Награда за терпение

Гнетущая тишина окутывала поэта, который сидел при слабом свете свечи с пером в руках и уже долгое время смотрел на пустой лист. Одиночество душило, мысль с рифмами быстро перескакивала на тревожные размышления. Казалось бы, о чем ему сейчас беспокоиться? Его выпустили из ссылки, радостно встретили в Петербурге, толпы боготворят его и радуются каждому произведению. Такое внимание, как он думал раньше, должно было стать вдохновляющим, но мысли были заполнены совсем не тем. Одно черное пятно в белой полосе жизни беспокоило писателя: «Иван Пущин отправлен на каторгу». Так ему ответили на вопрос о его дорогом сердцу друге. Сейчас, когда Пушкин может упиваться своей славой и пользоваться всеми доступными благами, Пущин вынужден выполнять тяжелую, грязную и местами опасную работу. Ведь никто там не будет волноваться о его смерти, о его мучениях на морозе и мольбах о крохе сочувствия. Скрежет ножок стула о пол резал слух; перо было безалаберно брошено и оставляло грязные кляксы на пустой бумаге. Он больше не мог так просто сидеть и ждать; он обязан был попытаться сделать хоть что-то! Поэт, конечно, и до этого предпринимал попытки вернуть друга, но они ни к чему так и не привели. Солнце всходило, переполошив весь дворец, и писатель все же добился личной встречи с императором. Он был готов сделать всё, лишь бы Ваня больше не мучился. Патриотический стих. Поэт даже представить не мог, что будет писать «на заказ», вообразить не мог, что будет писать не для себя, что опустится на такую, по его мнению, низкую планку, когда стихи идут не от сердца. Но вот он сидит за столом, думая, с чего начать. Стихотворение написано, император, кажется, оценил его и был доволен такой слащавой похвалой, пообещал рассмотреть дело Пущина в ближайшее время. Тревога ослабила хватку, появилась надежда. Надежда на светлое будущее и теплые посиделки с другом, дышать, будто стало легче. Однако вскоре «ближайшее время», по мнению писателя, прошло, а каких-либо шевелений в сторону смягчения срока так и не наблюдалось. Закралась противная мысль о том, что им просто воспользовались, так и не выполнив свою часть сделки, досада и разочарование резали душу. Идея поехать к Пущину самой, даже если ей не дадут разрешения, уже не казалась такой сумасшедшей. Воспоминания, что грели душу, теперь словно соль на рану. Кажется, еще немного — и он не сможет вспомнить лица приятеля, черты окончательно расплывутся в памяти, и писатель не вспомнит эти яркие, тогда ещё наполненные жизнью и не знающие забот глаза, смотрящие на него с преданностью и заботой, этот аккуратный нос, эти губы, манящие на странные деяния, эти шелковистые волосы, что так и манили потрогать, убедиться в их мягкости. Вот какой человек был истинной музой поэта. От мыслей отвлек неожиданный и настойчивый стук в дверь. Писатель застыл на пару секунд, но все же встал, чтобы узнать, кто является его посетителем. Малюсенькая надежда на то, что это был долгожданный Ваня, быстро рассыпалась: за порогом стоял мужчина в царской форме, который сказал, что от Николая Первого, и велел явиться во дворец. Пушкин насторожился: с одной стороны, может, его просьбу все-таки исполнили? С задержкой, но всё же. А с другой — кто знает, что на уме у власти? Может, императору резко разонравились его работы или он нашел что-то, по его мнению, оскорбительное, всё же поэт всякое писал. Устав томиться в догадках, писатель начал собираться к визиту во дворец. Дорога, кажется, была безумно долгой, в голову неоправданно закралась мысль о том, что его намереваются отправить обратно в Сибирь. Обменявшись парой слов с слугами, он зашел в комнату, где его уже ждали. Кажется, у Саши галлюцинации. А как иначе объяснить нахождение родного человека в комнате? Поэт потер глаза, но Ваня не пропадал. Все в комнате молчали в течение секунд, пока писатель не промолвил: — Ванечка? — голос был такой тихий и неверящий, будто и не он вовсе произнес. Пущин мялся от смущения и волния, Бенкендорф же вежливо стоял в стороне. — Да, Саш? Глаза слезились; пару мгновений — и Ваня был крепко сжат в объятиях. Все остальное уже не важно: ни Бенкендорф, смотрящий на это со стороны, ни недописанный роман, ни холод рук Вани, обнимающих его в ответ. Важен был лишь сам Ваня: он жив, он в порядке, он с ним. Уже дома у писателя они вместе лежали на кровати. Саша перебирал его волосы и рассказывал, как они втроем с Данзасом, как в старые добрые времена, сядут за стол с выпивкой и будут болтать обо всем на свете, а потом, когда разойдутся, Пушкин его отведет в темный угол и нежно поцелует, страстно и любяще. Ваня же уже дремал, расслабившись в руках поэта и полностью ему доверяя. Теперь их ничто не разлучит. Живите счастливо, читатели.