Till Kingdom Come

Steal my heart and hold my tongue. I feel my time, my time has come. Let me in, unlock the door. I've never felt this way before.

Coldplay, "Till Kingdom Come"

Сидя в засаде в тёмном чреве чердака, Птачек размышлял, где ж он свернул не туда. Солома нещадно колола задницу, снизу неимоверно разило свиньями. Настолько убойно, что человек, видавший их раньше по большей части в виде рульки на столе, ни за что бы не поверил. Вот Ян и давился вонью, щиплющей глаза и возбуждающей кишечник выслать гонцов посмотреть, кто тут навонял. Ждал битый час какого Козлятина, или Козятина, язви Бог его в душу. Катерина гоняла его по поручениям, будто какая пани, а он – её холоп. Хотя… альтернативой было возвратиться в Ратае, о чём ему боевая подруга Жижки и намекнула. Хорошо, что хоть сам атаман до сих пор считал, что молодой пан получил добро от маркграфа на сопровождение его на заданиях. И разрешение на вызволение Индржиха из плена. Приставная лесенка наконец-то скрипнула, и Птачек набросился на неясную тень, мелькнувшую в лунном свете. После краткой борьбы и недолгого разговора, в результате которого этот христарадник стал на пару сотен грошей богаче, Ян получил адрес его контакта. Этот жид с размазанными, словно угольком, усиками сразу отчего-то не понравился Яну. Может, его глаза навыкате, как у больной жабы, или надменный вид помешали составить о нём благое первое впечатление. А может, его хищный взгляд, с которым тот вцепился в радцигов меч, с коим Птачек не расставался, словно надеялся вдруг встретить Индржиха, чтоб порадовать того свершившейся вендеттой. А может, просто потому что этот Шмуэль заслал его в лапы к двум дуболомам, которые едва не оставили его лежать навечно в этом треклятом заброшенном доме. Ян ожидал, что когда повидает расхваленную Кутна-Гору, то она произведёт на него неизгладимое впечатление. И действительно, изгладить чувство, что его хотят убить – или, по крайней мере, использовать – и дальше наслаждаться белокаменными соборами, было сложновато. В конце-концов, это был всего лишь город. Такой же, как и другие, так же воняющий говном и капустой. Дурной круг взаимосвязи, упиравшийся в бесконечность: одно приводило в действие другое, и не могло существовать поврозь. «Здесь куча людей, и у каждого есть задница», вспомнил Ян один из перлов Индржиха и усмехнулся. – Ты что-то сказал? – спросил Шмуэль в затянутое мешковиной ухо. Словно какого душегуба на плаху, Яна вели по коридорам с накинутым на голову мешком. Шмуэль называл это секретностью, пан бы назвал это смертельным оскорблением. В прошлой жизни, целую вечность назад. Примерно до похищения Индро. – А? Нет, ничего, – качнул головой Ян. Он даже сам не сразу понял, что процитировал Индржиха вслух. Последнее время он часто так делал, представляя, что вместо собственного голоса слышит глубокий басок кузнечьего сына. Может, это показывала свою стреуголенную головку острая тоска. А может, так передавала привет начинающая съезжать крыша. Яна подтолкнули в спину и резко обезмешочили, а Шмуэль над его ухом грянул: – Смотри, кого привёл. Навроде тебя знает, и ему непременно тебя видеть должно. Отплевываясь от трухи из мешка, Птачек увидал перед собой лисью мордочку Иоанна Лихтенштейна в обрамлении парчового шаперона и золотых камей. – О, да это же Ян Птачек из Пиркштайна! Нормальный парень, мы в Ратае встречались. Нужно выпить за встречу! Рассказывай, что там у тебя стряслось, люблю длинные истории – чем длиннее история, тем больше нужно вина. Начав пить раз, Лихтенштейн решил не останавливаться на достигнутом. Он поднял тост за пережитое нападение у озера, за таки доставленное с огромным трудом послание. Ян умолчал о том, что его хотели вздернуть за дичекрадство, а то бы этот холеный хлыщ и за петлю на его шее тост поднял. Но поведал о крахе Небакова, и том, что связался с Яном Жижкой из Троцнова и что с ним, Богутой и Катериной бежал из Тросок под покровом ночи. – Как всё запутанно! – с неподдельным интересом прошептал Иоанн, подливая вина. – Может, станет понятнее, если мы напьёмся. Птачек с раздражением подумал, что эти слова должно бы выгравировать на его фамильном гербе. А ведь всего ничего назад, буквально каких-то пару недель, он бы в обнимку на брудершафт выжрал бы досуха с этим Лихтенштейном обе Ратаевских корчмы! Что-то в нём изменила эта война. А может, и не только она. Встреча с Индржихом словно пробудила его. Кузнечий сын оказался первым человеком в его жизни, что разглядел в нём личность, а не социальный статус. И заботился о нем не как о наследнике Ратаевского престола, а как о человеке, который достоин большего, чем вечные дядины насмешки и пренебрежение. Птачек, с его романтическим видением жизни сквозь призму рыцарских эпосов, смог повзрослеть только через отношения с Индро. Парнем, который прошёл боевое крещение в мясорубке смерти и пожарищ Скалицы. И вынес эту боль с собой, таща на своём горбу её вместе с бременем долга, мести и горя. Он должен был лишь мимоходом коснуться жизни молодого пана и продолжить свой одинокий крестовый поход к мести, всё больше грубея и ожесточаясь по пути. Но вышло так, что их ниточки судеб спутались и переплелись, и именно Ян напомнил выжженному почти дотла парнишке, что такое товарищество и чувство локтя. Воззвал к той его части, что ещё вчера была беззаботным повесой, и стал живым напоминанием того, что Индро не просто орудие мести в чьих-то руках. Сидя на жёсткой лавке под «Царём Соломоном», Ян нервно ерзал в ожидании, когда наконец-то сможет перейти к главной цели своего визита. Спасению человека, который для него столько сделал, и которому Ян был стольким обязан. Сам того не подозревая, что стал для друга рассветным лучом во тьме надломленной жизни. Появясь именно тогда, когда тот больше всего в нём нуждался. Чтобы показать, что в жизни Индро есть гораздо большее, чем его потеря. – Ох, ну потешил ты меня историей! А где же твой паж, Индржих? Я помню его, славный деревенский парнишка с простоватым лицом. – Он… сейчас в плену у Бергова, – выдохнул Ян, сжимая кулаки под столом. – И именно поэтому я здесь, чтобы его вызволить. – Я-то чем тебе помочь смогу? – нетрезво рассмеялся Лихтенштейн. – Сам сижу в подполье, обложили со всех сторон, будто я налогов недодал! – И всё же, – упорствовал пан. – Ты вращаешься в определённых кругах, и можешь знать, где сейчас скрывается Бергов. – Придержи коней! Погодь, так ты здесь только за этим?? Я думал, ты пришёл передать слова Йоста, ну или какие там дальнейшие инструкции. А ты рисковал шеей, только чтоб спасти пажа? – Не просто пажа, – выдохнул Ян, остро чуя, как повторяется разговор с Йостом. – Индржих мой телохранитель и оруженосец. И я ему не раз жизнью обязан! Каким я буду шляхтичем, если не… отплачу тем же? Голос Птачека возвысился и упал. Плевать ему было на планы Йоста, его главной и единственной задачей было вызволение Индржиха. Он не собирался передавать этому тихому пьянице слова маркграфа о том, что его – пана Яна! – как щенка, небрежно отстранили от дел и приказали возвратиться в Ратае. И о том, что его пытали, тоже. Не стоило человеку, который мог дать ниточку в розысках Индржиха знать о том, что его новый союзник поёт соловьём ещё до того, как палач железо раскалит. – Но… разве это твоё дело, парень? – спросил Иоанн, барабаня пальцами по кружке. – Паж не такая важная птица, чтоб ради него шляхтич своей шеей рисковал. Я вообще думал, что ты после такого фиаско с посланием возвратишься в Ратае… – Я не вернусь без Индржиха! – упрямо проговорил Ян. – В конце концов, я не вижу смысла, чтоб ты разбрасывался союзниками, готовыми выступить против Сигизмунда. Сдаётся мне, у тебя их не так уж и много? – Уел! – вздернул ладони вверх Лихтенштейн. – Вижу Липскую кровушку… она, знаешь ли, не водица. Ты сейчас прозвучал, как твой дядя. – Иоанн вновь пополнил вина и покачал головой. – Нужно будет при случае отправить ему весточку, что он думает по этому поводу. Ладно… слушай. Сигизмунд обидел многих местных панов, когда конфисковал у них имущество. В том числе Рутхарды, у которых он отобрал Малешов и пожаловал его Бергову. Так что понимаешь, где он может быть? – спросил Иоанн и, не дожидаясь ответного кивка, продолжил. – Вряд ли Рутхардам по вкусу новые жильцы, и они будут с тобой не прочь покумекать, коль узнают, что ты хочешь насрать на порог этим тараканам. Понимаешь, о чём я? – Да, понимаю, – энергично кивнул Птачек, чем вызвал бурный восторг уже набравшегося Лихтенштейна и новый тост «за понимание!». Позже, идя по коридору Рутхардовского особняка, Ян подумал, что хозяин поместья за мифическую возможность прогнать одних тараканов был вынужден приютить других. Ему, как отпрыску уважаемого семейства, пан Рутхард выделил комнатушку в своём поместье. Ян не успел моргнуть, как его скромный уголок превратился в штаб заговорщиков. К нему иногда заглядывала Катерина, смущая своими дойками вдового пана Рутхарда, а теперь наверху уж второй час заседали нашедшие что обсудить за чаркой вина Ян Жижка и Иоанн Лихтенштейн. Дождавшись, пока дом уснёт, Птачек прокрался к дверям. После отбытия из-под «Царя Соломона» от страдал от острого информационного голода и чувствовал себя задвинутым в угол. Казалось, что его намеренно избегают, отмахиваясь, как от сопливого несмышленыша. Единственное, что он узнал за пару дней – что Рутхардам досаждает какой-то Вавак и хочет отжать их серебряные копи. Подавив зевок, Ян уже собрался уходить. Подмазанные винными парами разговоры Жижки и Лихтенштейна всё больше скатывались к пустословию в стиле «ты меня уважаешь?». – И всё-таки, мой дорогой камрад, я предпочитаю более тонкий подход, чем крошить всем подряд черепа булавой! – Настолько тонкий, что тебя никто не слышит и не видит, пока ты шхеришься по каналам, как помойная крыса? – Не шихе… шхерюсь, а тактически выжидаю! – возразил Иоанн, глухо стукая кружкой о стол. – Кстати, о шехи… ну, ты понял. Я получил весточку от нашего общего великосветского друга. Он крайне удивлён, что молодой пан всё ещё находится здесь, вместо того, чтобы по его приказу быть в повозке на полпути к Ратае. Птачек вздрогнул и встретился лбом с дверью. Сонливость отступила, и он весь обратился в слух. – Велел задержать юнца здесь под любым предлогом, пока сюда не прибудет его дядя. – Значит, во как… А мне шельмец сказал, что Йост дал ему задание, – хмыкнул Жижка. Послышался журчащий звук по дну бокала. – Я ещё подумал – наш граф что, мухоморов наелся, что отрядил Ежекова сына в мой отряд! – Мухоморами накормят тебя, если с наследником что-то случится, – сухо отрезал Лихтенштейн. – Представь, какой рычаг давления на наших союзников получит тот же Баргов… тьфу! Берглов… Бергов, если в его лапы достанется этот лакомый кусочек! – Да ну, не преувеличивай. Парень, конечно, не хват, пороха не нюхал. Боевого опыта с гулькин нос. Но он старается! Вон, оказал вспоможение в поиске Чёртовой дюжины, – сказал атаман и хрипло забулькал смехом. – Даже в колодках успел постоять. – Чтооо? – с нарастающим изумлением отозвался Иоанн. Будто к нему сзаду кто с иглой подкрался, и крепко пощекотал. – Ты отрядил пацана работать с этим раут… раубрит… отщепенцем? Да он только за мыльщицкие титьки в Ратае держаться научился! Его отрядили письмо передать, и то только напару с этим сельским дуболомом в охране. И всё равно – ик! – не сдюжили. – Радцигов сын, а не какой-то дуболом, – возразил Жижка. – Толковый парень, чуть мне мечом глаз не выхлестнул. Паныч хочет его вызволить во что бы то ни стало. – Камрааад, меня пугают твои определения толковости! – Лихтенштейн водянисто захихикал. – Я серьёзно, Йост считает, что Радциг должен дожидаться выкупа. Ну, ежели за бастарда его вообще назначут… – А я считаю, что негоже разбрасываться верными союзниками, и пусть Йост… – Таки уши замёрзли? Решил погреть? Птачек подскочил, как ужаленный, и резко поворотился. В полутьме мерцало лицо Шмуэля, всполохами факела превращенное в лик языческого божка. – Я… эм… пуговицу обронил, – ляпнул Ян, пятясь задом от дверей. – Очень дорогая, от кафтана. А ты что здесь делаешь? – Пришёл в качестве охраны пана Лихтенштейна, — пожал плечами Шмуэль. Глаза навыкате смотрели по-жабьи подозрительно. – Но, сдаётся, я сейчас здесь лишний. Впрочем, как и ты. Махнув головой, жид поманил Яна за собой. Устроившись в алькове, разрисованном пасторальными сценами, Шмуэль указал на меч. – Кошерное, хочу сказать, оружие. Откуда оно у тебя? Птачек отстегнул ножны и положил двуручник на колени. – Это работа кузнеца из Скалицы по имени Мартин. Но это не мой меч. – Мартин? – Шмуэль замер, словно в охотничьей стойке. – А чей же тогда этот меч? – Мартин сковал его для пана Радцига вместе со своим сыном Индржихом перед тем, как Скалица сгорела. У Индржиха разбойники Тота отобрали отцов меч и едва его не пришибли. И он поклялся его вернуть, – кратко пересказал историю Птачек. – А я обещал ему подсобить в этом. И вышло так, что доля отмщения выпала мне. Шмуэль слушал и рассеянно кивал. Затем медленно провел пальцем по выдавленной на лезвии зигзагом «М». – Индржих… это же твой паж, да? Должно быть, вы действительно добрые друзья, – сказал Шмуэль, внезапно ловя взгляд Птачека. – Какой он? – Индро? Невероятно надёжный и ужасно упрямый. Ради своих готов в пекло скакануть. Он столько раз меня спасал… А сколько раз мы вместе дурака валяли! Господь всемогущий, как же мне его не хватает, – с чувством выдохнул Ян и прикрыл глаза. – Его щёк в редких крапушках чечевичек и глупой крестьянской улыбки, даже его снова сбегшего брехливого пса… Птачек осекся и замолчал. Щёки, вернувшиеся в исходное положение, ныли от угасшей улыбки. Не хватало ещё перед кажным евреем исповедоваться! – Мы обязательно вызволим Индржиха, обещаю, – сказал Шмуэль. Его словно напачканные углем усики растянулись в живой участливой улыбке. Шмуэль поднялся первым, за ним – всё ещё смущённый паныч. Совершенно естественно гой протянул руку, и также естественно молодой пан её пожал. Широкая ладонь хлопнула по золотому парчовому плечу, и рукопожатие распалось. Двое разошлись в разные стороны, унося в сердце думы об одном человеке. Рассеянно улыбаясь, Ян зашёл в свою комнату. Было приятно поговорить с кем-то об Индржихе, будто увидел его вихор мельком из-за угла. Будто он снова на мгновение оказался рядом. Индржих и был всегда где-то рядом. Стукни пальцем по тонкому ледку подсознания – вот и он, со своей округлой румяной улыбкой. И он всегда был там. Даже после обидных слов в Тросковице, когда он одной лишь фразой пробил сердце паныча насквозь, словно кинжалом. «Тобой никто гордиться не станет, Птачек! Никто!». Разрыл его самый тайный и гноящийся страх, погнавший Яна доставлять это клятое письмо, и мимоходом плюнул ему в лицо. Кровоточа под маской равнодушного сарказма, Ян уходил прочь, оставляя Индржиха в колодках за спиной. Но при этом Индржих всё ещё был там – уносимый с собой, под уже начавшей незаметно рубцеваться сердечной раной. Даже дрожа осиновым листом под лесной грозой, таща в лагерь оленью тушу, Ян думал о нём. Когда хоронил товарищей на берегу озерка, благодарил Всевышнего, что не лежит его тела под деревянным крестом. Когда отдирал сгоревшую дымную корку от стенок котелка, он тоже думал о нём. Когда свежевал косулю, руки его дрожали и злобно срывались в мыслях о нём. Конечно, Птачек всегда жаждал доказать дяде, что он чего-то стоит. Но только ли одному дяде? Ян всегда кичился своим высокородным положением, и с высокой колокольни своего статуса поплевывал на всех остальных. Индро был едва ли не первым, в чьём «что угодно моему пану?» звучала откровенная усмешка. Но рядом с Индро это становилось неважным, социальные статусы расплывались и ничего не значили. К сожалению, только для них обоих. Высокородный Ян и простолюдин Индржих. К худу ли, к добру ли, но спаянные воедино. Рождённый ковать мечи, а не махать ими, Индро рядом с паном рисковал своей шеей в десятки раз чаще, чем у раскаленного горнила. Ян, шляхтич, который мог бы сидеть сейчас в защищённой крепости и поплевывать со стены, рука об руку с оруженосцем лез в самое пекло. Он, который больше ценен живым, чем мертвым, всё равно раз за разом связывал свою судьбу с Индржихом. Также упрямо, как и Индржих в Небакове, когда отказался бежать туннелем из крепости от битвы, выиграть в которой было заведомо невозможно. Индро однажды сказал над трупами своих родителей, что больше никогда не отступит, и не побежит от врага. Ян тоже дал клятву не отступать. Более тихо, менее пафосно, свистящим шёпотом в своей комнатушке, где был он сам с собой наедине. Не отступать от Индро, как тот никогда не отступил бы от него. И не просто из чувства долга, потому что верный паж спасал его множество раз, нет. То, что их связывало, пульсировало внутри туго натянутой струной. И оно намного превосходило долг. Даже если Ян не мог найти этому название, оно крепло и разрасталось между ними. В конце концов, розу не обязательно звать розой, чтоб почуять её аромат.

***

Птачек проснулся далеко за полдень и с твердокаменным стояком. Поплевав на руку, он остервенело мял и теребил свой впечатлительный орган, физически выдавливая из него непотребство. «Дело молодое», сказал бы тот же Сухой Чёрт, вечно сокрушавшийся о том, что в его возрасте что похмелье, что нож в спину – всё едино. И определённо, у Яна это был далеко не первый случай юношеского задора по пробуждении. А буквально за стеной обитала рыжая, как осенние листья и аппетитная, как позднее яблочко, Роза Рутхард. Но не она проскользнула в сон наследника Ратае, и не её тонкие руки обнимали голые плечи молодого пана. Не её гибкое тело исследовали его ладони, и не её персиковый тонкий ротик он накрывал своими жадными глотками. В ушах ещё до сих пор стоял гулкий смех Индржиха, а шероховатость его кожи все ещё немела на кончиках пальцев. Тяжело дыша, Ян закончил, когда его уд алел и пламенел столь же ярко, как и его щёки. Сквозь стук в висках он уловил во дворе девичий звонкий голосок и треньканье арбалетного болта. – Срамная девка, бродит тут в своей парче, – выдохнул Ян в пустоту комнаты. Словно оправдываясь перед кем-то. Словно перед собой. За все дни, что Ян скоротал в поместье Рутхардов, он не предпринял ни одной попытки подкатить к бравой наследнице дома. Безусловно, он понимал, что она хороша. Умеет держаться за арбалет и более того – сажать болты плотным рядком на мишенях. Знает французский в отличие от мясниковой дочки Каролинки, и разбирается в забугорной моде и сплетнях. Но все эти мысли мелькали мимо, словно прохожие за закрытой витриной. Какие сейчас могу быть шуры-муры, когда друг в беде пропадает? Размашистые широкие черты лица Индро затмевали перед ним красоту и изящество панской дочки. Может быть, позже, когда Индржих будет в безопасности. Тогда он сможет взглянуть на Розу Рутхард не только как на отличного стрелка. Наверное. Сквозняк ворвался в комнату тугим порывом, и сбил с подоконника на пол деревянную уточку. Ян со вздохом поднял поделку и угнездил на старом месте. Подчиняясь прихоти, он купил эту деревянную безделицу у сморщенного, как поздний урюк, старичка на Кутна-Горском рынке. Решил сначала, что это дудочка. Взяв в руки гладко оструганную древесину, он не нашёл положенной дырочки, и уже отложил поделку на прилавок, когда старичок сказал ему, что это собачья игрушка. К Рутхардам Птачек возвратился с оттопыренным карманом. Долго вертел согретую пальцами резную птичку, ловя себя на мысли, что скучает по Барбосу. Пёс потерялся при осаде Небакова, и сколько Ян по возвращении в окрестности замка не свистел, тряся аппетитной оленьей вырезкой, мохнатый балбес так и не показался. Шумный, прожорливый, грязный вонючка. Он был частью Индржиха, и ему, как и всему связанному с Индро, перепадала часть панской хаотичной любви. Солнце уже завершало свой ленивый путь к Кутна-Горским крышам. В поместье было тихо и одиноко. Ещё один день растворился в бесполезную пустоту. После того случайно подслушанного разговора Яну было чуточку понятнее, почему на серебряные рудники отрядили Яноша, но обида оттого меньше не становилась. «Не переживати, хлопец! В шахте ходы узке, што твоя дырка в сральнике. Застряти, спяти, буде орати», бросил ему Венгр, отъезжая в дорогу. Кажись, уже каждая Кутна-Горская псина знала, что Ян боится тёмных проходов! Он бы смертельно обиделся на Жижку. Или Катерину. Богута со своим церковным саном выпадал из подозрения. Эх, бывай они хоть в поместье! Вся получаемая им информация о внешнем мире сводилась к тому, что шаги к спасению Индржиха предпринимаются, ему нужно только подождать. Но как этому могло помочь «таперича уже мы воровати сребро у Сигизмунда», которым за кружкой эля хвалился Янош, отмечая завершение задания и потрясая серебряным крестом, снятым с трупа, он понятия не имел. Внутри Птачека клокотало бессилие, замешанное на раздражении и чувстве собственной бесполезности. Он собирался сбежать из поместья, запросто обведя вокруг пальца охрану ворот. Но… бежать-то куда? Единственное, что он знал – так это то, что Индржих может быть в Малешове. А штурмовать крепость в одиночку… панская жизнь его к такому не готовила. Начистоту, он был даже не уверен, что справится и в составе дружины. – Почему тебе так важно спасти этого Индржиха? – снова и снова не понимала Роза во время их совместных стрельбищ. Она сдувала с лица настырную прядку, мешавшую стрелять, и прицеливалась снова. – Но… это же Индржих! Он столько уже раз меня спасал, – воскликнул Ян. Руки дрогнули, и арбалетный болт улетел в молоко. – Курва! Ты специально меня отвлекаешь, чтоб я мазал? – Оно-то понятно, но ведь не обязательно рисковать собственной шеей. Можно ведь и послать за ним кого, а не делать всё самому, – повела плечиками девушка. – Конечно же, я должен сделать это сам! – ответил Ян и замялся. Почему? Потому что должен прижаться к нему первым, так крепко, как только можно. Зарыться лицом в его плечо, притиснуться щекой к его коротким вечно встрепанным прядкам-перышкам. Взять его лицо в ладони и жадно налюбоваться им, за всё то время, что были в разлуке. Пока оно не расплывётся в глазах до неузнаваемости. Вновь ощутить на кончиках пальцев биение его большого доброго сердца. — Я… не знаю почему, – в смятении ответил Ян, крутя тетиву. – Может, отплатить добром за добро хочу. Может, долг вернуть. Потому что дорог он мне стал, как добрый друг. Я его ни разу не спасал, хотя он меня – завсегда пожалуйста. И спину прикрывал, и из пекла тащил. – Ну, прям так и ни разу! – сказала Роза и махнула рыжей гривой. – Судя по твоим рассказам, прошлое ваше было ух какое боевое. Чего только стоят те десять половцев, которые пленили тебя на охоте, а Индржих их всех перебил! – Было один раз, но это мелочи, – отмахнулся Птачек. – Когда на нас напали у пруда, Индржих упал со скалы, и у него в голове шибко помутилось. Я тащил его Бог знает сколько ночью по лесу до домика какой-то старушки, а за нами гнались разбойники. А потом на меня напал один со здоровенным палашом, и я его насмерть зашиб. Но перед этим сукин сын меня знатно порезал, и я чуть потом копыта от ран не отбросил. – Ого! Мелочи? – с ноткой восхищения выдохнула Роза. – Один-одинешенек, в лесу, с умирающим другом на руках! Ты не сбежал, защитил его, вытащил на себе. Когда вражины в спину дышали! И после этого ты говоришь… Да это никак иначе не назвать, как героизм и храбрость! Ты и сам не осознаешь того, как много уже сделал для своего Индржиха. – Ты правда так думаешь? – тихо спросил Ян. Его воспоминания об этой ночи были несколько иными. Вспышечными и рваными, как дыхание загнанного кролика. Панический забег в лесу, где все его мысли были пропитаны страхом за Индро, а не мыслями о какой-то там медали за храбрость. Делал он это так же естественно, как дышал. И неважно, насколько жутко бы ему ни было. Индржих был рядом, и от этого демоны отступали. Был рядом даже в бреду, когда сквозь боль и беспамятство до Яна доносились слова его неловкой молитвы. «Дева Мария, защити пана Яна. Не дай ему помереть, как он не дал помереть мне». Птачек был совершенно и абсолютно уверен – они оба пережили эту ночь только потому что Индржих был рядом. Спускаясь во двор, Птачек в лучах угасающего солнца увидел огненную макушку Розы. Громко ругаясь и взмахивая взведённым арбалетом, она костерила какого-то мужика перед собой. –… до каких пор эти раубриттеры будут топтать ковры в нашем доме? Я хочу знать, я хочу вести разговор с вашим атаманом! Ещё до того, как свет упал на лицо собеседника, Ян опознал эту шишкающую и цокающую речь. – Co za pieprzona suka, co za ładna dziewczyna! Słyszę jak krzyczysz pode mną! – Я не понимаю твою сортирную речь, говори по-чешски. По-влашски или по-французски, на худой конец. – Och, rudy lisie, jak ci będzie gorąco! Zastanawiam się, czy srebrny lis między twoimi nogami też jest rudy? – с причмоком выдал Комар, сальным взглядом говоря не хуже слов. – Что здесь стряслось? – окликнул Ян. Роза, словно его и дожидаясь, вывалила ему гневную отповедь про этих «обормотов, которые устроили попойку и разнесли в щепу все её мишени для стрельбы, после того, как папенька запретил им в доме собираться». – Но слава Всевышнему, скоро всё закончится! – громко завершила речь девушка, и с облегчением выдохнула. – Этого вашего горемыку сегодня спасут, и в нашем доме снова станет покойно. – Что? Как сегодня? – упавшим голосом переспросил Ян. – Уже? – Ты не рад? – удивилась Роза. – Мне казалось, ты ждал этого. – Но… как… почему без меня? – задыхаясь от толпящихся внутри слов проговорил Птачек. – Почему мне не сказали? Я должен быть сейчас там! – Всадник уже уехал, – покачала головой Роза. – Такой, с усиками. Не знаю, как зовут. Немного похож на… лягуху, – девушка тихонько хихикнула. – Один? – поразился паныч. – Когда? А дружина? – С час назад, может. В замок есть секретный проход. Начинается в лесу, под большим дубом, и ведёт аккурат в стены замка. Было решено сделать всё ночью, по-тихому, без суматохи. Секретный проход. Ян вздрогнул и прикрыл глаза. Колючий ёж свернулся за грудиной, распространяя кислую муть страха. – Дай мне самую скорую лошадь, – не раздумывая выпалил Ян. Надеясь, что проскочившая дрожь в голосе была заметна ему одному. – Я еду. – Нет! Лихтенштейн сказал моему отцу, что тебе никак не можно покидать поместья! Что ты важный политический интерес или что-то такое. – Роза, прошу тебя. Дай коня, – проговорил Ян прямо в её донно-илистые, глубокие зелёные глаза. Стиснул ладони на её мягких плечах. Одаряя единственным прикосновением за всё время, которое не вызвало в нем ничего, кроме желания добиться своего. – Я всё равно сбегу, Роза. Ты же знаешь, как это для меня важно. – Хорошо. Возьми серую в яблоках, – вздохнула девушка после краткой паузы. – И… ни пуха. – Zabierz ze sobą dodatkową parę spodni, jeśli schodzisz pod ziemię!– весело выкрикнул Комар свое напутствие, вновь понятное только ему одному. Прокричав ответ хозяйской дочке уже на бегу, Ян бросился в конюшни. Спешно седлая кобылку, пан заметил притороченный к седлу изящный арбалет. Роза доверила ему свою собственную лошадь. – Прости, но сегодня придётся потрудиться, – шепнул Ян в бархатное ухо, а затем вскочил в кавалерийское седло и поддал шпорами. Из поместья всадник вылетел, как ветер. Лошадь действительно была хороша, должно быть, арабка. Но Птачек то и дело подгонял скакуна, упрямой стрелой гонясь вслед уходящему солнцу. Если он поторопится, то догонит Шмуэля. Присоединится к нему и проберется в Малешов. И уже до восхода солнца крепко обнимет Индро. О том, что между ним и другом стоял тёмный подземный проход, Ян старался не думать.