II
21 марта 2025 г., 12:59
Птачек вышел из зала и притворил за собой дверь. Очень тихо и покорно, что совершенно не соответствовало бушующему внутри урагану. «Ты возвращаешься в Ратае. Это приказ». Слова Йоста словно протиснулись вслед сквозь дверную щель и повторно ударили в спину. Какого чёрта тогда было отправлять его на задание, если в его умения всё равно никто не верил? Если Йост относился к нему, как к какому-то сосунку, точно так же, как и его дядя? Пренебрежение торчало из каждого его слова, как ежиные иголки из-под покрывала осенних листьев.
– Чего вы там начудили с Индржихом, помилуй Господи? До меня дошли слухи про позорный столб и дичекрадство, – укоризненно покачал головой Йост, словно отчитывая малого дитёнка. Снисходительно выслушал историю их с Индржихом мытарств, даже особо не скрывая смех в усы.
– Что, правда вас обокрали, и вы выглядели как пара нищих? Ну и ну, какой, должно быть, страшный удар по самолюбию ты получил!
Да! По самолюбию! И не только! Дерьмом по роже, а затем железным башмаком под дыхло, а затем — пытка подземельем, и… Покрытый помидорным румянцем от смеси срама и гнева, Ян сжимал кулаки со всей дури, чтобы не начать орать благим матом. Но он всё равно прорывался.
– Эти грязные крестьяне схватили нас… а этот мразота Бергов уже снюхался с Сигизмундом… они схватили Индржиха, и я не знаю, где он! А потом меня пытали! Меня! Яна Птачека из Пиркштайна! Высокородного посланника!
Рассказ Яна скакал с пятого на десятое и был сбивчивым и гневливым. Он понимал, что уважения в глазах маркграфа это ему не добавляет, но не мог остановиться. Ему нужно было скорее добраться до основной, самой главной мысли – что Индро сейчас, возможно, где-то пытают и Яну нужна скорее помощь армии/конницы/всей королевской рати, чтоб его спасти!
– Пытали? А вот с этого места поподробнее, – нахмурился Йост, рукой прерывая поток возмущённого сознания.
Птачек набрал воздуха в грудь и на полной громкости выпалил:
– Ооо, этот ублюдок Тот плевал с высокой колокольни на мой высокий политический статус, и обращался со мной не как со шляхтичем, а как с босяком подзаборным! Он приказал мне рвать ногти, а потом…
– Нет. Что ты им рассказал? – Холодно спросил спросил маркграф и поморщился. – Что именно, вспоминай. Важна каждая мелочь.
Птачек смутился и прикусил губу. Отпустил и вновь прикусил. Внезапно заняться чем угодно показалось лучшей идеей, чем отвечать. Курва! Даже само построение вопроса «что ты им рассказал?», а не «ты что-то им рассказал?», уже отвешивало немую пощёчину.
– Нуу… то, что Лихтенштейн в Кутна-Горе, а вы собираете союзников против Сигизмунда. Но это и так, наверное… ммм… очевидно?
– Очевидно, – со вздохом повторил Йост и потёр лицо тонкими пальцами. – Не кори себя, под пытками все отворяют уста. Ладно. Я понимаю, что ты не привык к такого рода событиям. Для тебя скоро всё закончится. Я при первом же случае отправлю посольство в Ратае. И я хочу, чтобы ты вернулся домой вместе с ними.
– Чтооо? Нет! – взвизгнул Ян и исказился в лице. – Я никуда не уеду! Я должен спасти Индржиха!
– Индржих всего лишь паж, – невозмутимо ответил Йост. – Один из тех, кто к сожалению, попал меж жерновов войны. Он не шляхтич, и гарантировать сейчас его безопасность никак не можно. Кто знает, может быть, его уже даже нет в живых.
– Нет! Он жив, обязательно жив, – выпалил Птачек, обуздывая слезливую дрожь в голосе. – Мы должны его спасти, он же мой…
Паж и телохранитель?
Дражайший и самый близкий друг?
Тот, без кого белый свет померкнет?
–… он же сын пана Радцига!
Йост покачал головой, принимая в расчёт политический интерес.
– Я прослежу, чтобы весть дошла до пана Радцига. И тогда, если похитители затребуют грошей, он сможет выкупить своего сына.
Птачек резко шагнул вперёд. Плиты пола ехали под ногами, словно зыбкое болото, открытый рот не находил слов кроме банального «нет!», которое он шептал под нос исступленной молитвой.
– Дальнейшее больше тебя не касается. Это война, а не рейд в бордель. Ты возвращаешься в Ратае. Это приказ.
Поклонившись, с очень прямой спиной, Ян вышел из зала. Бум барабанов в ушах оглушал, предбоевая дрожь в руках требовала выхода. Кувшин с вином оказался в руках молодого пана, а в следующий миг – разлетелся алым снарядом на стенной фреске, окрашивая пасторальную сцену в цвета баталии.
– Что тут деется, срань Господня? – проворчал Ян Жижка, проявляясь в комнате.
Птачек повернулся к нему, приосанившись и опустив кисть на трофейный меч.
– Гетман Ян Жижка, именем пана Яна Птачека из Липы и Пиркштайна, я призываю тебя оказать мне помощь.
***
В масляном свете лампадки резная рукоять меча играла тусклыми бликами. Прикоснувшись к ней в который раз, Ян провел пальцем по заученным уже наощупь фигурным буквам. Rex, Familia, Ultio. Гарда уже была согретой кончиками пальцев. И каждый раз, когда он её касался, ему казалось, что он становится хоть чуточку ближе к Индржиху. Устроившись на простынях так, чтобы не тревожить рану, которой он оплатил своё временное право на этот меч, Птачек тяжело вздохнул. Больше всего на свете он жаждал, чтобы Индржих оказался здесь. Вышел из теней со своей ласковой улыбкой и ланьими глазами, и успокоил его, что Небаков был лишь дурным сном, а с утра они вместе отбудут на охоту. Где-то он сейчас? Его Индржих, проявляющий о нём заботу каждый день и выбирающий его сторону снова и снова... Готовый отринуть себя, чтобы бороться за права другого. Ян и сам не заметил, как так вышло, что этот кузнечик безраздельно заселился в его голове. Он стал ему так близок и дорог, что разлука с ним ощущалась почти физической болью. Рядом с Индржихом было весело и спокойно, словно одним своим присутствием он озарял комнату. Рядом с ним Ян мог сбросить все латы и маски, быть самим собой – отринув статусы и условности, забыв про долги и обязательства. Вложить в его руки свое «я» и знать, что оно будет понято и принято. Со временем мыслей о Индржихе становилось всё больше. За обедом, на охоте, ночью, даже в купальнях – он и то думал о нём! Понравилось бы ему это рагу? Как бы он освежевал этого оленя? Как мошкара на свет, мысли слетались, тревожили, покусывали необъяснимым зудом. И зуд этот был… приятным. Волнующим, как прыжок со скалы в прохладную речку. Согревающим, как чарка горячего сбитня с мороза. Хотя последнее время к этим чувствам присоединялось нечто… тревожащее. С последнего раза, как они были в купальнях. Индржих тогда скидывал одежду, и Ян поймал себя на том, что не может отвести взгляд. От крепких полукружий его грубых крестьянских мышц, широкой линии челюсти и узких, сжатых мальчишечьих бёдер. Лицо занялось жаром, будто кто поднёс к нему факел. Внизу живота закрутило, а в промежности стало очень жарко и очень, очень тесно. Сгорая от смущения, Птачек поспешно утопил свою воспрявшую страсть в подогретой бадье. Как мантру, которая должна была спасти его душу, он твердил себе, что всему виной были бесстыдные полуголые мыльщицы. Но в тот день он не позволил коснуться своего павшего бастиона ни одной из них. Когда девка игриво приласкала его ладонью вдоль дорожки, спускавшейся от пупка в логово уснувшего льва, он раздражённо оттолкнул её руку. Словно в каком-то болезненном, лихорадочном сне, ему захотелось, чтоб его также приласкала шершавая мозолистая рука с разбросанными по ней островками волос. Захотелось самому изучить пальцами линию его острых плеч, которые когда-то понаставили ему синяков при побеге из Тальмберга. В ту ночь, когда он качался на его плечах, зная, что пока он окружён его теплом и запахом, словно амулетом, с ним ничего не случится. Это чувство было сродни наваждению, утренней полуяви, когда всё кажется разом и невозможным, и реальным. Но от него щипало стыдом щёки и болезненно стискивало чресла. В тот вечер природная болтливость подвела молодого пана. Праздно тратить слова стало тяжело, словно каждое из них весило теперь пол-корца. Натужно смеясь, он раз за разом обращался к своей любимой заезженной теме – бабам. Словно пытаясь самого себя убедить в том, что ему их сейчас хочется. Индржих, кажется, ничего не заметил. Его небесные глаза с тронутыми золотом сердцевинками смотрели на него с тем же вниманием, а широкий рот в обрамлении срезанных колосков щетины всё так же тепло ему улыбался. Второй раз случился на озере, когда мужики вытряхнули на свет Божий тему Терезы. Намекая и подначивая, они допытывались, было ль у Индржиха что с ней – девка-то ладная, а? Замерев на пеньке, Птачек удерживал воздух в груди, пока внутри не стало больно и тесно, а перед глазами не побежали мушки. Он сам не знал, почему его уста были запечатаны, и с них не сорвалось ни единой сальной шутки. Ему просто отчего-то позарез нужно было знать. Что меж ними… ничего не было. Услышав эту короткую фразу, Ян шумно выдохнул, чувствуя, словно избавился не от глотка воздуха, а от груды битого камня, засевшего в груди. Когда ничего не понимающее мужичье не нашлось, что сказать, Ян поспешно ляпнул первое пришедшее в голову, дабы отвести тему в другое русло: «А путешествовать не так уж и плохо, а?». Словно боялся, что Индржих передумает и добавит что-то вроде: «только потому, что у меня не хватило времени, чтоб отбросить щит и меч, и попортить ей целку». И снова лёд и пламень схватились у него внутри. Огонь подзуживал на сальные шутки про Индржихова петушка и стыдное любование его плавными линиями обнажённого торса, холод же погнал его на охоту за прачками, чтоб оправдать в их мокрых телесах назревающее внутри возбуждение. И видит Бог, он хотел над этим пораскинуть мозгами, но потом так всё завертелось… Когда тонувший в своих призраках Индржих бредил той ночью и орошал слезами землю «под липовым деревом», в самом Птачеке что-то надломилось. Видя, как его сильный и непоколебимый друг мучается, странствуя в ведомых одному ему далях, Ян пообещал себе быть его факелом во тьме. Спасительным шлюпом, что отыщет и придёт на выручку в самом бурном море. Потому что пока его ноги шагали за двоих, он понял, что навечно потеряется в этом лесу, если большое, доброе сердце Индро вдруг перестанет биться. Даже если Ян выберется из чащобы, какая-то часть навсегда останется около его полегшего тела и никогда не найдёт пути домой. И Ян отчаянно шутил, утешал, отвлекал, и тащил-тащил-тащил. Потому что он больше всего боялся выяснить – каково это, жить без Индро. Подскочив с кровати, Ян нараспашку растворил ставни. Душно, слишком тошно, парализующая беспомощность наваливалась на грудь и медленно убивала бездействием. Тоска и беспокойство не давали уснуть, хотя он казался себе таким усталым, что был готов заснуть хоть в каком угодно дьявольском логове, да хоть под боком самого дьявола. Завтра он двинется собирать дружину для этого мерзкого каторжника. И хотя бы в пути, в движении по направлению к цели, сможет пригасить глодавшее его пламя отчаяния. Сухой Чёрт… С кем он связался. Как пали сильные! Бандиты и разбойники, воры, убийцы и душегубы. И он был готов жать эти запачканные кровью руки, если они могли помочь ему вернуть Индржиха. Горькая усмешка перечеркнула пухлые губы Птачека. Индро из кожи вон лез, чтобы оградить своего благородного друга от грязи и страданий этого мира. А теперь вот он, стоит по самый уд в помоях и ещё на себя набрасывает. Опустившись на кровать, Ян положил узорчатые ножны на колени. Обнял пальцами гарду, зная, что когда-то и где-то её сжимали Индржиховы пальцы. Он разберётся в себе позднее. Все смущающие демоны отступили перед главной целью. Он подумает об этом позже. О том, почему сейчас так хочется прижать к себе Индро и зарыться в его шею всем лицом, словно унести на себе его частичку на счастье. О том, как он хочет, чтобы его умелые пальцы, правящие стрелы, поправили что-то и в его душе. Что-то, что сошло с верной тропы или, напротив, плутало на полпути к цели. Меченый кровавой коркой палец вновь скользнул по гравировке работы Пражских кузнецов. Rex, Familia, Ultio. Он вернёт себе свою маленькую семью, или же страшно отомстит – дойдя хоть до самого короля.***
– О, дождичек пошедши! Я давно не пивши. – Завали хлев. Просто, сука, заткнись, – устало буркнул Птачек, чувствуя как ледяные плётки упругого дождя наказывают его по оголенной пояснице и лопаткам. Янош, вертя шеей, насколько позволяли колодки, высунутым донельзя языком ловил дождевые капли. «Сунуть бы тебе сейчас в рот кое-что позанятнее», мрачно подумал Ян, чувствуя, как это самое отчаянно зудит в портах, а почесать нет никакой возможности. Ерзая, как блохастый пёс, Ян уже чувствовал нарастающую ныть в спине, с которой он уж горячо надеялся никогда больше после Тросковиц не свидеться. Он с силой харкнул перед собой, но струи ливня загасили даже это скромное достижение. – Што ты плакамши как девка? Тебя яко ж быстрее отпускати, чем меня, — на своём ломаном наречьи попытался утихомирить его Янош. – Докатился, курва! Мне убивец советы раздаёт! – Я никого не убивши, только слегка приклал. Так уж случивши. Проголодавши быша, ести охота. И теперь рихтарж жде, когда тот будет мёртвый, штоб меня повесити. Птачек зарычал и так сильно тряхнул головой, что затылком врезался в деревяшку. – Я тебе сказал, завали варежку, таракан усатый! Мне абсолютно насравши, что ты там наворотивши! Меня Сухой Чёрт послал, чтобы я тебя привёл, и всё! Я не собираюсь тут стоять и слушать, как ты мне льёшь дерьмо в уши про своё убогое крестьянское бытьё! Я не братаюсь с босяками. – Видати, совсем беда у Чёрта, раз таких как ты присылати… Кто ж так работу деламши, хлопец? – тихонько вздохнул Венгр, ноющей спиной чуя, что стоять ему тут не перестоять с такими «вызволителями». — Жисть тебя ещё мало по морде бивши... Тяжёлые капли стучали в приоткрытый вздрагивающий рот и щурящиеся глаза, маскируя признаки немужественности посланника. Надо же было так тупо погореть! Полезть отпирать колодки, и в глухих потьмах попасться! Конечно же, Ян был у рихтаржа. И счёл, что пёс паршивый облизнется на его гроши. Он сделает всё сам, как Индржих! Только вот руки после выпитого в таверне, где он коротал день дотемна, нещадно тряслись и ломали отмычки одну за другой. Пока его сопящую задницу не заметил стражник, оголивший его и приставивший ночевать в колодках подле «нового товарища». Это было просто последней каплей. Вишенкой на куче дерьма сегодняшнего дня. Всё не заладилось с самого начала. С того, как этот сратый Боржик-коржик решил приласкать его лопатой, за то что он-де перепутал эту латынскую муть в какой-то затраханной молитве. Затем он едва унёс ноги от Матуша и его новой ганзы, которым он показался слишком мало похожим на посланника Сухого Чёрта и слишком много – на тугой мешок с грошами. Ну хоть Ранек поднёс ему подарок – взял да и ушёл принимать земляные ванны уже туеву хучу времени назад. Зато с этим польским членоблудом вышла целая оказия. Узнав в деревне, что охальника собирается вешать разгневанный рогоносец, Ян поспешил к месту импровизированной казни. Ему было плевать с высокой колокольни, виновен этот тип или нет. Хотя, как правило, если кого ловят с голым шлангом подле женского междуножья, тут двух мнений не бывает. Птачек знал это по собственному обширному – и порой печальному – опыту. Ян не смог договориться с разъярённым мужичьём, и в итоге они и ему тоже прописали ижицу. Он только успел выхватить меч из ножен и перерубить канат на дереве, пока машущий ногами в воздухе Комар не успел сплясать свой последний тотентанц. Потом эти грязные крестьяне набросились всем скопом и вышибли меч из его руки, а из его груди – дух. Оскорбившись такому приёму, дух наверно, не спешил возвращаться. Потому что сам момент финала драки Ян запамятовал, обнаружив себя уже позже, кашляющим отлупленным мешком в чистом поле одиночества. Ну и ещё с кирзовым сапогом на заду, которым Комар, на совесть связанный мужичьем, пытался до него достучаться-дотянуться. «Hej, idioto, czy ty już jesteś martwy?» Охая и отплевываясь землёй, Птачек поднялся на отбитые ноги и освободил этого совершенно неблагодарного холопа. Тот ни бельмеса не понимал по-нашенски, и то и дело болботал на своём голубином польском наречии, чем довёл Яна до белого каления. – Jesteś pewien, że nie jesteś dziewczyną? Co masz w spodniach, co? Znałem jedną taką dziewczynę, była bardzo pulchna z przodu i z tyłu! – продолжал гадко склабиться Комар, обнажая кривые жёлтые зубы в пасквильной ухмылке. – Слушай, я не в зуб ногой что ты там бормочешь! Иди в «Чёртово место», понял? Там тебя ждёт Сухой Чёрт, понял? – Och, Suchy Diabeł też by na ciebie poczekał! On by tak podarł ci bułkę, gdy był pijany, że królewski krawiec nie zdołałby jej zszyć. – Э… что? Suchy Diabeł, да! Отлично, дошло – воскликнул Ян и повысил громкость речи раза в три. – Чёр-то-во мес-то!! Су-хой Чёрт, понял? Иди!! – Dlaczego krzyczysz? Jeszcze ci go nie wszczepiono, a już krzyczysz,– потряс головой Комар и смачно харкнул в траву. На этом интернациональный обмен мнениями был окончен, и поляк укосолапил с поля прочь. Переводя дух в ближайшей корчме и щупая ноющую челюсть, Птачек понадеялся, что с последним чёртовым комрадом будет попроще. Ну как в костях, когда много раз подряд продуваешь, должна наконец хоть раз потом фортуна и передом повернуться. Но… В костях ему не везло, а смутная надежда на любовь не согревала. Ян коротал дождливую ночь в позе, идеально подходящей для умасливания зада этой самой фортуны.***
«Чёртово место» светилось изнутри, как будто кто пустил красного петуха. Красные от браги рожи чокались пенными шапками и травили скабрезные анекдоты. Ганза Сухого Чёрта праздновала воссоединение. Задыхаясь хохотом до колотьбы в боку, Ян беззаботно заливал в жерло одну кружку за другой, топя в хмелю свои тревоги. Но они, сука, активно учились плавать. В этот пропитанный забродившим духом вечер он был как бы своим. Почти своим, настолько, насколько позволяло его шляхтичное положение. Его крестили брагой. Пройти огонь и медные трубы, вероятно, ещё только предстояло. С каждой новой принятой на борт кружкой зажатую после колодок спину отпускало, острая обида на Яноша затуплялась, а эта ночная оказия грозилась выбраться когда-то в списки застольных баек. Докричавшись до пришедшего поутру стражника, Ян упросил позвать рихтаржа. За сумму в звонкой чеканной монете, равной свободе двух балбесов, управитель отпустил их на все четыре стороны. С условием, чтоб здесь их ноги больше не было. – Ты мне грошей должен, – снова повторил Ян, уже громче. На Венгра спьяну, походу, нападала глухота. – За вызволение твоей шкуры из колодок. – Чего говоримши? Нету грошей, хлопец. Може заплатити своей колбасой, хош? – заговорщицки подмигнул Янош. – Настоященская! Много вкусно! Пахне не хорошо. Во рту хорошо, коли нос зажати! Птачек фыркнул и закашлялся, разбрызгивая пиво через нос. Густой румянец покрыл его щёки горячей плитой, в груди застрял возмущённый возглас. – Ты вообще… окхх… уел мне такое предлагать? – А што такое? Хааа, ты подумавши, что я про колбасу што в портках лежати! – смекнул пьяный Венгр и расхохотался. – Нее, та колбаса не для всех. Я добре христианин. Птачек торопливо спрятал смущение в кружке с элем. Какого чёрта он вообще так подумал? И какого чёрта теперь не смеётся со всеми? Потому что смеются над ним? Ян видел всякие… непотребные картинки, из-под полы распространявшиеся среди ратаевской знати. Намалеванные тушью на дурной бумаге, с множеством скабрезных подробностей в множественных, запрещённых церковью позах. В определённый период времени молодой пан скупал подобные гравюры разврата и прятал от дядюшки и слуг под матрасом. Чтобы ночью, в звенящей темноте замка, при свете оплавленной свечи предаваться одинокому греху. В его собрании было немало заскорузлых от семени бабьих абрисов, похабно выставляющих свое нарисованное естество на показ. Но было и ещё кое-что. Смущающее, запрятанное от греха подальше под скрипучей половицей. Сам не зная, зачем он это хранит, Ян иногда вертел в руках шершавые грубые листки и рассматривал изображённые на них тела. Плечистые и узкопопые, с узловатыми набухшими от греха причиндалами. Коих было целых два на картине, и при этом ни единого предписанного церковью и природою отверстия. Эти картинки вызывали стыдный шум в ушах. Как тогда, когда маленький Ян украл колечко у маменьки и спрятал его, ни за что не сознаваясь и не отдавая обратно. Дурное в своём истоке чувство тайного обладания. И в его сальном собрании как раз была одна «гравюра», на которой настоященская колбаса одного мужа нашла приют во рту другого. Вообразив себе именно эту картину, Ян вздрогнул от омерзения. Чтобы этот старый вонючка Янош, да… тьфу! Но, наливая себе ещё одну кружку за другой, Птачек осознал, что хочет утопить неловкую мысль о том, что его «тьфу!» относилось именно к Яношу. А дикие округлые мыщцы нарисованного конкубина до тревожного жара под пупком напоминали натруженные кузнечным молотом руки Индржиха. Резко встав из-за стола, Ян оставил кружку недопитой. В корчме стало душно от спёртого воздуха, пропитанного сивухой, и тошно от этих масляно блестящих окоселых рож. Кубенка дурным голосом затянул песню про розочку, что растёт в чьём-то огороде. И её подхватили все, кроме Яна, не знавшего ни единого слова. Что он здесь делает среди этих чужих лиц? В месте, куда бы он не зашёл по доброй воле, с людьми, среди которых нет ни одного, кого бы он мог назвать своим другом? Пошатываясь, Ян отступил назад, остро ощущая свое одиночество среди толпы. Ему нужен был лишь один смех и лишь одна улыбка. Лишь один человек. Или хотя бы часть его. Рассохшиеся ступеньки заныли под нетвёрдым шагом паныча. Наверху, запрятанный под соломенным матрасом, его ждал меч. Который помнил тепло молодых кузнечьих рук.
