Именем твоим

Ничего не останется от нас,

Нам останемся, может быть, только мы.

И крылатое бьётся пламя между нами,

Как любовь во время зимы.

(Мельница, "Любовь во время зимы")

      – Зажигалку дай!       – М?       – Зажигалку, говорю, дай.       Бондрюд порылся в карманах.       – Нет зажигалки.       – Врёшь, у тебя всё всегда есть.       Солдат нахмурился, но действительно вскоре извлёк на свет божий любимую зажигалку с гравировкой «Б+Г».       – Не вырони, – предупредил он, продолжая хмуриться и внимательно наблюдать за каждым движением Гуэйры.       Но тот и не думал её ронять. Кое-как взяв зажигалку ещё не отстреленными пальцами, он откинул крышку, чиркнул колёсиком и с наслаждением затянулся дымом. В ночь перед наступлением он был особенно вкусным.       Бондрюд сидел, привалившись к осыпающейся земле маленького окопа. Земля сыпалась ему на плечи, на волосы и на форму, но он уже даже не стряхивал её. Он пытался спать, но каждые пять минут широко распахивал глаза, таращился в темноту, и потом снова закрывал их. Гуэйра, устав от подобного, уже даже не пытался спать – судя по тому, что творилось метрах в двухстах от их укрытия, им это было уже незачем. Совсем скоро отдохнут.       – Хочешь поболтать? – он ткнул безымянным (указательного и среднего не доставало с прошлой недели) пальцем в ободранное ухо любимого.       Тот поморщился от боли и улыбнулся. Гуэйра улыбнулся тоже. Боль – это не лучшее доказательство жизни, но самое доступное. По крайней мере, для них.       – Хочу, – Бондрюд зевнул. – А о чём?       – А давай нашим именем танк назовут? – наобум ляпнул Гуэйра.       – Которым из?.. – с трёхдневного недосыпа любимый включался в любой бред.       Вчера, например, он спорил о том, можно ли варить кашу из желудей. Доспорились до гранаты, которую в них швырнул вражеский гранатомётчик лишь для того, чтобы они уже заткнулись. Наверное, он тоже давно не спал.       – ГвеБон! – Гуэйра вдохновлённо взмахнул сигаретой. – Страх и ужас полей!       – Лучше тогда трактор, – Бондрюд улыбнулся. – После войны танки не понадобятся, а вспахивать поля на чём-то нужно будет. Не хочу танком быть.       – Хорошо, будем трактором! Полетим по полям и лесам...       – Не надо в лес! Мы там застрянем!       – Ну хорошо, хорошо. Вспашем поле, засеим... засеям... посадим хлеб, потом испечём его... Хорошо будет.       – Хорошо, – кивнул Бондрюд, кладя голову ему на плечо. – Изумительно.       Он затих. Дым от сигареты медленно поднимался вверх, улетая куда-то в небо.       "Вот ведь жопа – улечу туда, а там же ужас как накурено будет..." – подумал Гуэйра.       – Рюдь, не спи! Скажи лучше, на небе накурено?       – Н... – Бондрюд с трудом разлепил один глаз. – Нет. В вакууме никто не курит.       – А ангелы?       – Они давно полопались в вакууме и замёрзли.       – Спасибо, мне легче.       Гуэйра немного помолчал. Вокруг становилось серее – дело шло к утру. Бондрюд сидел и стыло смотрел на рваную штанину. Нитки и грязь смешались с ярко-розовым мясом, похожим на плохо прокрученный фарш.       – А давай нами лучше солнце назовут? – вдруг сказал любимый, задирая голову вверх.       – Зачем?       – А чтобы ты ещё больше радовался, когда весна приходит. Ждёшь же её, да?       Гуэйра, сказать по правде, не ждал. Не ждал, но всё равно кивнул.       – Ага.       – Ну-ну... – Бондрюд снова нахмурился, отбирая у него зажигалку. – Тогда жди лучше, а то не придёт.       – Почему?!       – Я так сказал. Жди.       – Жду...       Гуэйра вздохнул, а потом крепко обнял Бондрюда, укладывая того себе на грудь.       – Спи, – сказал он.       – Вставать скоро...       – А ты всё равно спи. Даже если вставать.       Любимый вздохнул, но покорно устроился у него на руках. Вскоре он действительно засопел, а Гуэйра, глядя на холодный коричневый фильтр, думал, что обязательно дождётся эту самую весну.       Обязательно дождётся, даже если зима только началась.