Они обменялись лишь парой слов с момента, как вернулись в общежитие, но по приятно шероховатой, почти бархатной атмосфере, что царила сейчас в комнате, хотелось с упоением провести рукой, разгладить, уцепившись за ощущение. Возможность смотреть на расслабленно опущенные плечи и непринуждённые взмахи карандашом оставляла на общем настроении ровные линии, в пределах которых всё это казалось правильным, улаженным. Разложенным по полочкам.

Акито никогда не считал, что плакать – это что-то постыдное, никогда не считал это признаком слабости, и, тем не менее, не мог вспомнить, когда в последний раз это делал. Вплоть до этой недели.

И если такова была людская суть, то он был добровольно слеп. Ему подобные, стеная в праведной агонии, собственноручно рвали себе глотки в надежде избежать причастности к тому, что так отчаянно презирали, разлагаясь от напалированной до блеска ненависти, чтобы в конце концов обивать одни посмертные пороги с теми, кого так рьяно кляли.

Ножницы в руке ощущаются легко и правильно, и в целом ему кажется, что если бы пришлось замереть навечно, став чем-то наподобие хрустального изваяния, он предпочёл бы сделать это именно сейчас, пропуская через себя концентрированный солнечный свет, собравшийся в помещении. Тойя не уверен, что речь идёт именно о пылающей звезде на небе, но знает точно, что если мужчина, сидящий сейчас напротив, не её непосредственное воплощение, то как минимум самое настоящие отражение.

Тот факт, что он находил оправдание чему-то настолько удивительному, вероятно, в какой-то из вселенных стал понятием возмутительности на страницах толковых словарей. Аояги Тойя, без пяти минут причина его, Шинономе Акито, метафорично, но неоднократно сломанных колотящимся сердцем ребёр, по совершенно неизвестной ему причине сейчас улыбался неловко и в какой-то степени даже виновато, заставляя нечто среднее между здравым смыслом и неописуемым восторгом шевелиться на подкорке осмысления.