Боги никогда не плачут

      Первое, что я вижу, открывая глаза, – небо. Голубое, ясное, с лениво плывущими пушистыми облаками. Тёплые лучики солнца слепят глаза, а мягкий ветерок еле ощутимо касается лба и щёк.              Первое, что я чувствую, – запах гари, пыли и крови. Настолько резкий и тяжёлый, что кажется, ещё один вдох и сознание вновь померкнет.              Первое, что я слышу, – голос. Глухой, еле различимый, сперва далёкий. Он медленно прорывается сквозь туман моего сознания, становясь ближе, громче, отчётливее. Чьи-то руки грубо похлопывают по щекам. Кто-то настойчиво зовёт меня. Именно этот голос вытягивает меня обратно в реальность.              — Эй, парень! Парень! Ты меня слышишь? Очнись!              Голова гудит, мысли расплываются, словно кто-то разлил их по каменному полу. Грудь давит, горло дерёт, а во рту будто пепел. Чертовски хочется пить. Пытаюсь ответить, но из меня вырывается лишь хриплый стон.              — Живой. Это хорошо. Чудо, что ты вообще смог выжить, — фраза звучит спокойно, даже отстранённо, словно разговаривают не со мной, а сами с собой.              Пытаюсь заговорить, но вместо слов с моих губ срывается что-то невнятное:              — Во… ды…              К моему рту подносят горловину бурдюка. Холодная жидкость обжигает пересохшее горло, однако я всё равно делаю пару глотков, чувствуя, как лёгкая прохлада разливается внутри.              — Что… случилось? — голос слабый и хриплый, настолько, что я и сам не могу разобрать.              Проходит пара долгих минут, прежде чем мне наконец-то отвечают.              — Честно? Сам не знаю, — говорят тихо и даже как будто бы слегка растерянно. — Когда прибыл сюда, то сначала решил, что мне указали неверный путь, и вместо храма я забрел на какие‐то развалины. Только увидев первые тела в монашеских одеждах, понял, что всё же пришёл правильно.              Не сразу понимаю, о чём мне говорят, но когда всё-таки доходит, то вздрагиваю.              Первые тела? Тела? Чьи тела?              — Кто‐то пострадал? — спрашиваю, надеясь, что просто что‐то не так понял. Может, это он как-то неправильно выразился, или же я ещё не совсем оправился.              Вместо ответа – тишина. Холодная и липкая. Оседающая тяжестью где-то в моей груди. Почему он молчит? Неужели хочет сказать, что среди моих братьев по монастырю и правда есть те, кто…              Нет, нет, это точно ошибка. Уверен, что как только моя голова перестанет так сильно кружиться и я смогу подняться, то сразу увижу, что всё в порядке. То, что говорит этот человек, – полнейший бред.              — Я тут всё исходил и пока что кроме тебя никого из живых не нашёл.              Подрываюсь с земли от этих слов, чувствуя тупую боль, разносящуюся по всему организму. Но мне сейчас всё равно. Плевать на неё, когда я вижу то, что вижу.              Вокруг меня лишь руины. Когда-то величественные стены храма теперь лежат в беспорядочных кучах камней и обломков. Обугленные балки торчат, словно сломанные кости, ещё дымящиеся в некоторых местах. Неровные куски барельефов валяются в грязи, покрытые золой и кровью. Земля вокруг сухая, потрескавшаяся, но испещрённая буро-красными пятнами, от которых пахнет железом.              Останки лежат повсюду. Лица скрыты слоем пепла, но их искажённые черты всё ещё видны. На них ужас. Боль. Паника. Некоторых наполовину завалило камнями, другие просто разбросаны по земле, будто их отбросило взрывной волной. Не у всех из них все конечности на месте, однако есть и те, кому повезло. Если, конечно, подобное можно назвать везеньем.              Где-то неподалёку вижу из-под обломка торчащую почерневшую от огня руку. Чуть дальше тело ребёнка – мальчишки послушника, чьё крошечное лицо скрыто грязной тканью.              Ветер приносит с собой жуткое ощущение. Пробирается сквозь эти руины, шевеля обрывки материи, нарушая тишину. Только далёкое карканье вороны напоминает, что жизнь всё ещё продолжается. Вот только уже не здесь.              Всё кажется каким-то нереалистичным. Кошмарным сном, от которого я вот‐вот должен очнуться.              — Пацан, ты бы так резко не дёргался. Кто знает, какие у тебя травмы, — чувствую давящую ладонь, что пытается уложить меня обратно на землю. Вот только теперь мне не до собственных увечий, не до его уговоров и вообще не до него. Мой мир разрушен. В этом храме была вся моя жизнь, все, кого я знал почти с самого детства, а мне сейчас говорят о каких‐то глупых травмах.              Да к чёрту их!              К чёрту всё!              — Я в порядке! — рычу, отпихивая от себя руку. Вернее, пытаюсь, но пальцы, что лежат на моем плече, лишь сжимаются сильнее.              — Не дерзи, — произносят холодно и совсем не так вежливо, как до этого. — Ты в шоке, поэтому я прощаю, но всё же не разговаривай со мной больше в таком тоне.              Оборачиваюсь назад, чтобы наконец-то увидеть того, с кем я разговариваю.              Мрачные, как два угля, почти чёрные глаза смотрят на меня пристально и не моргая. В них нет ни капли тепла – только усталость, смешанная с едва сдерживаемым раздражением. Взгляд прожигает, словно он пытается оценить, есть ли смысл тратить на меня время. Лицо кажется вырезанным из камня: широкая челюсть, покрытая лёгкой щетиной, и тёмные круги под глазами придают усталый, напряжённый вид. Тонкие губы сведены вместе в недовольной гримасе, а суровый облик портят лишь непослушные взъерошенные волосы. Густые тёмно-каштановые пряди с завивающимися кончиками небрежно падают на лоб, почти закрывая тяжёлый взгляд и выбиваясь из брутального образа.              — Простите, — тут же сдуваюсь под давлением его мозолистой, тяжёлой ладони.              Не понимаю, кто этот человек и что он здесь забыл, но его внешний вид явно говорит о том, насколько он опасен.              Перевожу глаза на его одежду: кираса из тёмной кожи облегает фигуру, на плечах блестят металлические наплечники. Крест-накрест через грудь проходят ремни, удерживающие оружие и снаряжение. Руки защищены кожаными наручами с металлическими вставками, а кисти скрыты чёрными перчатками без пальцев. Но меня пугает даже не то, что в подобной защите обычные люди не ходят, а то, что замечаю у него на поясе: слева – длинный меч, а справа – кинжал.              У меня только одна догадка, кем он может быть и почему оказался здесь именно сейчас… В момент разрушения моего храма.              — Вы… — не знаю даже, как спросить. Что говорить, дабы его не разозлить? «Вы один из тех, кто напал на наш монастырь?» Или же лучше сразу начать спрашивать, зачем они это сделали?              Ну правда, зачем!? Кому мы мешали?              — Даже не думай, парень. Я тут точно ни при чём, — оправдывается как-то поспешно и устало. Неужели на моём лице так очевидно можно прочесть все мысли?              — А кто? — снова гляжу на то, что осталось от моего дома.              Какое-то странное чувство. Я ведь должен плакать и биться в истерике, но внутри – лишь огромная чёрная пустота. Смотрю на окружающие меня тела, и кажется, что на самом деле всего этого нет. Просто не верится, что вся моя привычная жизнь вот так, в один момент, разрушилась. Обвожу взглядом всё, выискивая знакомые лица, но почему-то они все теперь кажутся мне чужими. Подменёнными куклами, что разбросали здесь вместо настоящих людей.              — Ты меня, что ли, спрашиваешь? Ты же тут был, когда всё произошло. Может, лучше ты мне расскажешь, что здесь случилось? — снова вырывают меня из этого странного состояния, словно специально не дают зацепиться за то, что я пытаюсь найти где-то в глубине своей души.              — Не знаю, — подтягиваю к груди ноги, пряча лицо в коленях. Мне слишком тяжело сейчас думать. Не хочу вылезать из своего кокона вялой апатии и начинать вспоминать, что случилось и можно ли было хоть что-то сделать, дабы этого избежать. — Я ничего не знаю. Всё было чересчур резко. Всё было нормально, а потом… Не знаю… Не понимаю…              Хочу обхватить себя руками, и окончательно спрятаться, но только пытаюсь это сделать, как чувствую в руке резкую боль.              — Дай гляну, — говорит этот странный человек возле меня, как только слышит моё болезненное шипение.              Не вызывает у меня никакого доверия, однако сопротивляться у меня сейчас нет ни сил, ни желания. Смиренно позволяю дотронуться до моей руки и апатично смотрю, как он её прощупывает, причиняя мне этим очень сильный дискомфорт. Кусаю себя за губу, стараясь не вскрикнуть, когда он поворачивает локоть, и боль резкой молнией пронизывает всю руку, но даже так издаю из себя что-то мычащее, что явно должно дать понять этому подозрительному незнакомцу: он мне сделал больно. Вот только он лишь равнодушно хмыкает, наконец отпуская мою конечность.              — Сломана, — подводит итог, начиная копаться в небольшом кожаном подсумке у себя на поясе. — Считай, тебе повезло. Отделался малой кровью.              Его слова обжигают сильнее огня. Повезло? Он что, серьёзно? Да я в этом храме жил с шести лет! У меня, кроме этих людей, что сейчас здесь валяются мёртвые, никого нет! Нет ни моих братьев по монастырю, ни наставников! Никого...              Ужас! Я же теперь остался совсем один! Как мне жить? Что мне делать?              Начинает трясти от истерики. Кажется, что земля под ногами проваливается, и меня затягивает куда-то в пучину отчаяния. Тяжело дышать. Теперь и этого пыльного, спёртого воздуха мне недостаточно.              — Не дёргайся, — меня слегка тянут за больную руку, и только тогда осознаю, что её уже почти перебинтовали, привязав к какой-то небольшой дощечке.              Смотрю на неё непонимающе, а потом перевожу свой взгляд на этого мужчину. Даже не представляю, что должен к нему испытывать. Благодарность? Или же всё же страх?              — Кто вы? — наверное, надо было спросить об этом раньше, вот только в подобной ситуации мне совсем не до новых знакомств.              — Просто идиот, который попёрся чёрт-те куда, а в итоге только зря потратил своё время, — раздражённо произносит, складывая обратно всё то, что до этого доставал. — Нам с тобой необязательно знакомиться. Я тебя перевязал, на этом моя помощь окончена.              Поднимается с места, уже собираясь уйти, но не успевает сделать и шагу, когда я хватаю его за кисть.              — Подождите! Вы не можете меня тут одного оставить! — вцепляюсь в него так сильно, словно от этого зависит моя жизнь.              В некотором смысле и правда зависит. Я не знаю, что дальше делать. Не знаю, как жить. Я не могу сам о себе позаботиться. Даже в храме я был белой вороной, а как общаться с людьми извне – вообще не имею ни малейшего понятия. А ещё ведь есть деньги… Я их в жизни никогда не держал в руках. Что мне делать, если он меня покинет?              — Могу. И собираюсь сейчас это сделать, — отдирает от себя руку, делая шаг в сторону.              Холод пробирает до костей. Он собирается уйти и оставить меня здесь, одного, среди развалин.              Нет–нет–нет, я должен что‐то придумать. Что угодно.              — Но… но… — в голове вертятся различные мысли, ища вариант, как не дать этому человеку меня покинуть. — Вы ведь не просто так сюда приходили. Скажите, чего вы хотели, и я постараюсь вам помочь.              Какой смех. Помочь ему? Да я себе помочь не в состоянии. Вот только что мне ещё остаётся делать?              — А толку-то мне от шестнадцатилетнего пацана? — скрещивает руки на груди, но хотя бы не уходит. Уже хорошо.              — Мне девятнадцать, и я служил в этом храме всю свою жизнь. Расскажите, зачем вы к нам пришли и я точно что-то придумаю.              — О-о-о, ну давай, — пренебрежительно закатывает глаза. — Мне нужен один из ваших старейшин. Организуешь мне его? — смотрит вопросительно, будто рассчитывает, что я и правда сейчас подскочу и воскрешу умершего человека.              — Нет, — опускаю глаза вниз, признавая, что мне и правда дать ему взамен за своё спасение нечего. — Может, я смогу попробовать ответить на ваши вопросы вместо него?              Зачем ещё бы кто‐то хотел его встречи. К нам обычно приходили всякие знатные люди для философских разговоров и просвещения, да и то не сильно часто.              Мужчина садится на корточки, подпирая щеку кулаком. Смотрит на меня с интересом и только потом со смешком в голосе отвечает.              — У меня всего один вопрос: как мне получить деньги за заказ, если тот, за кем меня сюда прислали, мёртв?              Удивлённо смотрю на него, наконец-то понимая, почему он так странно одет и зачем носит с собой оружие. Кто бы мог подумать, что представитель профессии, о которой я слышал и читал только плохое, просто так решит помочь мне с перевязкой руки? Судя по тому, что об этих парнях обычно говорят, он не должен был и пальцем пошевелить без личной для себя выгоды.              — Так вы наёмник, — выдыхаю тихо и только потом понимаю, что произнёс это вслух. Плохо. Вряд ли ему понравится подобная реакция на своё ремесло, а злить его сейчас мне никак нельзя.              — А у тебя с этим проблемы? — спрашивает чуть глуше и уже без насмешки в голосе. Чувствую прекрасно, что ему не понравились мои слова.              Нет проблем, но…              Мне по-хорошему не следовало бы общаться с подобным человеком. В идеале я вообще должен избегать таких людей, а не искать у них спасения. Вот только это – в идеале, а не когда я сижу среди кучи тел мертвецов. В том идеальном мире, где я не разговариваю с такими опасными людьми, ничего подобного бы не случилось. Я, как обычно, сидел бы в нашей библиотеке за какой-нибудь интересной книгой или медитировал, пытаясь достичь нового уровня просветления. Да, я бы с удовольствием очутился в том идеальном мире, но вынужден быть в этом – холодном, жестоком, с запахом крови и пепла. Поэтому у меня просто нет других вариантов, кроме как придумать способ задержать рядом с собой того, с кем, по-хорошему, я должен был бы распрощаться, как только понял, кем он является.              — Нет конечно, просто… — думаю, что ему ответить, и не разрушить окончательно свой единственный шанс на спасение. — Я просто подумал, а что, если вы получите деньги за что‐то другое?              — Например? — моментально меняется в лице.              Сглатываю вязкую слюну, размышляя, стоит ли делать то, что задумал. Я бы в жизни не решился на подобную дерзость, однако у меня просто не осталось выхода.              — У нас хранилась одна очень ценная реликвия – свиток… — смотрю в одну точку на его груди. Боюсь, если сейчас подниму взгляд вверх, то просто не выдержу и упаду в обморок от нервов. — Его нужно доставить в другой храм… Вас за это вознаградят. Он ведь ценный, — сжимаю руки в кулаки, чтобы пальцы так сильно не дрожали и не выдавали моей нервозности.              — Думаешь, те, кто разрушили ваш монастырь, оставили хоть что‐то стоящее здесь? — его брови тянутся вверх удивлённо и с небольшой долей интереса.              Хороший вопрос. Я ведь до сих пор без понятия, за что именно на наш храм пала эта беда. Если только ради древних реликвий, то зачем нужно было разрушать всё до основания? Да и как бы они смогли пройти сквозь защитные барьеры в хранилище? В него точно не проникнуть никому постороннему, ведь туда могут попасть только старейшины и их доверенные лица. Знаю это прекрасно, потому что когда‐то, ради интереса, и сам пробовал туда пробраться. Не получилось.              Однако других вариантов, кроме самого очевидного, у меня просто нет. Хотя…              — Нет–нет, — произношу скороговоркой. — Я его вижу отсюда.              Ага, вижу. Обычную деревянную шкатулку, в которой старейшины хранили важные письма. Очень глупый план, но на другой меня теперь просто не хватит, а это само как‐то пришло в голову, как только я её вдали заметил. Хоть какой-то плюс от моего хорошего зрения. Вот только минус – отчётливо вижу все тела, что сейчас валяются здесь среди груды обломков.              Быстро ковыляю к той самой шкатулке, хватаю её и показываю наёмнику. Главное – быть убедительным, дабы он и правда поверил, что может что-то с этого поиметь.              — Прям ценная реликвия? А выглядит как обычная деревянная хрень, — уголки его губ медленно ползут вверх, растягиваясь в издевательской улыбке.              — Конечно. А вы что, думаете, раз это что-то ценное, то оно обязательно должно храниться в золотом ларце? Мы ведь в храме, а не в замке. Тут почитают простоту и скромность.              Мужчина берёт слегка поцарапанную коробочку, припорошённую толстым слоем пыли, из моих рук, начиная разглядывать со всех сторон. Вертит и так, и этак, но не понимает, как её вскрыть. На то всё и рассчитано – что он не сможет справиться с механизмом и просто поверит мне на слово, что там древний свиток, а не обычные занудные бумажки.              — И как она открывается? — в итоге сдаётся и спрашивает.              — Магией, конечно. Это же реликвия, — пытаюсь сделать так, чтобы голос звучал уверенно, вот только сам слышу в нём тихую дрожь. Хочется верить, что он этого не заметит или сочтёт за признак шока, от которого я всё ещё не отошёл.              Вся надежда, что после этих слов он сам не захочет вскрывать эту шкатулку. Насколько я знаю, обычных людей пугает само это слово – «магия», а тех немногих, кто ей обладает, одновременно и почитают, и боятся.              Боятся… Вот только, видимо, не все.              Наёмник абсолютно без капли страха вынимает кинжал из-за пояса и совершенно по-варварски пытается поддеть крышку остриём.              Внутри всё холодеет. Если он её вскроет, то поймёт, что я ему лгу, и тогда… В лучшем случае меня тут бросят. В худшем…              Смотрю на поблескивающее тонкое лезвие, гадая, способен ли он навредить человеку, если тот его сильно разозлит. Судя по тому, что я слышал о людях его профессии, – да. Но, с другой стороны, он же мне помог.              — Я бы на вашем месте не делал бы этого. — Тянусь за шкатулкой, надеясь её отобрать, вот только, конечно же, мне не дают этого сделать.              — Почему? — приподнимает на меня глаза, всё ещё продолжая ковырять остриём.              — Говорю же, она под чарами. Вас ведь может и убить.              — Ничего, — хмыкает весело, даже на секунду не задумавшись остановиться. — Я люблю рисковать. А ты? — последнее с очевидной издёвкой. Последнее явно с каким-то подтекстом. Вот только каким?              Понял, что я вру, и теперь выжидает – сознаюсь ли сам или ему придётся ткнуть меня носом в ложь? Или речь вообще о чём-то другом? О чём-то, чего я пока не понимаю?              — Нет. Не люблю, — делаю шаг назад, который можно расценить по-разному. Может, я отхожу подальше, боясь, что шкатулка вот‐вот взорвётся. А может, готовлю себе путь к отступлению на тот момент, когда мне придётся от него убегать.              — О как. Жалко, — цокает расстроенно, словно рассчитывал от меня получить другой ответ.              Раздаётся хруст. Громкий – будто это не дерево сейчас треснуло, а что-то внутри моей головы. Наёмник с ехидной улыбкой смотрит на меня, будто говорит: «Ну что, сам признаешься или как?» Сердце выстукивает ритм уже настолько быстрый, что под него можно спокойно устраивать дикие пляски. Холодный пот стекает по лбу. Только силой воли сдерживаю себя, чтобы не стереть его рукавом.              Что мне делать? Начать извиняться за мою ложь? Или, может, лучше сразу попытаться убежать? Отличная мысль, конечно, но только куда и как?              Мужчина медленно достаёт свиток из деревянной шкатулки и начинает аккуратно, не торопясь, разворачивать. Быстро мажет глазами по написанным буквам, а потом поднимает взгляд на меня. Смотрит изучающе на моё лицо несколько долгих секунд, в течение которых я стараюсь лишний раз и не дышать.              Только намереваюсь открыть рот и попробовать объясниться. Поклясться, что я не хотел его обманывать – просто мне пришлось. Что я в жизни бы не осмелился врать, тем более такому сильному человеку, на полголовы выше меня. Хочу сказать, но меня перебивают.              — Ладно, допустим, — сворачивает его, аккуратно засовывая себе в один из висящих на поясе подсумков.              Ничего не понимаю. Что это всё значит? Почему он решил оставить этот бесполезный кусок бумаги?              — Куда его везти? — спрашивает, устало разминая плечи и шею.              И тут до меня наконец-то доходит: весь этот спектакль был лишь для того, чтобы посмотреть на мою реакцию, а потом по ней догадаться, вру я или нет. Ну, конечно же, как ему понять, являются ли мои слова правдой, если он не обучен грамоте. Поэтому он смотрел на моё лицо, а по листу бумаги лишь быстро пробежался глазами, делая вид, будто что‐то там читает.              Умно. Вот только, наверное, он всё же надеялся на мой побег и совсем не учёл, что я от страха могу застыть как вкопанный. Хоть бери и поливай меня теперь водой – вдруг быстрее прорасту.              — Думаю, будет лучше всего отправиться в тот храм, что в Норгаре, — всё еще чувствую легкую дрожь от волнения, однако кажется, что самое главное мне уже удалось сделать.              — Ты издеваешься?! — чуть ли не выкрикивает наёмник. — Как я должен, по-твоему, пересечь границу с воюющим с нами государством?              Застываю на месте от услышанного. Я-то рассчитывал, что наш с ним путь будет относительно быстрым – ведь до Норгара куда ближе, чем до второго варианта. Кто бы мог подумать, что мои планы разрушит война, да ещё и между двумя ранее союзными странами, которым, по сути, и делить-то было нечего.              Вот только я не знал. В нашем храме нет места политике, так как мы не принадлежим ни одному конкретному государству, а значит, мирские заботы нас не особо волнуют.              — Эм‐м‐м... Есть ещё второй храм… В Кайлоре, — произношу невнятно, чувствуя, что меня в итоге просто пошлют куда подальше.              Наёмник прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Вижу, что он сейчас еле сдерживается, чтобы не высказать всё об этой сомнительной авантюре.              — То есть, ты предлагаешь мне на выбор два варианта? Либо пробираться через границы двух воюющих государств, либо переться в порт, и там ещё потратить уйму времени на корабле? Хочешь сказать, этот свиток и правда стоит всех этих усилий?              — Конечно. Он ведь бесценен, — киваю так активно, что голова чуть ли не отлетает от шеи. — Вам за него заплатят столько, что вы спокойно сможете потом полгода не работать. — Замолкаю в ожидании реакции на мои слова, смотря на его задумавшееся лицо.              — А что мне мешает его продать кому‐то здесь? — лукаво улыбается, приводя ещё один вариант.              Как‐то я об этом не подумал. Мой гениальный план просто трещит по швам.              — Думаете, его кто‐то у вас купит? Это для нас он редкая реликвия, а для обычного человека – простой листок бумаги. Вы бы и сами не поняли, что держите у себя что‐то настолько ценное, если бы я вам не сказал.              — Логично.              Ага, логично. Ещё бы – я же тут из кожи вон лезу, лишь бы отбиваться от его чертовски правильных вопросов.              Наёмник разворачивается, собираясь уже пойти к своей лошади, однако, видя, как я за ним быстро ковыляю вслед, удивлённо спрашивает.              — А ты куда?              — Как?.. С вами… — непонимающе хлопаю глазами.              — Зачем?              Что значит «зачем»? Я для чего весь этот план‐то придумывал?              — Ну как же… помочь вам доставить свиток… — бормочу невнятно, уже понимая, в чём истинная проблема моего плана. Он-то его отвезёт черти куда и, возможно, до последнего будет верить в то, что держит у себя что-то ценное. Вот только я-то ему зачем в этом путешествии?              — Да ты не волнуйся. Я и сам отлично справлюсь, — хлопает успокаивающе меня по плечу.              Вот уж спасибо. Мне от этих слов сразу же полегчало. Я-то как раз именно об этом сейчас и переживал.              — Вам же никто не поверит, что вы просто нашли этот артефакт и догадались, куда его надо вести, — выпаливаю, молясь о том, что он сочтёт мой аргумент весомым. — Они ведь к тому моменту, как вы доберётесь, уже узнают, о разрушении храма. Если вы принесёте им этот свиток без каких-либо подтверждений, что вы к этому не причастны, то они вас просто казнят.              Вижу на его лице сомнение. Сам понимает, что в моих словах есть смысл, но и таскаться со мной ему ой как не хочется.              — Ладно. Залезай, — кивает на свою лошадь.              Дико рад тому, что у меня всё получилось. Не знаю, то ли я раньше не догадывался, насколько отличным являюсь лжецом, то ли это он не особо умный. С учётом того, что он даже читать не умеет – скорее всего, второе, но уверен, что и ярое желание выжить и выбраться из этой ситуации тоже сыграло немалую роль в моей убедительности.              Радостно подхожу к его кобыле, думая о том, как на неё можно забраться. С одной‐то рукой. Я ведь в принципе на них никогда не ездил, а тут плюс ещё трудности.              — Вы мне… — стыдливо смотрю на него, понимая, что верх моей наглости просто зашкаливает. Мало того, что навязался, а тут ещё меня надо и подсадить.              — Хватит выкать. Это раздражает, — фыркает, всё же решая помочь мне залезть в седло.              — А как мне тогда к вам… Простите. Тебе обращаться?              — Просто Каэль, — представляется утомлённо и без единого намёка на то, что он рад нашему знакомству.              — А я тогда Элиан, — приветливо ему улыбаюсь.              Ужасно рад тому, что он всё же поможет мне добраться до другого храма. Рад тому, что моя хитрость удалась и тому, что, раз мы уже познакомились, то, наверное, он меня не кинет посреди дороги.              Рад. Вот только…              Бросаю последний взгляд на то, что когда-то было моим домом. На тела людей, что я когда‐то знал. Нет, они так и не стали мне семьёй, но, по сути, ближе их у меня просто никого не было. А теперь не стало и их.              Почему‐то я думал, что на подобную утрату, на смерть всех, кого знал, надо реагировать как‐то иначе. Плакать. Скорбеть. Заламывать руки, моля их вернуться в мир живых. Но… уезжаю от них, больше волнуясь сейчас о том, смогу ли я нормально добраться до конечной точки пути, чем о тех, кого я потерял.              Не потерял. Они никогда моими и не были, а того единственного человека, которым я дорожил, давно уже нет здесь…              Однако всё равно чувствую вину за то, что недостаточно убит горем. Мне их жаль. Ужасно жаль. Вот только это не то чувство утраты, которое я должен испытывать.       

***

      Чем дальше отъезжаем от храма, тем тревога в груди разрастается сильнее. Кроны деревьев смыкаются над головой, пряча последние проблески света, а странные, непривычные мне, звуки леса заставляют то и дело оборачиваться по сторонам.              От осознания, что я покидаю монастырь, в котором прожил всю жизнь, становится по-настоящему не по себе. Где-то в глубине души ещё теплится нелепая надежда, что, если я просто поверну назад, храм всё ещё будет стоять на своём месте. Что всё случившееся – просто дурной сон. Но с каждым шагом лошади это чувство угасает, оставляя после себя лишь тяжесть. Я больше никогда не вернусь. Не услышу голосов тех, кто был рядом каждый день. Не увижу наставника.              Внутри разрастается что‐то непонятное, давящее на внутренние органы. Заставляющее сердце биться чаще и сжимающее лёгкие, из-за чего мне становится мало кислорода, даже когда пытаюсь сделать глубокий вдох. Мысли о том, что я вне храма, не в безопасности и, возможно, больше никогда в ней и не буду, преследуют меня, играя с восприятием и выискивая в каждой тени и каждой коряге силуэты тех, кто виновен в гибели всех, кого я знал.              Зажмуриваюсь, надеясь, что это хоть немного поможет. Вот только стоит сомкнуть веки – и передо мной тут же всплывают безжизненные тела. Камни, залитые кровью. Заваленные обломками фигуры. Застывшие в ужасе лица тех, кого я больше никогда не увижу.              Резко распахиваю глаза и выпрямляюсь в седле. Уж лучше бояться за себя, чем снова видеть это.              Наёмник же… нет, Каэль. Почему‐то вообще не промолвил и слова с самого момента, как усадил меня на своего коня. Либо он всегда такой молчаливый, либо дело во мне. Не удивлюсь, если ему просто не особо нравится моя компания.              Поначалу я и сам боялся лишний раз о себе напоминать. Казалось, что стоит мне заговорить – и он переосмыслит всё мною сказанное, придя к заключению, что без меня ему будет путешествовать комфортнее. Или же, ещё хуже, поймёт, что я ему соврал. И что со мной случится во втором варианте, я даже представлять себе не хочу.              Однако чем дольше мы едем, тем сильнее ощущаю дискомфорт. Ноги онемели, каждая кочка отзывается болью в спине, а кожа между бёдер натёрлась до кровавых мозолей. Я честно старался не обращать внимания на это и пытался концентрироваться на чём-то другом. На окружающей обстановке, на мыслях о том, что будет со мной дальше и даже о впереди сидящем наёмнике успел подумать. О нём и о том, насколько это было хорошей идеей – врать тому, кто может прирезать тебя одним взмахом меча.              Но я не привык к боли. Не привык к долгим поездкам, к постоянному напряжению, к тупому жжению на коже. В конце концов, сдаюсь. Уж лучше нарваться на гнев этого амбала, чем провести на лошади ещё хотя бы минуту.              — Простите, а нам ещё долго ехать?              — До Кайлора? Ну да, прилично, — конечно, не вижу его лица, но готов поклясться, что на его губах в этот момент расплылась издевательская улыбка.              Не могу понять, он это сейчас серьёзно или же просто дразнит меня. Очевидно же, что я не об этом его спрашивал.              — Я другое имел в виду, — бурчу себе тихо под нос. — Вы… то есть ты, понял, о чём я говорю.              Оборачивается на меня, делая непонимающее лицо. Во всяком случае, почти уверен, что он таким образом просто издевается. Не могут люди быть настолько тупыми на самом-то деле.              — Я спрашиваю о привале, — объясняю, еле сдерживая себя, чтобы не закатить глаза. — Уже почти стемнело. Мне кажется, что путешествовать ночью по лесу небезопасно.              Можно было бы честно сказать, что я просто устал и нуждаюсь в отдыхе, вот только мне стыдно признаться в подобном. Стыдно и страшно, что вместо сочувствия он просто скажет, что я обуза.              — Да нет. У меня как‐то никогда с этим не было проблем, — пожимает равнодушно плечами.              Даже не удивлён. С его‐то габаритами и ростом. Сколько в нём? Метра два или что‐то вроде того. Раньше думал, что я вполне высокий, но рядом с ним кажусь себе карликом. А плюс его амуниция и оружие… Понятное дело – к такому, как он, никто не захочет соваться без веской причины.              — И что, ты обычно даже привалов не делаешь? — подвожу его к желаемой мысли вместо того, чтобы уже сказать всё напрямую. — А что насчёт отдыха или еды?              — У вас в храме все такие или только ты? — как-то не впопад спрашивают меня.              — Какие?              — Не говорите прямо, чего хотите.              Стыдливо опускаю взгляд вниз, хоть Каэль, конечно же, меня сейчас и не видит. Когда он это сказал, то и мне начало казаться, что эта моя манипуляция выглядит уж слишком дёшево.              — Если честно… — выдыхаю, не поднимая глаз. — Я просто побоялся, что если попрошу вас… тебя сделать привал, то ты мне откажешь.              Хмыкает насмешливо и тянет поводья лошади на себя, сбавляя шаг. Затем спрыгивает на землю и, к моему удивлению, протягивает мне руку.              — Я наёмник, а не чудовище. Могу пойти на уступку, если это действительно необходимо, — произносит спокойно, однако тут же добавляет чуть строже: — Но предупреждаю сразу, лучше даже не пробуй начинать наглеть.              Действительно, с чего я вообще решил, что он прям такой страшный. Ну да, не особо улыбчивый и взгляд такой, что временами пробирает до мурашек, но внешность же может быть и обманчивой. Да и вообще, он меня спас, а это уже должно внушать доверие.              Помогает мне слезть. Даже не так – стягивает с седла, потому что я уже просто не чувствую ног. Ноют ужасно сильно.              Валюсь на сырую землю, как только ощущаю твёрдую почву под ногами. Даже подумать не мог, что обычная поездка на лошади может быть такой утомительной. Лежу так пару минут, пока надо мной не нависает лицо. Очень недовольное, хочу заметить.              — А ты так и планируешь тут валяться?              — А что мне делать? — смотрю на него снизу вверх, пытаясь понять, что я уже не так сделал.              — Ну не знаю даже. Можешь попробовать хотя бы хвороста на костёр насобирать. Или я всё должен делать один?              Он что, сейчас серьёзно? Я же на ногах еле стою. Да ещё и вдобавок одна рука нерабочая.              Сначала хочется сообщить ему о том, что я думаю по этому поводу, однако понимаю, что спорить тут бесполезно. Да и вообще, зачем его лишний раз злить?              С трудом, но поднимаюсь, помогая себе здоровой рукой, и делаю пару шагов, оглядываясь по сторонам, надеясь, что мне не нужно будет далеко отходить от Каэля. Собираю пару веток, но понимаю, что всё же придётся уйти чуть дальше. Неуверенно смотрю на наёмника, который вот так просто отослал меня за хворостом. В лес. Одного. Возникает желание честно признаться, что я трушу, и попросить пойти со мной, вот только сам понимаю: это уже будет чересчур жалко.              Ладно. Я ведь не ребёнок уже. Да и что случится, если я немного пройду вперёд.              Осторожно пробираюсь между деревьями, стараясь не терять из виду лошадь и стоящего перед ней мужчину. Лунный свет едва просачивается сквозь плотные кроны, отчего лес, утонувший в полутьме, становится всё мрачнее. Лёгкий ветерок заставляет ветви слегка раскачиваться, а тихий шелест листвы напоминает шёпот – словно кто‐то зовёт меня, уговаривая углубиться в чащу.              И вдруг, на миг, мне кажется, что в темноте кто-то затаился – готовый выпрыгнуть и напасть. Вздрагиваю, решая оглянуться и убедиться, что Каэль всё ещё на месте, – вот только там, где, казалось бы, ещё минуту назад он стоял, копаясь в своих вещах, теперь никого нет. Одна лишь лошадь, спокойно наклонившись, щиплет траву под собой.              Она-то спокойна, а я – нет. Меня прошибает холодным потом от того, что не вижу нигде наёмника. Оглядываюсь по сторонам, надеясь где-то его всё же найти, но нет. Я здесь абсолютно один, если не считать, конечно, этой тупой кобылы, что даже не понимает, в каком я теперь отчаянии.              Собранные мной ветки сами падают из рук, но вместо того, чтобы их поднять, я лишь поспешно бегу в сторону лошади, даже не понимая, на что я сейчас рассчитываю. Неужели надеюсь, что наёмник просто спрятался за ней, а я такой дурак даже этого не заметил?              Подбегаю к месту, где я видел его в последний раз. На земле – аккуратно сложенные тюки с вещами и… больше ничего. Никаких следов, которые мне бы объяснили, куда пропал их владелец.              — Каэль... — почему‐то не хватает смелости выкрикнуть. Будто боюсь, что чудище, которого я уже себе вообразил, и что в моей фантазии съело наёмника, может меня услышать. — Каэль... Ты где? — голос дрожит, предательски срываясь на какие-то истеричные нотки.              Неужели случилось то, чего я так сильно боялся? Неужели меня бросили, и теперь я совсем один? В лесу. В полной темноте. Растерянный и ужасно напуганный.              Слышу тихий шелест листвы за собой. Тут же трусливо отпрыгиваю в сторону, позорно взвизгнув перед этим. Сердце колотится как бешеное, но понимаю уже через секунду, что этот мой непонятный выпад вообще не имел никакого смысла. Кто ещё это мог быть? Логично же, что если я ищу Каэля, и что‐то шевелится в кустах, то, скорее всего, эти два факта друг с другом связаны.              Вот же стыд. Человек просто отошёл справить нужду, а я чуть сознание не потерял от ужаса.              — А я уже было подумал, что ты меня решил бросить, — шутливым тоном пытаюсь сгладить осадок от случившейся со мной истерики. — Хотя да. С чего бы ты меня бросил, а лошадь оставил, — хихикаю, чувствуя, как смех выходит напряжённым.              Нервы совсем ни к чёрту, и это неудивительно после всего, что произошло сегодня. После того, сколько трупов я повидал за один только день. Даже странно, как я ещё так нормально держусь, ведь я-то точно не из тех крутых парней из книжек, что остаются невозмутимыми при любых обстоятельствах. Мне всегда казалось, что я по характеру ближе к тем типичным дамам в беде, что падают в обморок при любом удобном случае.              Ещё и этот лес. Почему‐то он меня безумно пугает. Будь моя воля, то я бы не отходил от наёмника ни на миг, но вряд ли ему это понравится.              Шелест в кустах стихает. Решаю не мешать и направиться в другую сторону, продолжая собирать ветки. Отхожу немного дальше, нагибаюсь за очередным сучком, а когда поднимаюсь, вдруг чувствую на себе чей-то пристальный взгляд.              Холодный, пронизывающий до костей.              Передо мной – пара серых глаз, изучающих меня с мрачной, вымеренной внимательностью, будто ощупывая каждую деталь моего лица. Странные, вызывающие во мне какой-то непонятный страх, совершенно мне незнакомый. Ощущение, что они парят в воздухе, и только через мгновение понимаю, почему мне так показалось. Лицо обладателя этих глаз скрыто под чёрной тканью.              Делаю шаг назад, отступая от этого человека. Не знаю, кто он и почему находится здесь, но одно мне известно наверняка – я должен убраться от него и причём как можно быстрее. Разворачиваюсь, собираясь бежать, но не успеваю и глазом моргнуть, как чьи-то пальцы вцепляются в воротник одежды, дёргая меня назад. Рывок, и я оказываюсь почти вплотную к нему. В груди захлёбывается паника, и я, не думая, резко бью локтем в сторону. В темноту. В пустоту. Даже не рассчитывая, что попаду в этого незнакомца, просто действуя инстинктивно.              Раздаётся короткое, злобное шипение, после которого хватка немного ослабевает. Кажется, всё же попал.              Вырываюсь из лап этого страшного человека и тут же бегу туда, где меня должны спасти. Туда, где есть кто‐то сильный и крепкий. Тот, кто должен быть на моей стороне.              Однако не успеваю сделать и шагу, как мне прилетает кулак прямо в живот. Дыхание спирает. Захлёбываюсь немым стоном, а в следующий миг ещё один удар швыряет в сторону. Падаю, ударяясь о землю так, что в ушах звенит.              Перед глазами мелькают сапоги. Второй. Такой же, в чёрном, но выше, массивнее. Взгляд – злой, хищный, в нём плещется пламя ненависти.              Но за что? Что я сделал?              Хочу спросить, однако слова застревают в горле, и вместо них выходит только хрип.              Слева что-то хрустит. Дёргаюсь, цепляясь за эту надежду – Каэль! Он услышал, что на меня напали, и пришёл защитить! Он спасёт меня, вырвет из рук этого зла. Он…              Вот только вместо большого и сильного наёмника вижу третьего. В его руках верёвка, и что‐то подсказывает – она предназначена для меня. Рывком переворачиваюсь на живот, пытаясь встать, отползти, убежать. Бесполезно. Ещё один удар – по спине, по рёбрам – заставляет меня согнуться пополам, вжимаясь в землю.              — Каэль! — вскрикиваю настолько громко, насколько хватает воздуха. В голове только одна мысль, что сейчас он придёт и спасёт.              Чувствую, как меня хватают за руки, явно стараясь свести их вместе и связать. Брыкаюсь, пытаясь не дать им это сделать. Не дать им пленить себя.              Кто‐то из этих троих давит мне на спину коленом, прижимая со всей силы к земле, чтобы я перестал сопротивляться. Больно. Как и то, как мне заламывают руки, скручивая и силой отводя их назад. Верёвка обжигает кожу, грубо стягивая запястья.              — Каэль! — успеваю крикнуть ещё раз, но в следующий миг что-то зажимает мне рот.              Он придёт ко мне. Он меня спасёт. Точно.              Вот только никто ко мне не спешит на помощь и не торопится освобождать. Нет славного героя, что смог бы спасти меня от ужасного зла. Никого нет. Только я. Один. И это никогда не изменится.              Что‐то внутри щёлкает, то ли осознание того, что мне не на что больше надеяться, то ли понимание, что по-другому быть и не могло. Перед глазами всё темнеет. Виски разрывает пульсирующая боль. В груди горит пламенем отчаяние. Сознание отключается лишь на секунду… на мгновение… А когда снова прихожу в себя, то уже ничего не чувствую – ни тяжести тел, ни давления верёвки.              С трудом переворачиваюсь на спину, пытаясь осознать, что произошло. В теле какая‐то окутывающая слабость. Словно тяжёлое одеяло, она тянет меня обратно к земле.              Перед глазами – небо, усыпанное звёздами.              Тишина.              На секунду кажется, что мне на самом‐то деле всё причудилось. Не было ни этих мужчин, ни того страха, что я испытывал.              Осторожно приподнимаюсь и вижу подтверждение того, что это всё было взаправду. Лежит в странной, неестественной позе: одна рука вывернута под таким углом, под которым у людей они обычно не гнутся. На земле под ним расплывается какое-то тёмное пятно, похожее на кровь, но я не уверен – в темноте этого не понять. Рядом с ним второй – тоже выглядит странно и тоже вызывает во мне какое-то леденящее чувство внутри. Чуть подальше от них – и третий.              Пялюсь на них долгие несколько минут, прежде чем понять, что они не шевелятся. Не понимаю, почему. Что могло стать причиной этого?              Встаю, пошатываясь, и делаю неуверенный шаг в сторону ближайшего. Наклоняюсь над ним, боязливо дотрагиваясь. Всё ещё не шевелится… И кажется, что уже никогда этого не сделает.              Пальцы дрожат, когда я медленно стягиваю повязку, открывая его лицо. С губ и носа текут тонкие струйки крови, глаза пустые – в них уже точно не осталось ни капли жизни.              Присмотревшись, вижу на шее этого человека какой‐то медальон с вытянутым изумрудным камнем и оплетающими его металлическими змеями. Интересно, что он означает?              Рассматриваю этот странный амулет долгие несколько минут, соображая, что вообще происходит. Мысли в голове стали как будто бы вязкими, нежелающими слиться во что‐то нормальное и позволить мне получить ответы на вопросы, что крутятся где‐то внутри, но которые не могу озвучить.              — Что тут случилось? — выводит меня из размышлений чей-то запыхавшийся голос.              Каэль. Пришёл. Вовремя.              Пожимаю плечами вместо того, чтобы что-то ему сказать. У меня сейчас нет сил ни отвечать, ни самому задуматься над этим вопросом.              — Кто это? Почему они мертвы?              Снова повторяю тот же жест – машинально, с усталостью и без всякого желания объяснять.              — Элиан? — слышу что‐то странное в его голосе. Привычное мне, но то, чего я точно никогда бы не подумал услышать от него. Страх.              — Они напали. Я защищался, — еле ворочаю языком. Не хочу я сейчас ему ничего объяснять.              — Защищался? Каким образом? Как ты это сделал?              Опять пожимаю плечами. Думаю, если я ему всё расскажу, то он мне точно не поверит.              — А где был ты? — вяло перевожу на него свой взгляд, замечая, что ему почему‐то от этого становится некомфортно. Вижу, как он дёрнулся, чтобы сделать шаг назад, но всё же пересилил себя в последнюю секунду.              — Я? — спрашивает так удивлённо, будто я у него интересуюсь, как он научился летать. — Я почти сразу прибежал сюда, как услышал, что ты меня зовёшь, — замолкает на секунду, а потом решает объясниться. — Мне показалось, что я слышал шум воды, вот и пошёл проверить. Решил, что тут где-то может быть небольшая речушка… А потом услышал тебя и не сразу понял, почему ты меня зовёшь, — снова переводит свой взгляд на лежащие трупы. — Но я не понимаю. Как ты…              — Не знаю. Наверное, перед страхом смерти люди приобретают сверхчеловеческие силы. — У меня нет ни капли энергии что-то для него выдумывать. Я истощён. Понимаю, что ещё немного – и отключусь прямо здесь, рядом с мёртвыми телами.              Не хотелось бы. Поэтому после этих слов молча встаю и иду к месту, где мы собирались разбить лагерь. Вдруг резко стало тяжело, словно силы покинули меня, и не осталось энергии даже для того, чтобы говорить. Всё, чего я жажду – просто лечь и уснуть, даже не разжигая костра и не готовясь к ночёвке. О еде и вовсе нет больше мыслей. Единственное, чего я сейчас желаю, – это закрыть глаза и погрузиться в сладкое забвение.