На войне нет места для любви

Леви резко сел, распахнув глаза. Миру понадобилось несколько долгих секунд, чтоб перестать кружиться вокруг него. Капитану казалось, что он прилёг буквально на пару минут, но, судя по всему, проспал целый день. Комнату уже заливал робкий сизый свет, едва достающий до уголков скромной спальни. Аккерман грязно выругался. Он заставил себя подняться — это оказалось вполне несложно, он же выспался — и, припадая на больную ногу, отправиться умываться. На этот раз обошлось без кошмаров. Но Леви не зажигал лампу. Черный мрак был предсказуемее багровых отблесков. Закончив, он забрал лампу в комнату и, сев обратно на кровать, поднес ее к окну, чтобы в вечерних сумерках проверить уровень топлива: осталось буквально на несколько минут. Он выругался еще раз. Несмотря на бодрость, его странно подташнивало, а живот сводило судорогой. Чувство казалось знакомым, но Леви не мог сразу дать ему определение — да и мало ли, что у него опять отваливалось. Нужно было придумать, где взять керосин. Аккерман на ощупь залез рукой в ящик стола, где рядом с письмами лежали ключи от дома Габи и Фалько. Они когда-то ему доверили их как запасные. Он ещё ни разу не воспользовался этими ключами, но, может, у ребят был керосин или свечи? Хотя какова была вероятность найти их в полной темноте? Леви не хотел копаться в чужих вещах, так что он отбросил идею идти в чужой дом и закрыл ящик стола обратно. И все же он не хотел просидеть целую ночь без дела и сна. Ещё и так плохо себя чувствуя. Слишком знакомое ощущение. Не только боль — все вместе. Когда все, что остаётся, это сидеть в темном, как шкаф в безлунную ночь, доме, где совершенно уже нечего делать, кроме как ждать... Ждать, когда станет светло. Ждать, пока из комнаты... Леви резко дал себе пощечину. В ухе засвистело от слишком громкого звука, а ладонь и лицо вспыхнули огнем, но это, как ни странно, помогло. Всегда помогало. Никаких воспоминаний об этом. Детство давно прошло и, слава всем богам, никогда больше не вернётся. Но мысли о прошлом помогли вспомнить, когда и почему у него ещё болел живот так, что сводило скулы, а в пищеводе жгло до тошноты: такое бывало, когда он просто ужасно хотел есть. Из-за морфина Леви не ощущал этого очень давно, а новые таблетки, похоже, решили напомнить организму, что бывает, когда нарушаешь собственное расписание приемов пищи. И это было хорошо — знать, что что-то вдруг снова начало работать. Тьма сгущалась. Нужно было уже что-то решать. Капитан поднялся и открыл шкаф. Почти не глядя он вытащил с полки идеально сложенную рубашку неопределенного светлого цвета и достал какие-то темные брюки с пиджаком. Из ящика взял носки и исподнее. Куда он собирался идти на ночь глядя?.. Куда-то, где есть свет. Где есть еда. А главное — где есть люди, у которых он может что-то узнать. Например, что происходит в городе, в стране и кто может что-то знать про таблетки. И единственное такое место, известное Леви, — проклятое кабаре. Несмотря на то что ему было противно даже думать о том, чтобы туда вернуться, он невольно скользнул пальцами по своей щеке. Пальцы уколола недельная щетина. Он поджал губы. В этот раз Леви собирался туда с совершенно другими целями, нежели в прошлый, но у него все равно появилось жгучее желание побриться и причесаться. Аккерман намеренно подавлял его в себе: с какой стати ему должно быть не плевать, что о нем подумают? Наспех одевшись и взяв кошелек, он похромал к выходу, но с каждым шагом ему все меньше хотелось выходить из дома. Слегка смятый блистер таблеток попался ему на глаза, как только он вошел в зал. Даже в полном мраке чертова фольга все равно блестела, вылавливая малейшие лучики света, привлекала внимание, заставляла думать: что же это всё-таки было? Как это можно... Использовать? И стоит ли?.. Дорога до питейного заведения казалась такой длинной... Леви метнулся к таблеткам рукой. Слишком нервно. Забыв, что у него нет двух пальцев, он промахнулся и ушибся о подсвешник безымянным пальцем. Досадливо цыкнув, он торопливо сунул их в карман, будто боясь держать в руках слишком долго. Резкими, болезненными шагами он поспешил к выходу из чайной, ориентируясь по черным теням столов и прокладывая себе путь тростью, словно незрячий. Аккерман ненавидел темные помещения. Перед самой дверью капитан вдруг остановился. Он вернулся к столу, на котором мертвым грузом лежали записи, столовое серебро и письмо жестянщику. Леви взял конверт в руки и поджал губы. Вскрыв его перочинным ножом, он вытряхнул деньги и вернул их в кошелек на свое место. Похоже, в этом больше не было смысла. Он разорвал письмо на две части и выбросил его в урну.

~~***~~

Mir folgt der Träne Lohn

Viel zu lang verweil ich schon

Wunderschritt nach vorwärts

Und den alten Schmerz

Schieb ich auf mein zweites Herz

Schöne Frau im Dunkel lag

Schuf meinen Arbeitstag

Lüge brütet vor mir

Fließband läuft mit Gier

Und die Sonne spricht zu mir

Сегодня здесь было по-другому. В хорошем смысле. Первым делом, зайдя, Леви внимательно огляделся: пара человек бросили на него взгляды, но никто не подал вида, что узнал несчастного пострадавшего с прошлого раза. Управляющий дремал в своем кресле. Мальчики-официанты и проститутки сновали между столиками, справляясь о досуге гостей. И никому не было до него дела. Леви сел за столик. Когда к нему подошли, он заказал бифштекс с картошкой, пиво и сразу попросил счёт. Он не смотрел на цены. Наконец, он поднял глаза на сцену. Он даже не сразу обратил внимание на то, что понимал все слова песни, — Сэм пел на элдийском. Точнее, на официальном марлийском... По документам Либерио все ещё был столицей, и, даже на юге, где в ходу был другой диалект, основным был он. Сегодня здесь было жарко. Аккерман снял пиджак. Похоже, электричества не было по всему городу, и сцену освещало бесчисленное количество свечей в старомодных канделябрах, а на каждом столике стояла керосиновая лампа. Леви отодвинул свою, чтобы ее свет меньше попадал на лицо.

Und wieder schraub ich neu

Bleib meiner Linie treu

Wunschneue Seele

Programmiert nach ihr

Und die Sonne spricht zu mir

Даже понимая слова, Леви не до конца мог осознать, о чем была песня. Он был плох в метафорах. Но вот Сэм был хорош так же, как и в прошлый раз. Он словно рассказывал историю, медленно ходя по сцене взад-вперёд и наклоняя за собой микрофон, пронзая зрителя взглядом. У него был низкий, хрипловатый голос. Полурасстегнутая рубашка, обнажающая влажную от пота грудь. И совершенно женская грация в бедрах.

Ich bau mir eine Traumfrau

In meiner Herzfabrik (in meiner Herzfabrik)

Bevor ich ihren klang bau

Zerstör ich die Musik

Леви закрыл глаза, чувствуя, как его охватывает стыд за свои мысли. А если кто-то заметит, как он пялится на другого мужчину? Он едва перестал скрывать это от самого себя. Почему он вообще не мог оторваться именно от него? В Марли, на самом деле, было полно красавцев не хуже Эрвина. Марлийцы в среднем были крупнее, чем жители Парадиза, а Леви уже понял, что было что-то притягательное в этих широких спинах и тяжёлых руках. Он открыл видящий глаз и украдкой посмотрел на соседний столик. Там сидело трое людей возраста не сильно младше его самого. Двое из них сидели неприлично близко друг к другу. Их плечи соприкасались, и, казалось, они не придавали этому никакого значения. Только когда один из них поднял руку, чтобы взять стакан пива, Леви заметил, как соскользнула рука второго, как если бы их пальцы секунду назад переплетались и теперь ему пришлось переместить ладонь. Леви открыл второй глаз, хотя это и не помогло ему видеть больше, и отвернулся в другую сторону: там совсем юный парень с красными щеками уводил за собой на второй этаж такого же молодого проститута с туманными глазами. А у лестницы стоял мужчина, который смотрел на сцену. И в его горящих глазах отражались десятки свечей. Леви проследил за его взглядом и вздрогнул: Сэм смотрел прямо на него.

Nie wieder allein, nie wieder frei sein

Wenn ich sie nicht anschau

Bau ich mir eine Traumfrau

Ich bau mir eine Traumfrau

Аккерман тряхнул головой, будто избавляясь от наваждения, и уставился в только что принесенную тарелку еды. Вообще-то он был здесь по делу. Он принялся за бифштекс, оказавшийся обычной котлетой, и, пока в песне шел проигрыш и ничего не отвлекало, навострил уши: те три голубых за соседним столом обсуждали политику. Леви старался не смотреть в их сторону и едва понимал, кто и когда говорит, — их пьяные истеричные голоса мало отличались друг от друга. Да и вряд ли это имело значение. — ...Я уже не помню, когда в последний раз жрал нормальное мясо. А цены только растут! Ты вообще видел бекон в моем блиндхуне? Одни яблоки да фасоль. — Ничего-ничего. Скоро будут одни яблоки. А может, и яблок не останется, когда их совсем некому выращивать будет... У нас это-то сейчас есть только потому, что голодных ртов меньше. Кто был голоден, далеко не убежал... На несколько секунд воцарилось тяжелое молчание. — Ты же знаешь, что случилось с моей женой. — Прости, Теодор. — Завали.

Ich bau mir eine Traumfrau

In meiner Herzfabrik (in meiner Herzfabrik)...

— Как думаете, что теперь будет? Ну, на новой войне. Теперь, без титанов. — Мясорубка. У нас техника чуть ли не прошлого века, людей нет, какая вообще война?..

Bevor ich ihren klang bau

Zerstör ich die Musik.

— У них и так пушки были такие, каких наши инженеры даже не нюхали, а они же новые изобрели… — Конечно, наши инженеры только титанам жопы нюхали! — ...Я слышал, у них и тактики обстрелов поменялись. Брат пишет: они сначала коротко бьют по первой линии, а когда наши бегут на вторую, начинают массовый обстрел туда. Пока первую линию окончательно захватывают их проклятые стервятники... Герои хреновы.

Nie wieder allein, nie wieder frei sein...

— И что, наши командиры не могут с этим разобраться?.. — Да что им разбираться?! Они десять тысяч солдат потеряли — им ещё дали. И медаль за отвагу сверху повесили...

Wenn ich sie nicht anschau...

— Но зачем этот деревенский выскочка вообще устроил новую войну? — Ради своих амбиций?.. Ты бы не захотел устроить что-то такое, если бы только-только выбрался из свинарника на отшибе мира?

Bau ich mir eine Traumfrau...

— Эта война не новая. Это конец перемирия. Если бы мы не напали на Восточный союз сейчас, он бы напал первым и додавил нас. А так у нас был хоть какой-то шанс застать их врасплох! — Ты что, веришь в этот газетный бред?! Да тебе промыли мозги, чтоб ты бежал на передовую под снаряды, а тем временем богатые просто хотят от нас избавиться, чтобы жить припеваючи на остатках наших земель! Иначе какого хрена они ввели призыв для всех, а не как раньше, только для оккупированных территорий!..

Ich bau mir eine Traumfrau.

— Уважаемые гости, не могли бы вы вести себя прилично? В нашем заведении не приветствуются разговоры о политике, — это был голос управляющего. Его слова были вежливы, но тон — даже не близко. Было слышно, что он в ярости. Что он... Напуган? Леви уставился на музыкантов, дабы скрыть факт наглого подслушивания. Даже вспомнил, что на сцене ещё был пианист. Мужчины теперь разговаривали слишком тихо, чтобы разобрать их речь. Аккерман попытался сосредоточиться на музыке, но песня снова была на другом языке, а жара от ламп и свечей начинала действовать на нервы. Он резко отодвинул стул. Нужно было подышать свежим воздухом. Капитан вышел из заведения, забросив пиджак на плечо, и откинулся спиной на стену, подняв голову к небу. Небо заслонял мигающий газовый фонарь. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул вечерний прокуренный воздух, казавшийся почти ледяным после залитой одеколоном духоты. Леви с тоской подумал об оставленном на столике пиве. На улице было тихо. Только из заведения можно было слышать голос Сэма.

Wounds are...

Lonely and taking me down

Here the words of the girl

Who wants to take the sin

Он тянулся, как карамель. Темная. Сладкая. Леви хотел его слышать. Может, поэтому он решил снова прийти сюда? Не ради сплетен трёх идиотов — ради этой музыки. Такой музыки, какую он никогда ещё не слышал. Может, стоило хоть раз сходить с Эрвином на какой-нибудь концерт в столице?..

Wounds are

Shadows are secretly sudden

Makes them disappear now

It feels so good somehow

Десять тысяч солдат... Выходит, массовый призыв — не просто прихоть главнокомандующего Смита. Леви посмотрел на свои искалеченные пальцы. В том месте, где он ушибся дома, была крохотная ранка, из которой почти черным к ногтю тянулся след запекшейся крови. Всего одна маленькая капля. Он даже ее не заметил. Такая же маленькая, как и весь грёбаный Парадиз. Что для целого мира их вековая война с титанами, если их потери исчисляются десятками тысяч людей? Являлась ли она... Войной?

You're not alone

On the phone

I will always keep the answer

It's your time on the line

And now you will be minе

Отставить. Это была война. Кровь была пролита. Даже смерть одного отряда — великая трагедия, писанный кровью учебник по тактике. Потому так важна смерть каждого. Нельзя стать сильнее, если не помнить их. Не помнить смерть каждого. А плачет ли Марли по своим солдатам, если каждый из них — не больше капли крови на кончике пальца?

Wounds are irresistible

You are my reason why

I'm inside my love...

My reason why

I'm inside

My love