На войне нет места для любви

Немного переведя дух, Леви несколько раз дернул за верёвочку выключателя света. Электричество так и не дали — значит, нужно было купить ещё свечей. Ему было не привыкать к бессонным ночам, но теперь он чувствовал, как после компульсивной тяги к работе на тело мохнатой собакой навалилась усталость. Однако сперва, вместо отдыха, нужно было рассмотреть результаты своих ночных трудов. Он поднял с полотенца, разложенного на соседнем столике, одну из лежащих в ряд чайных ложек. Даже по мнению Аккермана, она была начищена излишне тщательно: патины не было даже в трещинках мелкого металлического рисунка. Леви смутно помнил, как полировал их разведенным зубным порошком. Он вернул ложку к ряду таких же сверкающих приборов. Леви поднял со стола помятый блокнот. Видимо, сжимал его в руке, когда ходил вдоль полок. Он вчитался в кривые записи. В них были грамматические ошибки, которые, к своему стыду, он мог не заметить и в здравом уме, но арифметически все должно было быть подведено верно — Кенни всегда говорил: «Ты можешь не знать, как пишется слово “убийство”, но должен с точностью до сотых знать цену каждой секунды своей работы и каждого грамма в своём кармане. И высчитывать их быстрее, чем потенциальный заказчик скажет “стража!”». Уроки Кенни не так легко вытравить из памяти. В своих математических записях Леви не сомневался, но все же данные были странными: перелистнув страницу назад, он обнаружил, что за последний месяц почти ничего не было распродано. Кто у него был кроме Эрвина и Фреи? Раньше в магазинчик нередко приходили служанки, покупавшие чай для своих господ, да и сами господа не гнушались посещать его заведение, когда хотели попить чай не у себя в домах. Они часто говорили о погоде и современном искусстве, хотя больше любили обсуждать внутрисемейные сплетни, оправдывая свое простонародное развлечение заботой об обсуждаемых. Но больше Леви не видел никого из них. Аристократия не горела желанием возрождать семейные военные традиции, и когда начался призыв, те, кто был при деньгах, бежали из городов, прячась в своих укромных поместьях. Их отсутствие стало большой брешью в заработке. Другими посетителями были праздные молодые люди, разбивающиеся на пары или маленькие компании. Они брали один чайник на всех, собирая на него деньги по карманам своей слишком дорогой для их скромного положения одежды и долго обсуждали в малознакомых всем взрослым людям терминах новые веяния моды. Так однажды Леви узнал про то злополучное кабаре: один раз о нем говорила группа парней, заговорщически поглядывая друг на друга из-за полупустых чашек, а в другой — густо краснеющие девушки громким шепотом делились с друзьями планами, что хотят проникнуть туда, переодевшись в мужские костюмы. От их небогатых разношерстных собраний всегда исходила энергия жизни. Как когда-то — от ребят Разведкорпуса, и когда-то даже от самого Леви. Теперь он наблюдал, как новое поколение душ редеет и гаснет. Не всем удалось бежать. Из какой компании была та девушка с письмом, заставшая их с Фреей ссору? Аккерман не запомнил ее лица. Но ведь ещё в чайную приходили дети… Где они были сейчас? Капитан вдруг осознал, что больше не видел мальчика-почтальона на своей улице. Не видел задиристых ребят, которые иногда за скромную плату мыли окна. Ничего не слышал о маленьких беспризорниках, живших на соседней улице у слабоумной старушки. Что с ними могло случиться? Неужели и их забрала едва начавшаяся война? Его накрыла тревога. Что ещё он мог упустить? Леви застучал пальцем по столу, смотря ровно перед собой. А что он, собственно говоря, не упустил, запираясь здесь, в четырех стенах? Ведь все новости до этого он получал вопреки своему желанию отгородиться от реальности нового времени. Желанию жить старыми ритуалами и воспоминаниями. Но новый мир его настигал. В виде писем и счетов. Тающих посетителей. В виде человека, который когда-то был Эрвином. Он посмотрел на свою руку и испуганно сдернул ее со стола, словно она была чужой. Он раньше никогда не замечал за собой нервного стука. Похоже, загадочные таблетки не были безобидными. Надо бы выяснить, что в них. Но к кому можно обратиться с таким вопросом? В теории ответ могли дать Фрея и доктор Хаунсфилд, но ни с кем из них Леви не хотел связываться. Как минимум, потому что они оба предупреждали его больше не связываться с лекарствами. Он не хотел снова слушать от врача душеспасительных речей, а Фрее просто не доверял. Он не знал, какие интриги она могла плести за его спиной. И он не собирался показывать ей, что оказался настолько наивным. Леви чувствовал, что если сейчас же не займет себя чем-то ещё, то провалится в сон прямо здесь. Засыпать было страшно. Будто что-то вот-вот могло случиться. Капитан не знал, что именно, но не хотел рисковать — ему казалось, что только сейчас он впервые за много месяцев открыл глаза. Он решил принять душ, а после внимательно прочитать все газеты, которые так долго им игнорировались. Окон в ванной комнате не было. Небольшое помещение встретило его мраком. Досюда было всего несколько шагов, но боль в ноге казалась невыносимой — эти таблетки были чертовски плохим обезболивающим. Трость Аккерман оставил у двери. Он зажег старую керосиновую лампу с остатками горючего. Красноватый свет рассеялся в зеркале, отчего в комнатке стало удивительно светло и уютно. Но Леви не смотрел в отражение. Он разделся и ступил в старую цинковую ванну, по дну которой расползалась черная тень. Холод под босыми ступнями заставил вздрогнуть. Аккерман открыл начищенный до идеально прозрачных бликов кран, и ледяная вода с оглушительным грохотом и шипением обрушилась на его усталые ноги. В нос ударил запах сырости и металла — просто вода смешалась с ржавчиной старых труб. Но каждая клеточка тела старого военного напряглась. Вода не становилась теплее, но запах, казалось, усилился. Здесь было тесно, но тени были слишком глубокими. Шум воды эхом отражался от стен, давил на уши и гудел в костях, словно топот тысячи ног. Заглушал все мысли. Леви не видел, какого цвета вода, но в тусклом дрожащем свете керосиновой лампы она казалась бурой, как лезвие меча, откопанное на поле старой битвы. Как гнилая застаревшая кровь. Пульс участился. Дышать стало невыносимо. Леви словно тонул во вдыхаемой взвеси железистой воды, поднимающейся от дна ванны. На языке оседал металлический привкус, словно рот в самом деле наполнился кровью. От недостатка кислорода кружилась голова. Капитан медленно отступил, хватая ртом влажный воздух, и его спину пронзило холодом от ледяной стены. Свет лампы здесь был слишком далеким. Вода разливалась под обнаженными ногами. Она казалась липкой. Вязкой. Каждая отдельно падающая на кожу капля колола булавкой, на больную голень было невозможно опереться. Леви схватил кусок мыла, лежавшего на ванной полке, и мочалку. Нужно было привести себя в порядок. Соскрести с кожи остатки зависимости, жалости к себе, забытия, отчаяния. Он подставил пальцы под струю, вызывая фонтан кусачих брызг, и взбил пену на мочалке. Она пахла щелочной горечью. Перебивала кислый запах железа. Аккерман знал, что это не кровь, просто не могло быть ею, но видение было слишком отчетливым. Било по подсознанию. Заставляло вспомнить о тех, кого когда-то не спас. Убил. Пытал. В чьей крови тонул годами. Неистовое трение грубой ткани чуть согрело покрытую мурашками кожу предплечий, пена стекала по груди и животу, унося с грязной водой мерещившуюся кровь и пот. Леви тер руки от груди до кончиков пальцев, пока боль не стала невыносимой, будто с грязью сдирался верхний слой кожи. Но даже если так, это только к лучшему. Запах собственной крови не пугал — наоборот, мобилизовал остатки воли. — Намыливаешься, как перед расстрелом, — раздался из угла хриплый, знакомый, как собственное дыхание, насмешливый голос. Леви не поднял взгляд. Он уже знал, что Кенни там. Стоит, скрывая глаза за широкополой шляпой, и следит за каждым движением бывшего ученика. За его бесконечным падением. — Или как перед свиданием? — голос сорвался на ехидную усмешку. Леви крепко сжимал мочалку, скребя по коже ногтями до жгучих царапин. Он сосредоточился на этом ощущении — на острой, болезненной чистоте, за которую цеплялся как за единственное, что ещё мог в себе уважать. Образ Кенни был слишком явственным напоминанием о его разложении. Леви принялся отчаянно тереть внутренние стороны бедер и промежность, будто из-под кожи проступила впитавшаяся грязь после всех вечеров с Эрвином и той ночи с Августом. Леви ненавидел себя за то, что помнил его имя. — Думаешь, твое молчание должно впечатлить меня? — Леви услышал влажный удар о плитку. Кенни сплюнул от отвращения. — Видал я таких, как ты. Думают, вода смоет дерьмо, в котором увязли. Но ты в нем уже по уши. Хочешь отмыться — вспори себе брюхо и промой кишки. Или попроси кого-нибудь затолкать его куда поглубже — ты же у нас это любишь? Леви хотелось приказать ему заткнуться. Но кричать — значило признать, что голос реален. Что Леви слышал. Он опустился на здоровое колено и вопреки страху перед галлюцинациями подставил голову под струю. Виски сдавило железным ободом от болезненного холода, вода затекла в уши, но звук голоса не стал тише — он был прямо внутри. — Сидишь среди своих сверкающих ложек и записочек, как крыса в золотой клетке, и думаешь — чисто. А снаружи война, щенок. Тухлятиной запахло. И в этом твоя вина. Гляди — все вокруг тебя гниет... Это не кровь. Это не кровь. Это не кровь. Это не... Леви стошнило одной желчью. Его трясло. — Уходи! Иди прочь! Вода заливалась в рот, в нос, в зажмуренные глаза. Леви снова был на поле битвы. Он снова купался в крови титанов. Пил ее, когда жажда становилась невыносимой, умывал в ней руки, когда падал на пыльную землю. Он снова пытался зажать чью-то рваную рану. Пальцы проваливались в мокрое мясо, мыски сапогов тонули в луже чужой крови на траве. Он снова не мог остановить Гул. Его стошнило второй раз. Пустой желудок скрутило от боли. Капитан поднял дрожащую руку и выключил воду, хватаясь за вентиль как за последнее, что связывало его с реальностью. Наступила тишина. Попытавшись подняться, Леви оперся ладонями на бортики ванны. Левая рука проскользила вперёд, и он неловко упал, ударившись ребрами о край и потянув плечо. Но никто не посмеялся над ним — призрак Кенни исчез вместе с шумом воды. И капитан выдохнул, облегченно выругавшись на тупую боль под грудью. Дав себе пару минут, он немного согрелся и смог встать. Он поднес руку к керосиновой лампе. Это от нее исходило тепло. Аккерман невольно поднял взгляд в зеркало. Он не сразу узнал свое отражение — казалось, с той стороны на него смотрит незнакомец. И вместо привычной ненависти в его глазах была усталость. Леви вдруг увидел не себя — он увидел человека. И он подумал: а стал бы он, Леви, сейчас наказывать его? Презирать? А за что?.. Он вдруг увидел солдата, сидящего напротив него. Промокшего от ледяного дождя. Протянувшего к костру замерзшие руки. С царапинами на обнажённом теле, с небрежной щетиной на впалых щеках, с черными как ночь синяками под глазами. Не евшего. Не спавшего. Но Аккерман резко дернул головой, прогоняя наваждение, и выругался. Было не время относиться к себе как к новобранцу, впервые выбравшемуся за стены. Всех своих новобранцев он уже потерял. Отражение ответило ему привычным презрением. Таким, какого он заслуживал. Леви натянул грубый, потертый халат, не вытираясь, погасил лампу и вышел из ванной. Дневной свет ослепил его — слишком белый и чистый. Он взял трость и толкнул дверь в спальню. Вода стекала по ногам, оставляя мокрые следы на полу, — и она была совершенно прозрачной. Нужно было купить свечей на вечер. И перечитать газеты, пока голоса в голове не заговорили снова. Леви сел на край кровати и склонился набок, роняя голову на подушку. Нужно было высушить волосы и подобрать костюм на выход. Солнце косыми лучами падало на его бок, словно кутая невидимым одеялом. Согревая. Необходимо было сейчас же подняться, невзирая ни на какую усталость. Нельзя было терять целый день. Скоро могли прийти последние оставшиеся клиенты, и их стоило бы принять, ведь сбережения уже подходили к концу. Но Леви закрыл глаза. Через секунду он провалился в мертвецкий сон.