На войне нет места для любви

Остановить Эрвина... Спустя спокойную неделю в чайной эта идея казалась ещё более абсурдной, чем когда мисс Штольц — Фрея — ее озвучила. Разве они не были в отношениях? Почему она плела заговоры за спиной своего избранника? Леви старался не думать в эту сторону. Что-то в этой девушке отталкивало его после их последнего разговора, но он боялся, что дело было лишь в его ревности. Обычно Леви доверял своему чутью касательно людей, но сколько раз оно уже подводило? Он помнил прошлую девушку Эрвина. Марию. Помнил, как они расстались. В глубине души он думал, что это из-за него... И, пусть головой понимал, что это не так, сердце год за годом находило подтверждение в том, что больше командующий ни с кем не имел хоть сколько-нибудь значимых романтических отношений. И теперь Леви не мог понять, что чувствует, представляя объект своего вожделения в объятиях этой своенравной женщины. Не мог и не хотел. Благо, у него было полно работы, чтобы отвлечься. Леви собрал сушеные персики с подоконника и перемешал их с небольшим количеством зелёного чая сенча. Принюхался — чего-то не хватало. Может, кардамона? Нет, чего-то мягче. Он положил в каменную ступку, пропахшую заморскими специями, палочку сухой ванили и растолок ее на щепки. Гостевой зал заполнился сладковатым запахом удивительного растения. В такие моменты Леви ощущал радость, даже не приняв таблетку морфина. Последние несколько дней ему удавалось не выходить за пределы рекомендованной дозы. Он перемешал чай с ванилью и бережно пересыпал всё в красивую жестяную коробку из-под молочного улуна, которую уже заранее очистил и проветрил, чтобы в новом чае не было примесных ароматов. На пробу он насыпал ложечку получившегося бленда в фарфоровый чайник, украшенный эмалевыми ирисами, и наполовину залил его горячей водой. Леви купил его на барахолке, где потерявшие работу и дом люди за бесценок продавали вещи, которые успели спасти... Он отдал больше, чем было указано на ценнике. Маленькие вещи всегда имели для него значение, и в его чайной было много таких памятных предметов. Кто-то когда-то вложил душу в эти ирисы, и Леви не хотел, чтобы труд того человека канул в Лету. Капитан посмотрел в окно. Кристально чистое стекло блестело на солнце. Было приятно поддерживать порядок в своем доме. Он налил себе чай и медленно вдохнул ароматный пар. Да, всё было идеально. Жаль, что он не сможет угостить Фалько и Габи — их уже увезли на границу. От мыслей об этом между бровей Леви пролегла глубокая морщина. Лишь бы с ними всё было в порядке… Хорошо, что все ребята из Разведкорпуса вернулись на Парадиз, где каждого из них ждал дом. Может, им удастся избежать новой войны. Леви не вернулся, потому что ему было некуда возвращаться. Несколько дней назад он нашел газету, из-за которой его мучили кошмары: «На острове Парадиз обнаружен глубочайший обвал размером с небольшой город. Под обвалом были обнаружены остатки домов и человеческие трупы. Правительство Парадиза отказалось комментировать ситуацию». Каким же малодушием было заесть это таблетками и забыть... Но тогда Аккерман не смог справиться с виной. Он ненавидел то место всю свою жизнь. Когда-то он сам хотел бы спалить этот город дотла, со всей его грязью, въевшейся в тела и умы его жалких жителей. Но в то же время этот город — единственное, что связывало его с матерью. С Изабель и Фарланом. С Кенни, будь он неладен. Детство было непростой, но важной частью жизни, и в каждом погибшем от завала маленьком ребенке Леви видел частичку себя. Возможно, его душа стала бы чуть-чуть светлее, если бы ему вместе с Хисторией удалось вывести хоть кого-то из них из-под земли, пристроить в ее приют? Но он опоздал. Теперь причин возвращаться не было совсем. Навещать бывших сослуживцев Леви не хотел. Ему было тяжело видеть их повзрослевшие лица, полные печали. Он слишком хорошо помнил их самих ещё беззаботными юнцами. Мужчина налил новую порцию подогретой воды в чайник. Хотелось занять чем-то руки. Может, прибраться? Но на полу не было ни пылинки. Всё стояло по своим местам и сияло чистотой. Нога противно ныла, а слепой глаз неприятно пульсировал от повышенного давления, но сегодня Леви обещал себе справиться без морфина. В голове было так ясно и пусто, что в ушах звенело от тишины. Тишину перебил звук колокольчика над дверью. Сердце капитана радостно екнуло — он любил гостей в своей чайной, ведь они не давали погружаться в мысли. Он повернулся ко входу. Приветствие застряло в горле. — Здравствуй, Леви. Тот в смятении вздрогнул, заставляя себя собраться. Эрвин никогда не навещал его ранее. Но Аккерман ждал. Так долго, что давно перестал. Теперь он не знал, чего ожидать. Он нахмурил брови и скупо кивнул, опустив взгляд на чашку в своей руке и стискивая пальцами другой трость. Будто в самом деле собрался обороняться. Но нельзя показывать эмоций. — Добрый день, Эрвин. Проконсультировать тебя или ты пришел за чем-то конкретным? Они стояли в разных концах комнаты, но между ними, казалось, пролегал целый океан. В глазах Смита Леви видел отражение разбушевавшихся под ясным небом волн. Слова словно тонули в шуме воды. — Как давно я не слышал твой голос… Они были полны соленого тепла. Но лицо — словно выточено из холодного мрамора. Облик титана изгладил все шрамы и не позволил силам покинуть человеческое тело, словно не было тех долгих лет бесконечного напряжения, тяжёлых решений, лютой ненависти и благоговейного трепета. Военная форма сидела как влитая, под тканью с каждым шагом перекатывались крепкие мышцы. Идеальное мужественное лицо словно не было живым. Эрвин был будто статуя погибшего героя. Коснешься щеки — теплая, гладкая, нагретая на солнце. Упадешь в каменные объятия — не заметишь, как продрогнешь до костей. Потому что Эрвин умер ещё в Шиганшине. Леви сглотнул. Слова вошедшего манили и пугали одновременно — как расписные блюдца на блошином рынке, от которых не оттерлась чья-то кровь. Он не шевелился под ласковым цепким взглядом. — Зачем ты пришел? — вопрос прозвучал ещё глуше, чем прежде. — Ты отверг мое письмо, — он сделал шаг навстречу. Леви поднял голову и отступил. Сердце заколотилось быстрее. Инстинкты требовали броситься в бегство. Мечта требовала упасть на его грудь. — С призывом на войну? Единственный глаз беспокойно скользил по лицу командора. — Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне. Казалось, Эрвин не отвечал ни на один вопрос. Ведь мертвые не слышат живых? — К тебе в подчинение? — Леви вжимал голову в плечи, словно загнанный в угол зверь. Эрвин подходил ближе не спеша. Неотвратимо, словно сама смерть. Эрвин знал, что этот волк уже никуда не сбежит. — Такова судьба Аккермана... Я думал, ты будешь рад меня видеть, — голубые глаза сверкнули холодом. И теперь бежать стало поздно. Не волк перед командором — побитая собака. Он положил тяжёлую руку на прилавок, будто отрезал путь к отступлению. Сделал ещё шаг, скользя фалангами по дереву. Подними руку — и можно было бы коснуться пальцев руки, протянутой в ответ. Наверное, впервые в жизни Леви чувствовал себя настолько невыносимо крошечным. Он дрожащей рукой отставил чашку, но не выпустил ее ободок из уцелевших пальцев, успокаивая тремор. На фоне широкой мясистой ладони собственная пугала своей костлявой неполноценностью. — Я уже не верю в аккер-связь, Эрвин. — Тогда почему ты ещё не выгнал меня? — он взял Леви за плечо и одним широким шагом вжал в стойку своим телом. Тот успел вскинуть перед собой трость, взявшись за нее двумя руками и уперев в широкие ребра. Чашка опрокинулась. Край столешницы впился под лопатки. Чаинки, словно выплывшие из гавани-чашки маленькие кораблики, кружили в луже. Капитан смотрел Эрвину в глаза, затаив дыхание. Тот положил ладонь на трость и вырвал ее из ослабевших рук, казалось, не приложив и капли усилий. Леви стиснул свои холодные пальцы одной руки пальцами другой. Что теперь было делать? Дать ему по лицу? Только переломал бы руки о камень... Кусочки размокших листьев бежали по светло-желтым струйкам, стекая на пол с тяжёлыми теплыми каплями к ногам мужчин. — Ты всегда был таким. Спорил. Ругался. Угрожал. Но... — на исхудавшую шею мягко легла грубая ладонь. Скользящим движением она переместилась под затылок, немного сжимая застывшие мышцы. Эрвин надавил на шею человека в своих руках, заставляя приблизиться, и Леви закрыл глаза, вдыхая запах его марлийского одеколона. Он мог бы, не глядя, указать на мозоли от пера на его пальцах, у Смита всегда было так много работы... Но помимо них он чувствовал кожей, что на внутренней стороне ладони не было старого шрама. Это уже была чужая рука. — Ты никогда не сопротивляешься. Его голос стал ниже. Слова звучали словно угроза. Леви уже не было страшно, но Эрвин чувствовал его трепет. Корабли-чаинки тонули в щелях между досок. Леви молчал. Словно утверждаясь в своей власти, Эрвин отстранился и грубым движением, больно зарывшись пальцами в отросшие волосы на затылке, развернул мужчину лицом к стойке, заставляя наклониться и припечатывая грудью к шероховатому дереву. За волосы он держал крепко, не давая опустить голову, и сам наклонился к порозовевшей каемке уха, обжег ее горячим дыханием. Широкие бедра упирались в бедра мужчины под ним, не давая сдвинуться с места. Губы капитана вздрогнули. Кажется, в углу под потолком была паутина. — Ты отправил меня в ад, Леви. Рано или поздно я сделаю так, что ты вернёшься туда со мной. И командор ушел. Леви не спешил выйти из своего унизительного положения, лежа раскаленной щекой на мокрой и холодной столешнице. Нужно было срочно всё убрать, но он даже не шелохнулся. В его штанах было тесно.

~~***~~

Доктор Хаунсфилд спрашивал Аккермана, не появились ли у него проблемы со сном, когда он прописал ему морфин. И тот качал головой. Леви никогда не спал по-настоящему крепко и долго, нередко ограничиваясь тремя часами беспокойного сна в кресле в кабинете Эрвина. Поэтому хуже стать просто не могло, особенно когда Аккерману пришлось взять за привычку спать в кровати. Но теперь хуже стало. Неделю капитан прожил как в тумане, боясь снова увидеть Эрвина на пороге чайной, боясь протрезветь от обезболивающих. Леви не был зависимым, но боль и стыд возвращались с утроенной силой, стоило оставить их на полдня. Лежа ночью в постели, он смотрел в потолок. Тело уже давно забыло, каково это — чувствовать его. Рука сама тянулась к члену. Леви мог ублажать себя часами напролет, но до разрядки так и не доходило. Стоило подумать о том, что бы сказал Эрвин, если бы увидел его в этот момент, — естество только сильнее наливалось кровью, но одних только мыслей было слишком мало… Он презирал зацикленность на половых отношениях и ничего в них не смыслил, смущаясь и отстраняясь от малейшего намека на симпатию. Потому что был человеком, в чем, к сожалению, доктор Хаунсфилд был абсолютно прав. И Эрвин пользовался этим. Это ввергало Леви в ярость. Это было подлостью. Но это не спасало от позорного возбуждения. Долгое время он не мог смириться с тем, что женщины его не привлекали. Но, если в детстве ссылался на непростую судьбу матери, в юности — на давление со стороны Смита, а во взрослом возрасте — уже на давление долга и ответственности тяжёлой службы, в послевоенное время он начал догадываться: ему не просто не нравились женщины и нравился Эрвин. Ему нравились мужчины в целом. А Эрвин, черт бы его подрал, был его первым и единственным, поэтому так сводил с ума. Аккер-связь — выдумка, легенда для идиотов. Капитан сам позволил себе влюбиться именно в командора. И горько поплатился за это. Да, Леви ничего не понимал в отношениях, но понимал, что, чтобы забыть своего «первого и единственного», разорвать эту порочную связь, нужно было встретить кого-то другого. Построить новые, даже пусть кратковременные отношения, но не позволить развиться этой зависимости. Ведь только слабые люди могут быть зависимыми. А ещё Леви хотел просто... узнать. Просто попробовать хоть один раз за сорок лет понять, а что ему вообще нравилось в людях? В мужчинах?.. Иногда он рассматривал тех, кто приходил в чайную. Будучи трезвым, он, только поймав себя на хотя бы чуть-чуть скабрезной мысли, сразу отворачивался, спешно выполнял просьбы, принимал оплату и больше не поднимал глаз. Но если настроение было более расслабленным, то он мог и задержать взгляд. Например, на широкой спине. На огромных ботинках. Ему нравилось, когда приходилось поднимать голову, чтобы посмотреть посетителю в лицо. Нравилось, когда ладонь, из которой Леви забирал деньги, была большой и теплой. Он хотел, чтобы чьи-то ладони касались его. На шее, там, где ложилась рука Эрвина, до сих пор было жарко. Может, дело было в принятых таблетках — снова две, — но Леви уже не отбрасывал эту мысль. Он повесил на дверь чайной табличку «закрыто» и вышел на улицу, очень отдаленно понимая, куда собрался идти. Трость не понадобилась — боли не было. Леви едва чувствовал землю под ногами. Он замер, смотря в конец улицы, где закатное солнце окрашивало дома и людей золотом. Они торопились по делам, не замечая ни его, ни этого заката. Мужчине казалось, что он призрак в этом мире суеты. От мысли о том, насколько же в таком случае бессмысленно его существование, ему почему-то стало очень смешно. Раз они оба мертвы, может, в самом деле вернуться к Эрвину? Но он шел не к нему. Блистер почти опустел.