Без слов

– Будь добр, подай ножницы. Листва шуршит. Тойя принимает протянутый садовый инструмент, и слабая улыбка расцветает ответным теплом на мимолётное касание, греет кожу шершавым послевкусием, с нежностью разглаживает кожу под глазами, заставляя их тускло светиться. Ножницы в руке ощущаются легко и правильно, и в целом ему кажется, что если бы пришлось замереть навечно, став чем-то наподобие хрустального изваяния, он предпочёл бы сделать это именно сейчас, пропуская через себя концентрированный солнечный свет, собравшийся в помещении. Тойя не уверен, что речь идёт именно о пылающей звезде на небе, но знает точно, что если мужчина, сидящий сейчас напротив, не её непосредственное воплощение, то как минимум самое настоящие отражение, прожигающее естество насквозь. Что-то внутри него давным давно оттаяло, взрастив талыми чувствами, капля за каплей, прекрасный сад, – облагороженные утренние клумбы, из раза в раз приманивающие безнадёжных романтиков, – Тойя искренне гордился ими каждый раз, когда взгляд падал на царапаные мелкими шипами пальцы, – тем не менее, и рядом не стояли с тем, что цвело у него где-то в районе сердца, и он готов был с лёгким совести поражением признать это, несмотря на всю любовь к этим поцелованным природой созданиям. Потому что Акито был поцелован всеми звёздами мира, существующими, зарождающимися и умеревшими, и Тойя, Боже, он готов поклясться, что их догорающие осколки оседали в этих зелёных глазах, заставляя их сверкать. Где-то Тойя уже видел это, определённо видел. Возможно тогда, когда ласково смахивал с таких же зелёных листьев выставленных наружу букетов последствия слабой, скромной мороси – они завораживающе блестели, чуть холодя кончики пальцев, но грея душу. А может тогда, когда, рассыпавшись на части, обнаружил себя окончательно потерянным в этой солнечной улыбке, осознав, что в миг мучительно разбившись вдребезги, он почему-то чувствует себя таким целым, как прежде не чувствовал никогда. Тойя любил цветы, любил искренне и нежно, а потому поклялся ласково лелеять каждый распустившийся в груди бутон, выращивая в бережном трепете. Лепестки местами прижимаются друг к другу в шёлковом объятии, скромно шепчут о чём-то совершенно сокровенном, и Тойя понимает каждое слово, отзываясь оттенённой сдержанностью улыбкой, с особым вниманием проводит ладонью вдоль каждого стебля, сглаживая углы невысказанности, успокаивая затянувшуюся между ними тишину, что томно растекалась по поверхности их доверия. Он заботливо укладывает каждый из них на белый фетр, друг за другом – мазок за мазком чудной картины, пейзажа обнажённых ощущений, что он, не торопясь, выкладывал на стол, собирая в белоснежный букет изящных лилий и пышных хризантем. – Не боишься, что быстро завянут? Эти ребята довольно конфликтные. – С размеренной осторожностью на сложенном фетре затягивается светлая персиковая лента, голос Акито приятно смешивается с шуршанием материала. – Я обработал стебли и срезал лишнюю листву. Если поставить в подходящую вазу, то долго простоят. Он берёт букет в руки, оглаживает аккуратно сложенные контуры, и не замечает того, как Акито смотрит, – совсем не на цветы, – так чувственно и в смутном восхищении. Тойя любил цветы, любил искренне и нежно, а потому не изменял привычке прислушиваться к ним. И он знает, что Акито такой же. Тойя улыбается также мягко, как шелестела минутой ранее повязанная лента, протягивая букет Акито. Тот моргает раз, второй, забывает о том, что человеку хотя бы время от времени необходимо дышать, и грудь наполняется сладковатым воздухом слишком резко, чтобы нельзя было сказать, насколько сильно его вздрогнувшее сердце впечаталось в рёбра. На щеках расцветала бегония. – Свадебный букет? Серьёзно? Тойя любил Акито, любил искренне и нежно. – Новая глава в жизни.