I'll be fucked up if you can't be right here

***

      Серый день сменяется тоскливым, но подающим надежды вечером. Красивый парень, одетый в чёрный лёгкий узкий шарф и такого же цвета облегающие кожаные штаны, а также в красную шёлковую, слегка просвечивающуюся рубашку, идёт по улице, прикурив у кого-то последнюю сигарету с ментоловой отдушкой. Берцы на его ногах отстукивают ритм, понятный только ему одному, а вывеска ночного клуба близкого знакомого маячит перед взглядом неоновым тёмно-синим цветом. «Your Сurse» — гласит выученная наизусть надпись над входом в популярное заведение.       Минхо колеблется секунду — он не был здесь уже два месяца, — но всё же заходит. Воспоминания последних дней налетают с неимоверной скоростью и не исчезают, даже когда голова идёт кругом от очередной фигуристой красотки, просящей его номер. Он садится за барную стойку, и глаза застилает пелена, превращаясь в непроглядную тьму. Он зовёт бармена и заказывает бутылку хорошего, добротного вина, понимая, что стаканом не ограничится.       Воспоминания о Сынмине вспышками в голове несутся сквозь остальные, заставляя страдать от нахлынувшей тоски. А ведь если бы не день рождения друга, они бы так и оставили всё как есть.

***

      Музыка бьёт по ушным перепонкам, позволяет кому-то что-то сказать только посредством крика, чтобы быть услышанным, и окунает в омут безумия. Всё-таки вечеринка. Вечеринка в честь двадцатипятилетия Сынмина — друга детства Минхо. Они отрываются вместе, пьют с близкими в кругу знакомых и не очень лиц, отпускают себя впервые за столько месяцев, уповая на то, что с утра голова не будет так болеть.       Вообще, их история с Сынмином довольно интересная. В начале, ещё в средней школе, отчаянные споры до сорванных костяшек были их извечными спутниками. Затем, в старшей, они словно склеились: ходили вместе повсюду, практически не спорили, что удивляло всех друзей вокруг. А потом ещё и поступили в университет, где нашли золотую середину в регулярных издёвках и крепкой дружбе.       Правда, так думал лишь Сынмин.       Для Минхо неожиданная и полностью отвергаемая в средней школе влюблённость в парня не давала покоя. В старшей же он не знал, как подступиться. Затем в университете принял, что ничего не изменить, перестал осторожничать, но приставал больше прежнего, сохраняя их неповторимую динамику.       Потаённые чувства так спирали сердце, что в универе он слыл холодным и беспристрастным красавчиком, доступным только Сынмину и ограниченному кругу приближённых. Примерно так же было и на работе, где никто даже мельком не знал о его тайне. Он отучился пить в огромных количествах, сократил потребление никотина: при Сынмине и их общих друзьях перестал курить — тот это ой как не одобрял.       В целом, Сынмин на него влиял положительно, о чём мама Минхо безустанно напоминала ему. В какой-то момент он не выдержал и сознался ей в чувствах, которые питал к другу. Та долго ошарашенно на него смотрела, с месяц не разговаривала с ним, держала нейтральные темы ещё две недели после этого, а затем позвала его как-то домой навестить её. После долгого разговора, полного ручьёв слёз и слов раскаяния Минхо, мама прижала его к себе крепко-крепко и мягко поцеловала в макушку.       Заснеженной душе Минхо с постоянными тревожными вьюгами и заледеневшим сердцем стало легче. Мама, однако, даровала то чарующее спокойствие, наполовину залечив израненного сына. Но Сынмину, несмотря на пожелание мамы это сделать, ничего не сказал. Да и как он мог? Нет, не тогда, когда тот называл его хёном со звёздами преданности их дружбе в глазах ещё лет с пятнадцати.       И как всё вечное и бесконечное, правда должна была всплыть наружу. Поэтому в момент, когда Сынмин смотрел на него с явным шоком в глазах, слушая его оправдания после очередной пьянки с последствиями в виде любовных сообщений в их общем чате, в его голове складывался пазл предыдущих событий.       — Слушай, Минни, я правда хотел это отправить не тебе. — Заученная наизусть фраза, повторяющаяся из раза в раз, когда происходит что-то похожее.       По отвращению на лице Сынмина и так понятно, что он более в это не поверит, а Минхо больше нечего придумать. Он знает, что противен Сынмину, но ему и самому от себя тошно, так что это особо ничего не меняет.       — Да, и поэтому эти послания всё время получаю я.       Минхо хотел было вставить ещё какое-то оправдание, но Сынмин его прервал:       — Нет, я не поверю в то, что это только из-за того, что я закреплён у тебя в чатах. Была бы у тебя любовь ещё к кому-то, ты бы и его закрепил! — Сынмин переводит дыхание. — Поверить не могу, — усмехается он, — когда я считал нас друзьями, ты, скорее всего, дрочил на меня по ночам, так и не удосужившись сказать об этом! Х, ну ещё бы!       Сынмин тогда ушёл, не сказав больше ни слова. Это ударило под дых. Но Минхо после этого держался в память об их дружбе целых два месяца без спиртного и сигарет. Пытался найти, что не составило труда, выловить Сынмина и поговорить.       — Прекрати меня избегать! — шипит Минхо, зажимая Сынмина у стены.       — А что ещё прикажешь делать? — возмущается тот. — Мне в симпатии признаётся друг, которого я реально считал другом. Как я должен на это реагировать, м? Да ещё и после расставания с девушкой предлагает начать встречаться. Типа: почему бы и не попробовать? Нет, Хо, со мной так не пройдёт — я не один из твоих девиц лёгкого поведения.       И Минхо пошёл к психологу, чтобы не навешать на себя вину за то, что пока не относится к нему, а ещё чтобы вновь не начать употреблять. А когда, к его огромному удивлению, пришло сообщение от Сынмина о том, чтобы он явился на вечеринку в честь его дня рождения, снизошло небольшое облегчение, которое по мере приближения праздника заменялось на томление от незнания, чего ожидать.       В бравный день на пороге открытого дома стоит именинник, яркая улыбка которого чуть спадает, когда он видит Минхо, но он пропускает того внутрь и ведёт к общему столу. Празднество удаётся на славу: пьяные тушки людей снуют туда-сюда, кто-то уже где-то спит, видя третий сон, а кто-то, как Сынмин с Минхо, сидит в потаённом местечке жилища.       Они с Сынмином в его комнате с двумя бутылками хорошего, дорогого виски, шальными, замыленными взглядами и невероятным желанием, правда, пока неизвестно чего. Разговоры по душам, рассказы о том, что произошло за последнее время, и долгие объятия. Только вот незадача — они случайно переросли в жаркий поцелуй.       Страсть той ночи не помнит никто, кроме них двоих, вот только, хоть и без проникновения, секс был. Только они вдвоём знают о том, как невыносимо горячо становилось, когда два возбуждённых члена надрачивала рука Сынмина, потому что его пальцы длиннее. Только они вдвоём знают о том, как приятно надавливал большой палец Минхо на головки обоих, как кружил под ними — в зоне коронки. Только они знают о том, как спирало дыхание и как тяжёл и густ был воздух в помещении. Только им вдвоём ведомо, какой беспорядок они оставили после себя, так и заснув в нём.       В день вечеринки у Сынмина сизый туман неизвестности окутывал весь город, не позволяя рассмотреть ничего в радиусе более метра от себя, не спасали даже специальные фары. Минхо помнит. Тогда его собственное будущее выглядело так же. Но, к его огромному сожалению, ничего не изменилось, а стало лишь запутаннее.       — Чёрт, — тихо выдыхает Сынмин, смотря то на свой голый торс, то на такой же у Минхо.       — М-м-м. — Минхо потягивается и переворачивается на бок, сонно смотрит на Сынмина, затем вниз, и приходит осознание. — Блять! Минни… Мы…       — Знаешь! — кричит Сынмин, вставая. — У меня просто отличная идея: ты исчезнешь из моей жизни, а я досчитаю до миллиона и, может, хоть на тысячную успокоюсь!       Так общая пьянка, которая заканчивается приятной страстной ночью и головной болью с неловкостью на утро, заставляет сердце Минхо разбиться уже в третий раз.       Всё идёт своим чередом, снова приводит Минхо к попойкам, сигаретам, кальянным и стриптиз-барам, когда не хочется трахаться, а лишь тупо пялиться в одну точку, изображая заинтересованность. Так и проходит время… Минуты сменяются часами, часы — днями, дни — неделями. Тянутся долгих три месяца, пока Минхо разрушает себя изнутри, хоть на секунды забывая о вдребезги разбитом сердце. Мать волнуется, спрашивает, что случилось, но её сын превращается в безмолвную рыбу и ничего не говорит.       Мама звонит Сынмину, требует объяснить, что случилось, но все попытки пресекаются одним: «Вам Минхо лучше расскажет», и сбросом трубки. А Минхо начинает понимать, что ему не хватает теперь просто алкоголя, никотина и грудастых девиц. Теперь боль утолит или Сынмин, или зависимость на таком же уровне — химическом.       Минхо помнит лишь, как взял дорогую бутылку красного вина, перед тем как всё обдумать и принять это нелёгкое решение. А потом его уносит. Уже после седьмого бокала он почему-то не помнит, как руки сами набирают до боли знакомый номер. Гудки и терзают, и согревают сердце одновременно — он думал, что давно в чёрном списке. А Минхо понимает, что не будет способен прожить эту жизнь без Сынмина, так что либо сейчас, либо никогда. На его счастье, гудки прерываются и по ту сторону динамика слышится тихое, неуверенное: «Алло?»       Тишина оседает в ушах неприятным звоном, но Сынмин ждёт. Видимо, извинений. Что ж, единственное, что он услышит, — это…       — Хён?       На той стороне слышится песня, кажется, это Джастин Бибер, да.       — I'll be fucked up if you can't be right here, — звучит чудесным, но чуть искажённым голосом Минхо строчка, а затем до Сынмина доходит смысл его слов.       Он моментально одевается и направляется в квартиру Минхо. Они должны исправить то, что натворили. Сынмин не переживёт, если давний друг и сейчас уже парень, в которого он влюблён, сколется где-то около мусорки из-за него.