли мне умереть в таком счастливом расположении духа? Нет, никогда. Я боюсь смерти. Я очень труслив. Каждый раз, когда я оказываюсь способен на смелость, я удивляюсь. То, что другие люди во мне принимали за смелость, на самом деле было проявлением совсем других стремлений. На что я только не готов, чтобы заслужить признание. Даже не признание — отбиться от презрения. В свои четырнадцать лет я пошла в туалет, там зажала большой палец правой руки в кулак, и сквозь резкую боль дернула кулак вниз. Этот трюк я узнала от мамы. Это был быстрый способ оказаться больным. Палец сразу же опух и покраснел, а двигать рукой стало больно. С этим я пошла отпрашиваться в класс — и после долгих допросов о том, как так вышло, меня все же отправили в лазарет. Лазарет был на последнем этаже, в конце коридора — он ничем не отличался от всех наших классов, только там две комнаты были соединены в одну, и вместо парт стояли кровати. Поменьше, чем в спальне — да и разговаривать друг с другом в лазарете можно было сколько угодно. Так что лазарет считался привлекательным местом. Но скорее всего бы меня там не оставили, я пришла туда только, чтобы врач освободил меня от тенниса. Врача не было — им тоже была женщина, но ее передового места в медицине я тогда не оценила, потому что она применяла методы вроде кровопускания и с нами обращалась плохо. Так что меня оставили лежать в присутствии медсестры. Кроме меня в лазарете лежала еще одна девочка. Мое сердце сразу нервно забилось — как она здесь оказалась? Утром она еще была в классе. Я неуверенно помахала ей здоровой рукой: — Привет, Фрида. Она буркнула: — Привет, — и тут же отвернулась от меня. — Как твои дела? Мой вопрос остался без ответа. Сквозь обиду я спросила снова: — Что с тобой случилось? — Отстань. Обычно загорелая, она приобрела нездоровый синий оттенок, напомнивший мне о виденном однажды по дороге из Триполи висельнике. Ужасная картина для ребенка. Уязвленная, я тоже отвернулась. Ну и ладно. Ну и пожалуйста. Если бы она что-то мне сказала, я тут же бросила бы маску оскорбленного достоинства и примчалась бы к ней. Но она ничего не говорила. Время в лазарете течет очень медленно. Таков закон природы. Врач все не приходила. Жужжала большая зеленая муха. Ни книги, ни даже бумажки и карандаша у меня не было, все время я только рассматривала скудную обстановку — кроме казенных кроватей и страшных шприцов, в лазарете был большой цветок и рождественский домик на подоконнике. Он стоял здесь круглый год, и только раз в году внутрь него ставили свечку и зажигали. Стучали каблуки в коридоре. Иногда я посматривала на Фриду, в надежде, что она повернется обратно, но она не поворачивалась, пока медсестра не поднялась, и не увела ее куда-то. Оставшись одна в ожидании врача, я совсем расклеилась, особенно от мысли, что я здесь вообще делаю, как же меня угораздило. Так что от скрипа двери я чуть не подпрыгнула от радости. Но вместо врача вошла наша воспитательница. Она строго посмотрела на меня: — Ну, что с тобой? Я пожала плечами: — Пока не сказали, фрау Путц. — Бардак здесь устроили, — никакого бардака не было, но она начала перетряхивать одеяла, на которых мы сидели, и заставила меня подняться, — Постыдились бы фрау Хемниц. Ее руки шарили по подушкам и комодам. Она осмотрела пол под кроватью — привычка постоянно обыскивать наше жилище ее не оставляла. Она даже подняла домик с подоконника. И под домиком показалась зеленая этикетка. — Это что такое? — ее голос увеличил громкость вдвое, — Чьи это сигареты? Краем глаза я увидела, как Фрида вернулась и стояла в проходе, оперевшись на медсестру. Эхо голоса фрау Путц как будто отражалось от стен еще несколько минут. В ушах я слышала, как бьется мое сердце, а еще кровь в травмированном пальце. Наконец, я невыразимо громко сглотнула, и действуя почти без мыслей заговорила — свой хриплый голос я слышала как бы со стороны. — Это мои сигареты, фрау Путц. — Повторите, что вы сказали? — Это мои сигареты, фрау Путц. На этом моменте я решила. Я достигла пика. Мне было уже все равно. Оставаться было незачем. Лучше с позором вернуться домой, вылетев из Прагенса, откуда не выгоняли даже законченных «пятерок» — без единой хорошей оценки. — Сидите здесь. Медсестра, последите за ней. Медсестра равнодушным взглядом окинула меня. Я никуда не смотрела. Фрида расплылась как бледно-синее пятно. Я не была довольна. Но я был освобождена. Я выбрала не то, что хотела, но то, что подвернулось под руку и могло бы мне помочь. Даже встречи с директрисой я не боялась. Про нее ходили плохие слухи, в нашем понимании она была тиранической ведьмой, способной схватить любую дипломатическую дочку за волосы и так отчитать, что она больше не будет нарушать ни одного правила Прагенса. Это убеждение поддерживалось тем, что с директрисой мы сталкивались очень редко, и при нас она вела себя исключительно строго. А врач ко мне так и не пришла. У директрисы был большой кабинет с настоящей приемной, в которой стояли роскошные махагоновые стулья. На этих стульях я провела минут тридцать, пересаживаясь с одного на другой, пока она не позвала меня. — Фройляйн Макнамара? Я вскочила. — Да, госпожа директор. Мне было разрешено войти. В кабинете стояла затхлость. Взяв меня за локоть, она пересадила меня на другой махагоновый стул. — Что у вас с рукой? Я помотала головой. — Ничего, госпожа директор. Немного вывихнула. — Выздоравливайте. Ваше поведение в последнее время сильно изменилось, — у нее был действительно очень строгий командирский голос, — Вы перестали успевать на занятиях. Вас больше не интересует спорт. Я неловко перебила ее. — Нет, меня очень интересует спорт. Она уничтожающе посмотрела на меня и продолжила. — У вас появились пагубные привычки. Вы курите. У вас охрип голос. Что за голос? Так батраки разговаривают. Вы непонятно как выглядите. Голос, по ее мнению надломленный курением, должен был пристыдить меня сильнее всего. Знак моего школьного порока, неисправимый, готовый выдать меня в любой момент. И я действительно заалела от стыда. — Да, госпожа директор. Надо мной завис Дамоклов меч. Глаза начала затягивать мутная пелена слез. Мое решение уже не казалось мне таким очевидным. Только сейчас я осознала, что в самом деле всего в одном ответе от исключения. Даже несмотря на то, что я представляла его освобождением, мне было страшно. Но директриса внезапно потеряла всю суровость: — Вас осмотрит врач. Я беспокоюсь о вас. А пока вы будете приходить ко мне и бриться. И она вручила мне безопасную бритву в чехле. Я хорошо помню этот предмет. Чехол из лакового дерева, напоминающий ручку кресла, а внутри обитый бархатом, в котором сделано углубление под бритву. Бритва новая и блестит. Мне тогда не удалось понять ее конструкцию — на чем держится лезвие, если бритва состоит из двух раздельных пластин. Потом, покупая бритвы сам, я, конечно, понял, что все очень просто. Вместе с соседом мы перебрали его вещи. Мы оба были в странном лихорадочном состоянии, кажется, я даже больше. Вещи были довольно скромными, он и сам был бедным, как я, однако, кое-что там все же нашлось. Золотые часы — он их наказал продать и отправить деньги его младшей сестре в Эльзас. Записная книжка — он попросил разослать по списку адресов оттуда письма, которые он напишет позднее. Хорошее шерстяное пальто — его он разрешил оставить себе. Стопка эзотерической литературы. Членский билет до того неизвестной мне партии. И бритва «Меркур».