Увязнуть

Монотонное гудение циркулирует по венам, и в пору начать подозревать неладное в тот момент, когда кроваво-красный въедается в сетчатку, а разница, не существовавшая ранее в принципе, между естественной картой капилляров на обратной стороне век и тошнотворно-притягательным оттенком становится физически ощутимой. Тойя чувствует, как внутри, застоявшись, начинает гнить скрипучая рациональность: месиво ехидно булькает, звеня в ушах остаточной рассеянностью и оседая на самой его сути человеческой, царапает бархатистую поверхность и, воздавая грехами искажённые молитвы чему-то настолько низменному, что он никогда не мог себе вообразить, рассыпалось в грязную труху, моментально уносимую дуновением осязаемой, сладковатой эйфории. Неведающий разменивает своё существтвование на поверхностные вздохи, окоченевшими пальцами вкладывает каждый вырванный из собственного горла в костлявую ладонь истощавшейся обыденности, словно на последок жмёт ей руку, заворожённо глядя, но только сквозь неё, и чувствует, как ноги медленно проваливаются под землю, отдаются условному обряду погребения своей чистоты духовной. Он не понимает – не знает, хочет ли понять; он потерян без возможности быть найденным, ведь никто ещё не возвращался прежним из промежутков меж жалкими ошмётками мгновений, таящих в себе истинную суть, что, несмотря на всю неотвратимость становления отвергнутым, с корнем вырывающую из-под кожи то, что человеку даёт право таковым называться, по прежнему манит к себе стольких обывателей промежуточных пунктов между точками невозврата. Безликая толпа, сливающаяся в единый парад имени пожизненного сожаления о содеянном – Тойя не разбирал их силуэты, не различал траурных лиц, но отдалённо ощущал траекторию движения унылого марша забвения человека как венца творения рыдающей природы. И если такова была людская суть, то он был добровольно слеп. Ему подобные, стеная в праведной агонии, собственноручно рвали себе глотки в надежде избежать причастности к тому, что так отчаянно презирали, разлагаясь от напалированной до блеска ненависти, чтобы в конце концов обивать одни посмертные пороги с теми, кого так рьяно кляли. Тойя, обжигая горло изнутри вязким, тягучим воздухом, втягивал его полной грудью по своему желанию, не замечая, как под ногами трещит раздавленная настороженность, чувствовал, как расплачивается за собственное восхищение ударами сердца: когда осознание наличия прорех в ритме пульса с жалким шлепком вывалилось из ослабших пальцев – Тойя не предпринял ни одной попытки за него ухватиться, сделать хоть что-то с тем, что совершенно точно в конечном счёте уничтожило бы его, расфасовав составляющие морали по ритуальным чашам. В этих промежутках, тех самых, где бесследно пропадало прежнее "я", он неспеша пытался вникнуть в суть, не замечая или не желая замечать, как с того, что изнывает где-то глубоко в костях, и что обычно, вероятно, в безбожном упрощении зовут "душой", теряет слой за слоем, в конечном счёте грозясь ничего от себя не оставить. Бездумно вытягивая руку, стараясь дотянуться до контрастом отливающего на кроваво-красном полотне золота, он хватается за чью-то ладонь. Едва тёплая, гладкая, Тойе кажется, что неживая, холодит кожу после липкого расколённого толпой воздуха. Пространство вокруг хаотично копошится, извиваясь, оно мертвенно-живое, в его давящем шуме Тойе мерещится, что кругом – шероховатый вакуум, господствующая тишина в чужих кричащих грехопадениях. И он чувствует, что падает тоже. Лицо напротив прекрасно: оно увенчано улыбкой, вырисованной на позолоте чем-то абсолютно бесчестным, чем-то, существование чего никогда не простят даже самые милостивые Боги. Чем-то, что оставляет те ключевые промежутки в его сердечном ритме, проникая в них и утягивая за собой следом. Он потерян, окончательно и бесповоротно. Вбитые в голову правила приличия всю жизнь твердили о том, что смотреть прямо в глаза – нечто с душком неприличия, заставляющее по обыкновению воротить нос, уворачиваясь от навязчивых взглядов. От чего они все, такие правильные, блюстители духовной гигиены, всё время прячутся, что так отчаянно скрывают в глубине своих паршивых глаз? Тойя поглощён бездонными отблесками здешнего ценностного богохульства, и в том, насколько низменно и просто отсвечивают зеленоватые радужки, он находит неповторимое извращённое очарование, какого не сыскал бы в глазах самых обворожительных. Насмотря на тесноту меж пошатывающимися в такт неприличной музыке телами, – до сих пор Тойя не смог бы сказать, в чём именно заключалось это неприличие, и что было способно делать звучание таковым, но сейчас, наблюдая за тем, как мелодия становится похабной примесью в общем вареве душевного непотребства, ему казалось, что иначе не могло и быть, – их не касаются даже края множества запачканных в угодьях одежд, шепча о том, что, даже варясь толпой в одном котле, в своих страданиях все будут одиноки. Единственным противоречием, редким исключением в местах, подобных этому, служащим лишь подтверждением для устоявшихся правил о личностном разложении, переплетались их пальцы, притирая ладони друг к другу. Тойя готов поклясться, что не выпил ни грамма алкоголя, однако сейчас совершенно точно был безнадёжно пьян. Завороженный, поглощённый эфимерным образом, влекущим его сквозь толпу, он не знает, привидилось ли ему нечто нечеловеческое в этих непозвольтельно красивых чертах, или же мерцание лампад под потолком в общем пейзаже блаженного бреда сыграло с ним злую шутку. Улыбка лукавая, почти лисья, и Тойя готов отдаться ей на милость без всяких раздумий. – И почему же ты выглядишь так, слово собираешься лить слёзы? Петляя между тел, огибая чужие пороки, вероятно, смехотворно похожие на свои, он был далёк от сострадания. Будь то мимолётное увлечение или губящая зависимость, душевные терзания или изъяны оболочки – грязные пятна и рваные дыры на полотне сознания, складываясь в нелицеприятную картину, всё равно смердили, даже если в совокупности для кого-то становились видом искусства, живописью об уродстве человеческой натуры. Восхищаться им – увязнуть в омуте краткосрочного облегчения ценой ясного сознания. И Тойя тянет к нему руку, касаясь исказившихся печалью черт, даже если по окончании ночи всё это без следа исчезнет.