Именем твоим

Вот окно, вот мы двое на подоконнике,

Под окном по заледеневшей брусчатке

Строем едут вооружённые конные –

Шлемы, клинки, в ночи эполет отпечатки.

(Хелависа, "Кракатук")

      Говорят, в мире нет ничего вечного, но Гуэйра точно знает: Вечность прячется в пропахших горячими булками и морозом рыжих волосах. Он утыкается в эти волосы, нюхает их и смотрит в окно, в которое смотрит, не отрываясь, Бондрюд. Один ничего, кроме своей любви, не видит, а другой видит толстеньких тюленей на мостовой, спускающейся к самой кромке ледяного сиреньского моря, в которой плавают вечные, не тающие айсберги. Вечные, не тающие, как чувства Гуэйры – разве что, холодные, а не обжигающе-жгучие.       – Останься со мной, – просит Бондрюд. Гуэйра усмехается. Разве может он куда-то хотеть уйти?       – Останусь. А ты, тогда, останься со мной.       – Разумеется, милый.       Да, разумеется. Охватывается разумом и осмысляется, как непреложная истина – то, что они останутся навсегда друг с другом, крепко держась за хвост похожей на комету Вечности. Иначе же и быть не может. Иначе ведь было бы неразумно, а, значит, неправильно.       В их маленькой уютной квартирке тепло: камин трещит сухими, пахнущими свежей смолой, дровами, мягкий плед по-матерински обнимает плечи, ковёр из большой медвежьей шкуры приятно щекочет голые пятки... А неугомонного Бондрюда будто дьявол тащит гулять на мороз и встречать рассвет. Но Гуэйра не против – что ему встречать рассвет в мороз, когда он уже встретил самое яркое солнце в своей жизни?

...и когда он слышит громкий смех, видит огненные веснушки и сияющие зелёные глаза, он с улыбкой распахивает руки, ловя грудью снежки...

      Говорят, нигде счастья нет, но Гуэйра точно помнит: Бондрюд сказал, что Счастье скрывается за океаном Беолуска. Даже точку на карте с крохотным островом обвёл, чтобы было яснее ясного, что счастливы они, отныне, могут быть только там. Гуэйра помнит и торопливо вылезает через маленькое окошко в морозную ночь. Пальцам больно от острых снежинок на козырьке подъезда, но, если их схватят, будет больнее. Он смотрит на украшенные снегом, будто звёздами, рыжие волосы и думает, что счастье у них уже есть – просто надо его сберечь.       – Быстрее! – шёпотом вскрикивает Бондрюд и тянет его за плечи. Гуэйра отталкивается ногой от мягкого ковра и, наконец, утыкается носом в целый сугроб, собравшийся на козырьке за ночь.       – Да не спеши ты так! – отвечает он тоже шёпотом и смеётся. Смеётся, потому что ситуация, в которой твоей голове осталось совсем недолго сидеть на плечах, очень располагает к смеху.         Бондрюд смеётся тоже, крепко обнимая его, а затем легко соскальзывая с козырька и, дождавшись его, крепко стискивает его пальцы и бежит, бежит – куда-то в сторону рассвета. Наверное, думает Гуэйра, оскальзываясь на заледеневшей мостовой, в сторону счастья.

...и когда тёмные улицы начинают сереть, впереди начинают виднеться высокие мачты торговых кораблей, а шершавые от кислотных ожогов пальцы начинают совсем уж нестерпимо впиваться в его ладонь от волнения, он закрывает глаза и улыбается, позволяя ветру бить его прямо в лицо...

      Говорят, на Земле не осталось никаких тайн, но Гуэйра точно знает: в Бездне этих тайн столько, что хватит на всю Солнечную систему. Слой за слоем, год за годом он спускается вниз, поднимается, идёт куда-то вперёд и зачем-то наискосок – но куда бы он ни шёл, он всегда приходит к паре зелёных глаз. Его непарный синий глаз – один-единственный оставшийся, – всегда радуется, сталкиваясь с их пристальным взглядом. Там, на дне этих зелёных глаз, тоже есть тайна, но она – его личная и ничья больше. Даже, может быть, не самого Бондрюда. Разве что, ещё только двух сизых-сизых глаз, похожих на глаз Гуэйры настолько же, насколько разительно отличных.       – С возвращением, Гуэйра, – улыбается Бондрюд. Гуэйра улыбается тоже.       – С возвращением, – вторит ему Лайза, и её сизые глаза обнимают тепло, даже если на Втором ужасно зябко.       – Я дома, Рюдо, Лайза!       Гуэйра знает, что последняя тайна, которая так и не будет раскрыта – это тайна невероятного везения, которое свело их, сплело в прочную нить и выткало этой нитью дорогу... куда-то. Может быть, на дно Бездны.       Он садится, крепко обнимая их, и рассказывает обо всём, что видел, слышал, понял, – и они слушают. Они вообще всегда слушают его, приоткрыв ротики, как птенцы, и согревают теплом своих тел его замёрзшие руки. Два тёплых огонька, два кусочка счастья, два фрагмента Вечности – может быть, две его личных тайны, сливающихся в одну, более глубокую, чем бездонная пропасть острова Орс. У Гуэйры нет сомнений, что это так.

...и когда весна пахнет пышно разросшимися цветами Стойкости, и когда пахнет она кровью и порохом, и когда весна начинает пахнуть приближающимся летом, он улыбается, молясь, чтобы так было всегда...

      Говорят, покой знают только покойники, но Гуэйра уверен, что покой ждёт его дома. Там, где не всходит солнце, там, где в сумерках воют кудары, галопом скача по заледеневшим полям и косогорам, там, где всегда горит маяк, видимый даже из самых дальних уголков широкого Пятого слоя. Там ждёт его его покой.       – Останься со мной, – просит Бондрюд, и голос доносится из под маски тихо и глухо.       – Ты же знаешь, я не могу, – отвечает Лайза. – Я за счастьем. За счастьем для нас троих. Я найду его и принесу, обещаю.       Бондрюд качает головой, а Гуэйра обнимает их обоих. Крепко-крепко, потому что сейчас он уверен, что их покой – это он сам. Он верит Лайзе, он понимает и Бондрюда, но если бы он даже мог разорваться на две половинки, он не сумел бы остаться одновременно с каждым. Он немного завидует Дони и Торке – один пойдёт с ней на Дно, а другой её там встретит, но совсем немного: он же всё ещё верит Лайзе.       Конечно же, верит. Потому что знать он не может, как и сомневаться. Не выходит у Гуэйры в Лайзе сомневаться, да и вера, как говорит Озен, штука религиозная. А религии в Бездне нет места – только в сердце Гуэйры. Потому что она и он давно стали тем Высшим, чему он ещё может молиться и верить. И, раз так, отступать от своей веры в сизые глаза, полные слёз, он не намерен.       – Ещё чуть-чуть, и я сломаюсь и останусь, – тихо произносит женщина. – Так что мне пора. Не прощайте... До встречи!!!

...и пусть пальцы соскальзывают с её острых лопаток, как с выступов на Третьем слое – так же внезапно и непоправимо, – и пусть единственное, во что он верит (знать-то он не может), это то, что в многочисленных зелёных глазах под шлемом тоже блестят слёзы, и пусть разум едко-ядовито шепчет голосом Озен, что его вера смешна и нелепа, Гуэйра улыбается. Ведь это единственное "прости", которое он может сказать каждому из них...

      Говорят, конец Двухтысячелетия совсем скоро. Гуэйра закрывает глаза и улыбается – он знает, что его конец наступит именно сейчас. И пусть Бондрюд запоздало обернётся на него, не успев вскрикнуть, и пусть сквозь кровавый туман он почти различает серьёзные сизые глаза, полные изумления, Гуэйра точно знает: все тайны разгаданы, а его покой, счастье и Вечность...       "...уже и не болит...".       ...начинаются снова сейчас.