На войне нет места для любви

С Эрвина ручьями стекала дождевая вода, лужей растекаясь по полу. Капли на его лице отражали язычки огня. — Солнце обещают только завтра. — Похоже, я перепутал дату. Он закрыл дверь, проходя в зал черной тенью, скользящей между тающих свечей — вестников прошлого. Оранжевые отсветы дрожали на стенах. Леви вспомнил прошлый визит командора. Казалось, это было так давно… А может, и вовсе не было. Фантазия воспаленного разума. Тогда перед ним был не Эрвин Смит. Это был титан. Носитель колоссального. Пустая оболочка погибшего в Шиганшине командора. Или это теперь огненные блики туманят голову, выдавая мертвое за живое?.. — Зачем ты пришел? — Ты меня боишься? На улице пошел дождь. Я зашёл выпить с тобой чаю. Леви отвернулся к своему стеллажу и взял с полки самый простой короб. Черный. Без узоров. Самый обычный черный чай, который ещё десять лет назад считался лучшим на всем Парадизе. Эрвин положил ладонь на плечо Аккермана — тяжёлую. Кажущуюся такой родной в этой интимной темноте. И Леви не замер. Этот раз отличался от прошлого: он был спокоен. Больше не дрожал, не прятал глаза, но и не пытался что-то выискать в глазах напротив. Ему просто больше было не страшно, что океан недомолвок между ними его поглотит. Теперь он хотел знать, насколько глубок этот океан. Он поставил чайник на огонь, мягко выскальзывая из-под мужской ладони. Новая вспышка света осветила его тонкие руки и покалеченные пальцы, неуклюже державшие спички. Леви повернулся к Эрвину и поднял голову, устало смотря в его красивое, слишком хорошо сохранившееся для человеческого, лицо. Тот смотрел на него сверху вниз. — Ты знаешь, почему я выбрал тогда тебя? — Расскажи мне. — Ты когда-то сказал мне, что любви на войне не место. И я повел себя тогда как идиот, решив, что это обещание. Эрвин ухмыльнулся, разрывая зрительный контакт так, словно ничего не произошло. — Вот как, значит… Знаешь, если бы тогда дал мне умереть, вся моя любовь стала бы твоей. Посмертно. Ласковое мерцание свечей отражалось в его глазах дьявольским пламенем. Совсем как в тот день, когда Колоссальный уничтожил порт названного противника. Когда растоптал целый район города, полный ни в чем не повинных людей. В день, когда океан горел... — Обвиняешь меня в жадности? — Ты попытался откусить кусок, который не мог проглотить. — Что это вообще должно значить? — Леви тряхнул волосами и сложил руки на груди. — Хочешь запутать меня вычурными фразочками? Не работало тогда, не сработает и сегодня. Эрвин улыбнулся, отражая позу капитана. Он сложил руки на груди нарочито медленно и склонился над тщедушным телом. Ни один огонек не отражался в его почерневших глазах. — Ты решил, что я не держу свое слово? Но ведь война… — его голос переходил в шипящий шепот, — ещё не кончилась. А ты, ты, Леви… — он стиснул зубы, выплевывая последние слова сквозь них. — Ты держишь свое слово? В чайнике на плите закипела вода. Леви попытался отступить, но Эрвин до боли стиснул его руку выше локтя, пережимая нерв. Теперь ему было страшно. — Ты даже не помнишь? — голос Смита был насмешливо-высокий в его вопросительной интонации. — Зачем я должен что-то помнить, если ты меня предал? — Ты клялся, что отправишься в ад со мной. Но — вот незадача! — я был там совсем один. Леви сглотнул. Его руки дрожали. И он знал, что Эрвин это чувствует. Но в его серых глазах плескалась злоба, которая не позволила бы тому воспользоваться его слабостью. — Я всегда шел за тобой. Ты сам перестал со мной разговаривать, так что тебе нужно от меня сейчас?.. — да, Леви был рядом. Но он знал, что, в сущности, его слова — полная чушь: Эрвин был заперт в своей голове, и смерть должна была стать для него освобождением. И, чёрт возьми, капитан тоже знал об этом, думал каждую гребаную секунду, принимая то ужасное решение. Они оба были в аду. Но каждый — в своем личном. — Я должен отвечать на этот вопрос? — спросил он тихо, смотря в гневно прищуренные глаза перед собой. — Нет. — Я так и думал, — он сам погасил огонь под чайником, не отпуская плеча Аккермана. И вновь грянул гром. У Леви закружилась голова, он сделал неловкий шаг вперёд, пытаясь удержать равновесие. Колено запульсировало болью. — Леви, Леви… — Эрвин отпустил его руку и положил ладони на бледные щеки мужчины, заставляя его поднять голову, упавшую на ослабшей шее. В его голосе слышалась искусственная забота. — Я не хочу ругаться с тобой, не хочу делать тебе больно. Я хочу, чтобы все было как раньше… Леви попытался вывернуться, тряся головой, но Эрвин мягко перехватил его, сжимая мышцы у основания шеи. Глаза Аккермана невольно закрылись. Ему было нечем больше подпитывать свою ярость. Дождь затихал. — Это невозможно. — Я хочу снова сражаться с тобой. Бок о бок, а не против тебя. — Зачем?.. За что мы боролись, если мир — это бесконечная череда войн? Может, я хочу, чтобы все было как раньше, но я не хочу снова на войну. Снова убивать людей… Чёрт, — ему было больно. Но не от того, что болело перебитое колено, и не от того, что сдавило голову в висках от смены погоды. Ему было больно вспоминать, с каким животным удовольствием он кромсал титаньи рожи, которые все это время были людьми. Но ещё больнее — вспоминать убийства живых. Сколько жизней он оборвал?.. Наверное, меньше, чем спас, но это не должно служить оправданием. Никогда не должно было. Несколько долгих секунд Эрвин молчал. В комнате становилось светлее — солнце выглядывало из-за тяжёлых ватных туч, робко посверкивая в размытых ручейках на стекле. Все явственнее они разделялись на отдельные капли. — Это я, Леви, — Эрвин склонил голову. Он прижался своим холодным мокрым лбом к холодному лбу Аккермана и мягко шептал, подбираясь ладонями вверх по тонкой шее. По его спине побежали мурашки, тугим узлом завязываясь внизу живота. Он больше не вырывался. — Я убил всех тех людей. Ты был блестящим оружием в моих руках, но теперь… Что же с тобой стало? Неужели ты правда счастлив здесь, просто прячась от мира? — Сломанное оружие выбрасывают, как бы дорого оно ни было, а не тащат в битву. Оставь меня в покое. — Но ты не сломался. Не мог так просто сломаться, — Эрвин вдруг отстранился и стал шарить по своим промокшим насквозь карманам. После растерянного похлопывания из кармана кителя он достал серебристый блистер. В нем было десять до боли знакомых белых таблеток. Глаза Леви широко распахнулись. Он думал, что справится без них… Но почему нельзя хотя бы чуть-чуть облегчить свою жизнь? Он понимал, что в прошлый раз допустил ошибку, был слишком беспечен и, если снова позволит себе слишком много, будет вынужден снова пройти через тот кошмар, в который превратились его первые дни без таблеток. Но он не наркозависимый. Если следовать первым указаниям доктора Хаунсфилда, если принимать всего одну в день… Сколько дел он смог бы переделать за эти прекрасные десять дней! Его рука невольно потянулась навстречу. Но спустя секунду он опомнился и замер, выжидающе смотря в лицо Смита. Тот, однако, не спешил отдергивать руку с лекарством. — Я правильно понимаю, ты даёшь мне это не за просто так? — Нет, почему же? Бери. У меня нет условий. Они твои. Леви поджал губы и стиснул пальцы, заставляя себя убрать руку. Фрея… Он был уверен, что это она рассказала Эрвину о том, что ему больше нельзя принимать морфин. Но она же и сказала ничего не брать из рук Смита… Двуличная тварь. На чьей стороне она на самом деле? Эрвин пожал плечами и положил таблетки на один из столиков для гостей. На изломе слюды растекся блик солнечного света. — Гроза почти закончилась, а ты так и не сделал мне чай. Значит, в другой раз. А сейчас, прошу меня простить, мне пора идти, — он развернулся и пошел прочь, оставляя Леви с его сомнениями один на один. Снова зазвенели серебряные колокольчики, словно радуясь чистому небу. Аккерман ненавидел этот звук. — Мы ещё увидимся. Эрвин ушел. Совсем скоро новая туча задушила солнце, и снова стали слышны раскаты грома. Леви осел на пол, держась за гудящую голову. На полу было темно. Но он зажмурился. Не думать о таблетках, не смотреть на них… Может, стоит выбросить их? Ведь Фрея сказала ничего не брать. Стоп. А с какой стати ему слушать Фрею? Разве главное, что ее волнует, — не какой-то заумный проект? Зачем она узнавала о ребятах? Может, она собирается шантажировать его, Леви? Нет-нет-нет, нельзя делать то, что она говорит. Нельзя… Не доверять Эрвину? Нельзя… Не брать морфин?.. Он резко вскочил на месте, но тут же упал на буфетную стойку, зашипев сквозь зубы. В первую очередь нельзя так резко разгибать ногу. Он гневно посмотрел на чертовы обезболивающие, лежащие от него едва ли больше чем на расстоянии вытянутой руки. Леви попытался дотянуться до них, ложась на стойку так, что ноги оторвались от пола. С металлическим лязгом на пол упал совок для чая. Но блистер только насмешливо блестел под свечами в паре сантиметров от подрагивающих пальцев. Аккерман рыкнул и обессиленно опустил голову. Но через секунду он спешно слез и похромал в обход. Рука нервно стиснула таблетки. Острые края упаковки впились во влажную ладонь. Сердце заколотилось в предвкушении. Он заозирался, будто боясь, что Эрвин наблюдает за ним исподтишка, смакует его слабость — нет, сейчас не время… В такой темноте он не сможет сделать ничего полезного, и вся трудоспособность пропадет впустую. Лекарства нужны для работы, а не для развлечений. Хотя, а вдруг ему станет плохо с непривычки? Организм же уже мог совсем отвыкнуть, а вдруг тут какая-нибудь другая дозировка? Нельзя было рисковать потерять целый день. К тому же, если все оказалось бы впорядке, Леви смог бы хорошо поспать и завтра иметь ещё больше сил. Да, это имело смысл. Леви вытряхнул на руку одну таблетку и закинул ее в рот, сразу глотая, словно боялся передумать. Корень языка обожгло горечью. Сердце било в такт дождю. Теперь, пока лекарство не подействовало, нужно было отвлечься. Что можно было сделать при свете свечей в сгущающихся сумерках, пока раскаленные спицы боли в ноге остывали?.. Например, можно было провести инвентаризацию. Посмотреть, каких сортов чая не хватает, каких, наоборот, слишком много и из них нужно сделать бленды. Какие бленды расходятся хорошо, а какие нужно доработать. Хватает ли коробок, чашек, чайников и много чего ещё... Говоря кратко, нужно было навести порядок. Конечно, сейчас Леви собирался только начать, а закончить уже на следующий день, но, пока не наступила кромешная ночь, а спокойствие не растеклось по телу, нагоняя спокойный сон после того, как Эрвин вновь едва не довел его до приступа паники, можно было немного поработать. Начал он с верхней полки. Очнулся Аккерман в пять утра, третий раз рассортировывая чай то по алфавиту, то по количеству оставшихся чаинок с точностью до грамма. Каждый сорт был неровным почерком левой руки выписан в блокнот с подробной информацией о его расходе. Столовое серебро — начищено и пересчитано. Чайники отмыты от чайного налета. Письмо с заказом на новые коробки́ оформлено. Боль за ночь так и не отступила, но совершенно не мешала — наоборот, Леви наполняла странная вибрирующая на грани с тремором лёгкость. Он был полон сил и жажды деятельности, от чего его здоровая нога все время подрагивала, будто пытаясь вытряхнуть ненужную энергию. Леви положил руку на свою шею. Пульс бил часто и мелко. Он взглянул в окно. Свечи давно потухли, утопив фитили в расплавленной плоти, и на их смену пришло ослепляющее летнее солнце. Таблетки, оставшиеся лежать на столе, смотрели на мир своими девятью белесыми глазами, а округлые края их победно улыбались. Леви сглотнул. Здесь что-то было не так. Это был не морфин.