Боги никогда не плачут

      К тому моменту, когда мы наконец выходим из леса, уже начинает смеркаться. Несколько дней брожения по зарослям, промокшая одежда, бессонные ночи, раны, которые ещё не до конца зажили – и вот мы хоть куда-то выбираемся. Деревенька оказывается маленькой, всего несколько десятков домов, окружённых редкими огородами и покосившимися заборами.              Каэль за это время немного окреп. Первые сутки я всё же заставил его провести лёжа, хоть он и возмущался, объясняя, что оставаться посреди леса – не самая лучшая идея.              Конечно, не самая лучшая. Особенно когда один еле стоит на ногах и вот-вот свалится в ближайшие кусты, а второй закован в наручники и может делать всё только двумя руками сразу. Удивительно, как нас ещё никто не загрыз по дороге. Видимо, зверей отпугивал наш чрезвычайно приятный аромат.              Неделя в пути, насыщенная битва с ламией, ночь, проведённая в пещере среди трупов…              М-м-м, просто сказка.              Честно говоря, я даже удивлён, что нас с постоялого двора не выгоняют, как только мы туда заходим. Напротив, выдают комнату и растапливают баню. Хотя насчёт второго у меня нет вопросов – хозяин, увидев нас, чуть ли не бежит её готовить сам, но, благоразумно спохватившись, кивает служанке.              Возможно, нас не выставляют сразу, потому что здесь не так часто бывают путники. А может, дело в том, что наёмник для убедительности сразу выкладывает на стол пять серебряных монет. Он же обчистил трупы перед уходом, так что теперь при деньгах. Интересно, много ли он с них насобирал? Не то чтобы я на что-то рассчитываю, но, как ни крути, деньги есть только у него.              В баню нас отводит девчушка лет двенадцати – худая, лупастая, с коротко стрижеными волосами. Если бы не платье, то я бы точно принял её за мальчишку. Робко сообщает, что за четыре медных монеты постирает и залатает нашу одежду, а пока выдаст временную сменку.              — Заберёшь одежду у порога, когда мы разденемся, — бросает Каэль, даже не поднимая на неё глаз, протягивая серебряный.              Девочка торопливо кивает и тут же убегает, прижимая монету к груди, будто боится, что её отнимут.              — Не думаю, что она получает здесь много, — объясняет, поймав мой вопросительный взгляд. — Выглядит болезненно, наверно, недоедает, отдавая почти все деньги кому-нибудь из родных. Кто-то из родителей пьёт, если не сразу оба, а дети батрачат. Их обычно для этого и заводят в деревнях.              Не сразу понимаю, почему в его голосе слышится глухая раздражённая нотка, но потом вспоминаю историю о его отце. Теперь его неожиданная щедрость кажется более объяснимой. Значит, всё же и в нём есть что-то человеческое.              Заходим в предбанник, и Каэль тут же начинает раздеваться, совершенно не обращая на меня внимания. Тоже пытаюсь сделать вид, что меня абсолютно не смущает присутствие рядом голого мужчины и что вскоре я предстану перед ним в таком же виде. Конечно. Никакого волнения.              Ещё как назло и в голове его дурацкая шутка всплывает. Интересно, если бы я действительно его сейчас потрогал, он бы так же рассмеялся, как и тогда?              Сбрасываю тунику – и тут же сталкиваюсь с проблемой. Уже куда более серьёзной.              Кандалы не дают нормально снять одежду, и теперь она просто висит на запястьях, словно я решил нарядиться в самые нелепые рукава в мире. Замираю, не понимая, что мне дальше с этим делать, и с вопросом в глазах смотрю в лицо наёмника.              — Похоже, теперь тебе придётся и дальше ходить грязным, — смеётся, развязывая шнуровку на штанах. — Ну или, если хочешь, я могу помочь тебе помыться, — подмигивает, явно наслаждаясь моим выражением лица.              Быстро мотаю головой. Мне даже смотреть на него в таком виде неловко, а если представить, что он будет ещё и меня мыть…              О-о-о, нет, это уже слишком странно.              Каэль лишь пожимает плечами, будто ему действительно всё равно, и уходит внутрь бани.              Я же продолжаю крутить тунику в руках, пытаясь придумать, что с ней делать. А ведь под ней ещё и нижняя рубаха. Стягиваю всё к рукам, решая всё упростить и не мучиться. Их всё равно стирать нужно, так почему бы не совместить два в одном? Я стираю одежду – а она моет меня. Гениально.              Раздеваюсь окончательно и кладу у порога хотя бы то, что удалось с себя стащить. Мнусь какое-то время у входа. Может, лучше подождать, пока он выйдет, и только тогда зайти? Да нет, тогда он сразу поймёт, что я стесняюсь. Мне не к чему слушать новые шутки, а он их точно придумает – и не одну. Делаю глубокий вдох и открываю дверь. Хорошо, что скомканная одежда в руках прикрывает всё самое интересное.              Внутри Каэль уже трёт плечи, растирая мыло по коже.              Замираю, неосознанно задерживая взгляд на его спине, но тут же торопливо отвожу глаза, чувствуя, как щёки слегка разогреваются. Ощущаю, как внутри что-то неприятно сжимается, понимая, что к этому не готов. Может, всё же уйти? Но теперь это будет выглядеть ещё более глупо.              В храме не было общих купален. Подобными вещами принято было заниматься наедине с собой, так что вот так чётко и детально разглядывать другого человека голым мне приходится впервые. Были, конечно, случаи, когда что-то всё же я видел, но прям вот так…              — Ты либо уже заходи, либо нет. Тепло выпускаешь, — смывает с себя мыльную пену, открывая тем самым ещё больше тела для меня.              Большой и рельефный. С хорошо прочерченными, натренированными мышцами под минимальной прослойкой жира, которая лишь слегка сглаживает острые линии на нём. На коже виднеются различные белые полосы, где-то уже совсем еле заметные, а где-то отчётливо видные, показывающие, что раны в тех местах были куда сильнее и опаснее.              Особенно в глаза бросаются только начавшие затягиваться следы от когтей ламии. Четыре прямых толстых полоски с рваными краями, начинающиеся с середины груди и заканчивающиеся на плече. Выглядят жутко, и если бы не видел всё сам своими глазами, то точно бы не поверил, что что-то подобное могло остаться от одного быстрого взмаха – пусть и чудовища, но всё же не такого крупного.              Круглые мышцы ходят под кожей при каждом движении, привлекая моё внимание. Больше похож на картинку какого-нибудь древнего бойца, которую художник идеализировал и довёл до совершенства, чем на обычного человека.              Хотя мне-то не с чем особо сравнивать. У нас в храме вряд ли хоть кто-то мог бы похвастаться хорошей физической подготовкой, ведь мы предпочитали закалять дух и разум, а не тело.              Сглатываю накопившуюся во рту слюну и делаю пару шагов в сторону бадьи с водой. Отворачиваюсь. Мылю висящие на мне тряпки, пытаясь не пялиться в сторону наёмника, но боковым зрением всё-таки вижу. Возюкаю мокрой намыленной одеждой по телу, кажется, больше развозя грязь, чем действительно что-то вымывая.              Замечаю, что Каэль уже давно домылся и теперь просто стоит, скрестив руки на груди, и внаглую пялится на мои жалкие попытки помыться. И ведь не стесняется даже того, что я прекрасно вижу, что висит у него между ног. Не пытается прикрыться или хотя бы стать как-то менее вызывающе.              Может, это всё потому, что со мной что-то не так, а другие мужчины нормально находятся в обществе друг друга, абсолютно не придавая никакого значения, что и какого размера у кого находится. Один я, больной на голову извращенец, краснею тут же, как вижу мужское достоинство.              Да что со мной не так? Зачем я вообще смотрю в ту сторону?              А посмотреть, скажу я вам, есть на что. Не знаю, то ли это мне не повезло с размерами, то ли наоборот – его природа уж слишком наградила… Говорю же, мне не с чем особо сравнивать.              — Может, всё же тебе помочь? — вздыхает наигранно тяжко. — Ты ведь только грязь разводишь, а до спины и вовсе достать не сможешь.              Хлопаю ресницами, пытаясь проанализировать, что будет хуже – походить грязным или же позволить ему к себе прикоснуться, но Каэль решает всё за меня.              Подходит ближе, хватает меня за локоть и разворачивает к себе. Обливает несколько раз водой всего и намыливает волосы бруском мыла. Мягко массирует руками голову, взбивая пену в волосах. Приятно даже. Не думал, что его огромные руки могут быть такими аккуратными.              Дабы не смотреть ему сейчас в глаза, опускаю взгляд вниз – и этим только усугубляю ситуацию.              — Расслабься, я ведь ничего такого с тобой не делаю. Во всяком случае, сейчас, — посмеивается, тихо забавляясь тем, как сильно я опять краснею.              Закрываю глаза, чтобы и вовсе не видеть этого бесстыжего мужчину.              Тихий смешок – и меня снова окатывают водой, смывая грязную пену.              Весело ему. Нравится выводить меня из равновесия. Забавляет моя неловкость в такие моменты. Интересно, если узнает, почему мне сейчас с ним так неловко, тоже будет смеяться? Или же с отвращением развернётся и сразу уйдёт?              До сих пор не понимаю, догадывается ли он обо мне или же просто подшучивает, потому что видит, что меня смущают подобные темы.              Он приступает к телу. Водит мочалкой по груди и плечам, спускается на живот, и я прижимаю тряпки сильнее к паху, понимая, что даже на это действие реакция моего организма весьма однозначная.              Продолжает намыливать меня, то ли не замечая моего напряжения, то ли наоборот веселясь от того, что я замер, как деревянный болванчик, и даже пальцем боюсь пошевелить.              Снова окатывает водой, смывая пену.              — Повернись, — говорит как-то тихо, с рокочущими нотками в голосе. Может, мне это всего лишь сейчас кажется, а может, его голос и правда немного меняется.              Разворачиваюсь, при этом всё так же плотно сжимая глаза. Если я сейчас его увижу, то точно с ума сойду.              Мылит спину медленно, круговыми движениями, спускаясь всё ниже и ниже, и когда ощущаю, что рука уже почти добралась до копчика, то резко дёргаюсь, понимая, куда она направится дальше.              — Тш‐ш‐ш, малыш. Дай мне спокойно тебя помыть, — кладёт вторую ладонь мне на бок, прижимая немного, так, чтобы я оставался стоять рядом возле него. — Или же в храме у меня тебя точно не возьмут. Не поверят, что этот замухрышка может быть великим богом, — говорит где-то совсем рядом возле моего уха.              — Думаешь, что лишишься денег, если привезёшь меня в непрезентабельном виде? — пытаюсь говорить как обычно, но голос предательски хрипит.              Руки спускаются ещё ниже и теперь намыливают мои ляжки, как бы ненароком задевая пальцами особо чувствительные места.              Стискиваю зубы покрепче и мысленно начинаю вспоминать мантру очищения разума. Раньше в таких ситуациях она всегда помогала.              Хотя кого я обманываю? Таких ситуаций у меня никогда не было. Не было, чтобы рядом со мной находился абсолютно голый мужчина. Не было, чтобы он водил по мне своими сильными руками. Не было, чтобы он что-то говорил мне своим соблазнительным, как будто вылепленным из огня и похоти голосом самые обычные вещи – но так остро и так соблазнительно.              Кажется, крыша уже едет, и я придаю какой-то совсем ненормальный смысл тому, в чём на самом деле нет ничего такого. Просто один мужчина помогает другому помыться, а я уже нафантазировал себе что-то ужасно похабное.              — Ну-у, в презентабельном виде привести не получится. Если, конечно, не заплатить швеям и цирюльнику перед самым прибытием, дабы те привели тебя в человеческий вид.              Оборачиваюсь через плечо, всё же решаясь увидеть его лицо.              — Неужели я выгляжу настолько плохо? — в голосе проступает нотка обиды. Не хотел произнести это как претензию, скорее как вопрос, но не получилось.              — Ты выглядишь восхитительно. Особенно сейчас, — в его глазах блестит какой-то странный огонёк, а губы растягиваются в лукавой улыбке.              Зря я к нему обернулся.              От того, как он на меня смотрит сейчас, мне становится как-то не по себе. Приторно сладко и жгуче остро одновременно.              Отворачиваюсь и снова продолжаю читать мантру с того места, где остановился. Вот только в голове всё путается, пропускаю строчки, меняя слова местами. Спокойствия нет и в помине.              Еще и жёсткие руки, скользящие по моему телу, плавно перебираются наперёд, мягко поглаживая полукругами мой живот. Обводят пальцами пупок, слегка царапая кожу, проскальзывают ниже и пробираются под мокрые тряпки, которыми я упорно пытаюсь спрятать своё возбуждение.              Вздрагиваю, как только чувствую прикосновение к своей изнывающей головке.              — Не надо, — шепчу еле слышно.              Одновременно хочу, чтобы он услышал мою просьбу – и нет. Чтобы послушался и убрал руку, и… наплевал на мои слова и прижался ко мне поближе.              — Нет? — уточняет, не прекращая скользить пальцами по моему стояку. Однако не обхватывает его полностью – только намекает, что от следующих слов зависит, что он сделает дальше.              Замираю, не зная, что ему ответить на вопрос. Правильно бы было сказать, что так нельзя. Отстраниться. Возмутиться тому, что он вообще смеет меня трогать. Я ведь не просто какой-нибудь там мальчишка – со мной так нельзя.              Нельзя… но как же хочется. Ужасно сильно. Так сильно, что готов выть от желания. Развернуться и самому на него броситься. Запрыгнуть сверху, пытаясь вжаться в него как можно сильнее. И целовать, целовать, целовать.              Воспринимает моё молчание правильно – как разрешение продолжить дальше, которое я просто не хочу озвучить вслух. Легче сделать вид, что это не я принял это решение. Легче скинуть всю ответственность на него, а потом оправдывать себя тем, что я был против – просто это он меня не послушался.              Как же сильно сейчас кружится голова – от стоящего вокруг пара, от духоты и от его близости рядом.              Начинаю дышать чуть чаще, понимая, что у меня стоит так сильно, что это начинает вызывать почти физическую боль. Делаю полшага назад и прислоняюсь к нему ближе. Он довольно урчит, обхватывая меня свободной рукой и становясь ко мне ещё плотнее.              От осознания, что это его эрекция сейчас вжимается мне в ягодицы, по телу проходит резкий разряд, а с губ срывается тихий стон.              — Я думал, ты опять начнёшь вспоминать свои обеты, — шепчет на самое ухо и слегка кусает за мочку.              Я бы хотел… О, как бы я хотел сейчас это сделать. Взять себя в руки и сказать Каэлю, отпустить меня. Но не могу… Даже мысленно представить себе, что я вот так возьму и оттолкну его – не в состоянии. И мне кажется, что он это знает. Мы оба это знаем.              Делает шаг вперёд и вжимает меня в себя.              Ох, как же это невыносимо приятно. Хочется, чтобы прижал ещё жёстче, с такой силой, при которой кости бы захрустели от давления, и боль хоть немного отрезвила меня.              Чувствую себя каким-то пьяным. Как тогда в таверне, или даже лучше.              Лучше, потому что сейчас причиной всему является не алкоголь, а он. Он – дышащий громко и сбивчиво мне на самое ухо. Он – чья кожа так горяча, что на её фоне даже душная баня кажется холодной. Он – чья рука уже полностью обхватила меня снизу и водит по всей длине, доводя меня до состояния тягучей патоки, плавя, как огонь твёрдый металл, делая его мягким и податливым.              И я поддаюсь. Поддаюсь буквально на всё, что он готов сейчас со мной сделать. Отклоняю голову назад, укладывая её ему на плечо. Безумно хорошо, но хочется ещё чего-то. Сам не понимаю, чего, однако, кажется, Каэль знает это за меня.              — Мы сейчас можем остановиться на этом или…              — Или! — выстанываю глухо.              Плевать, что будет это «или», я согласен на всё. Лишь бы сейчас. Лишь бы с ним.              Вторую руку, что все это время бродила по моему телу, заводит назад. Ведет медленно по позвонкам, потом по копчику и когда наконец доходит до расщелины между ягодицами, то мягко надавливает, вводя пальцы между ними.              Из губ вырывается сдавленный хрип, который изначально задумывался как вопрос – что он делает. Однако сил на нормальное формулирование своих мыслей не хватает. Их даже недостаточно, чтобы стоять на ногах, поэтому облокачиваюсь на него, прекрасно понимая, что если он сейчас меня отпустит, то точно упаду.              Водит губами по моей шее, обжигая её сильнее, чем проклятое серебро. Обе руки заняты тем, что ласкают меня с двух сторон. Та, что сзади, медленно водит кругами, и это непривычное действие отзывается завязывающимися узлами где-то внутри. Меня бросает из холода в жар, и хочется потребовать от него хоть что-нибудь с этим сделать. Не знаю, что и как, но желаю узнать.              Проталкивает палец внутрь. Мычу, пытаясь понять, что именно сейчас ощущаю. Странно, необычно. Не сказать, что больно – скорее непривычно.              Но когда его палец наконец-то заходит в меня полностью, медленно двигаясь назад и вперёд, давит на стенки, массируя их, – кажется, я начинаю понимать, что именно этого мне и не хватало, дабы целиком окунуться в пучину наслаждения. Стону громче, когда он касается чего-то внутри меня – какой-то особенно чувствительной точки.              Каэль довольно хмыкает и прикусывает меня за шею. Не сильно, но ощутимо. Водит по коже языком, и я чувствую, что к одному пальцу он подключает второй.              Движения спереди почти останавливаются, зато сзади усиливаются настолько, что, кажется, скоро я не смогу нормально стоять на ногах.              Начинаю слегка двигать тазом, намекая ему, что хочу, чтобы он ускорил движение обеих своих рук, но вместо этого он выходит из меня, убирая обе ладони. Возмущённо стону, ощущая, что без них всё сразу становится как-то тускло и уныло.              — Прости, но я больше не могу терпеть, иначе просто сойду с ума, — влажно целует меня между лопаток и добавляет чуть более требовательно: — Обопрись руками о лавку, — надавливает на поясницу, другой рукой держа меня за низ живота, заставляя прогнутся.              Выполняю его требования в надежде, что теперь, сменив позу, мы снова продолжим.              Опять чувствую поглаживания моих ягодиц. Замираю в предвкушении, ожидая вновь почувствовать его пальцы, но вместо них к моему входу прислоняется что-то более крупное. Оно давит на стенки, раздвигая их и втискиваясь внутрь.              В этот раз немного больно, поэтому я решаю обернуться и узнать, что именно он делает.              «Так тоже можно?» — удивляюсь, понимая, что он медленно вводит в меня свой член.              Раньше я не знал, что между мужчинами может быть близость такого рода. В моём восприятии всё ограничивалось лишь взаимными ласками руками, поэтому то, что происходит сейчас между нами, немного вводит в ступор. Мне даже на какую-то долю секунды захотелось попросить остановить всё это, но замершее в наслаждении лицо Каэля с прикрытыми глазами и закушенной нижней губой заставляет меня повременить с этой просьбой.              Безумно красивый сейчас, в эту минуту. Жалею, что так и не смог попробовать его губы на вкус. Может, чуть позже, когда мы закончим, он разрешит мне это сделать.              Медленно раскачивается сзади меня, постепенно проникая всё глубже и глубже. И когда, наконец, входит полностью, давя так, что я чувствую ягодицами, как сильно в меня вжимается, – замирает. С закрытыми глазами запрокидывает голову назад в наслаждении и дышит так тяжело и часто, словно еле сдерживается в эту секунду.              Подождав внутри меня пару минут, он очень медленно выходит наполовину, а затем снова входит до конца. Делает так несколько раз, очень плавно и аккуратно, пока не начинаю понимать, что тянущая боль становится более слабой, а ощущения даже приятны – почти как от пальцев.              Поначалу двигается очень медленно и бережно, но со временем ускоряется, и я не замечаю, в какой момент сам начинаю подаваться ему навстречу.              Пытаюсь сдерживать стоны, но совершенно ничего не получается.              — Знаешь, у меня давно уже ничего не было, так что, боюсь, долго продержаться не смогу. Тем более когда ты такой узкий, — говорит отрывисто, хватая ртом тёплый воздух. — Но если ты будешь не против, то мы могли бы повторить ещё, — вжимается в меня ещё сильнее, вырыкивая слова, будто дикий зверь, что только недавно научился говорить. — Может, даже не один раз. Блядь!              Резко дёргает меня к себе, обхватив одной рукой за торс, а второй начинает быстро водить по моему стволу вверх-вниз.              — Хочу, чтобы ты кончил первым, — шепчет на ухо, провоцируя меня. — Хочу увидеть, как ты это делаешь, пока я внутри тебя.              И даже если бы он не помогал мне сейчас рукой, если бы были только его соблазнительные губы, слегка задевающие мою ушную раковину, и то, что именно он ими произносит – только этого уже было бы достаточно, дабы довести меня до предела.              Чувствую, как всё моё тело сковывает судорога от наслаждения. Извиваюсь и изгибаюсь, не в силах контролировать то, что сейчас со мной происходит. Слишком остро. Слишком сильно. Слишком хорошо.              Стону ещё громче, прижимаясь к нему сильнее, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Всё тело дрожит, как при сильном ознобе. Кажется, ещё секунда – и я отключусь, не вынеся этого наплыва чувств.              Всё это время Каэль не прекращает двигаться во мне, делая мой оргазм ещё сильнее, и уже через несколько минут после того, как я кончаю, по его телу тоже пробегает мелкая дрожь. Сжимает меня в объятиях с такой силой, что мне кажется – ещё немного, и он переломит меня пополам. Кусает за плечо, в этот раз больнее, чем раньше. Стонет и рычит одновременно. Кажется, в эту секунду совсем себя не контролирует.              Отпускает не сразу. Ещё несколько минут просто стоит, прижимаясь, опершись лбом о мой затылок. Чувствую, как сильно сейчас бьётся его сердце. Как церемониальный барабан, выбивающий ритм. Моё тоже дико скачет, но всё же не так, как у него. А жаль. Было бы даже романтично, если бы наши сердца сейчас бились в унисон – прям как в каком-то пошлом романе про любовь.              Когда наконец вытаскивает свой член, то чувствую, как из меня что-то вытекает. Провожу пальцами по своей опухшей от давления дырке и, собрав жидкость, подношу к глазам.              Из меня вытекает его семя.              Осознание обрушивается неожиданно, захватывая врасплох. Почему-то этот факт так шокирует меня, приводя мой затуманенный разум обратно в нормальное состояние. Теперь, когда возбуждение спало, не могу не думать о том, что сейчас произошло. В голове копошится куча мыслей, начиная от «то, что мы сделали – неправильно» и «мы теперь грешники», заканчивая размышлениями, «а что теперь, собственно, между нами?» и «вообще, значит ли это теперь хоть что-то».              Каэль истолковывает моё выражение лица по-своему.              — Прости. Я должен был спросить, прежде чем кончать в тебя, — хрипит, всё ещё пытаясь отдышаться. — Мне просто так крышу снесло, что я не подумал об этом.              Сидит на скамье, абсолютно расслабленный, похожий на довольного, наевшегося кота, что пригрелся на солнышке и теперь не хочет двигаться с места. Облокотившись на стену, прикрывает глаза, абсолютно не переживая по поводу того, что сейчас между нами случилось. Между его ленивым спокойствием и моей нарастающей паникой – пропасть.              — Я раньше ничем подобным не занимался, — первое, что срывается с моих губ.              Почему-то мне кажется важным, чтобы он это узнал. Будто это что-то меняет.              — Да, я это давно уже понял, — улыбается мне так, словно я сообщил что-то очень очевидное. Треплет мокрые волосы, что прилипли к его лбу, бросая на меня игривый довольный взгляд. — Но можешь не волноваться, даже несмотря на то, что у тебя совсем нет опыта, всё было очень хорошо.              Чувствую, как что-то липкое и неприятное начинает скользить где-то в моей груди.              — А что, это плохо, когда нет опыта? — тихо спрашиваю, уже предчувствуя, что ничем хорошим наш разговор не закончится.              Как-то сразу захотелось прикрыться. Не потому, что он может что-то увидеть. Нет. Он и так уже всё рассмотрел. Просто чувствую себя каким-то беззащитным и жалким.              — Э-э-э, нет… Нет, конечно! — тут же начинает оправдываться. — Я не это имел в виду. Просто… всё зависит от человека. Кого-то, наоборот, такое привлекает, это просто я всегда предпочитал более опытных партнёров.              Его расслабленный вид тут же куда-то теряется, как только он понимает, что ляпнул глупость. Напрягается, пытаясь придумать, как замять этот разговор, но после всего, что только что между нами произошло, я хочу получить ответы.              — Почему? — неотрывно смотрю ему в глаза, он же, напротив, делает вид, что его резко заинтересовало устройство бани.              — Ну‐у‐у‐у, мне как-то тяжело вот так с ходу объяснить, — вздыхает, потирая переносицу. — Просто со временем человек больше раскрепощается и начинает понимать, что именно нравится ему. Да и само отношение к сексу становится проще. Обычно девственники хотят придать этому действию какой-то глубинный смысл, вообразить чувства, которых нет. От таких потом тяжелее отвязаться… — замолкает, заметив изменение на моём лице. — Чёрт. Мне не стоило, наверное, говорить всё это. Да? Ты хотел услышать что-то другое?              Хотел. Действительно.              Конечно, не моментальное признание в любви, я ведь и сам не влюблён в него… наверное. Вот только после того, как мне всю жизнь твердили, что подобные связи – это грех, то хочется услышать хоть какое-то оправдание нашему поступку. Хочется верить, что то, что произошло между нами, не является следствием простой похоти. Хочется верить, что между нами есть что-то ещё.              — Не говори глупости, — натужено давлю из себя улыбку. — Просто я немного ещё не пришёл в себя после случившегося. Я не знал раньше, что между мужчинами может произойти что-то подобное, — машу пальцем в пространстве, пытаясь дать определение, что именно сейчас между нами произошло. — Раньше я думал, что парни могут лишь… ну, то, что ты делал рукой с моим… — замолкаю, стесняясь сказать вслух, надеясь, что он и так всё поймёт.              — Подрочить друг другу? — удивлённо переспрашивает. — Ты же вроде бы по мальчикам, я это понял ещё тогда, в таверне. Ты так смотрел на меня, что, не будь тогда всей этой истории с сектантами, я бы точно зажал тебя где-нибудь в тёмном углу. Как ты можешь настолько не разбираться в этом вопросе?              Значит, он и правда сразу про меня всё понял. А почему тогда подкалывал всё время? Потому что сам такой же и таким образом прощупывал почву? Ну, судя по тому, что сейчас случилось, видимо, я угадал.              — Мужеложство – это грех, — тихо объясняю. — За подобное наказывают куда серьёзнее, чем за связь с женщиной.              На моей памяти был всего один такой случай, и то его причиной являлся сам я.              Не хочется об этом думать, но воспоминания уже сами лезут в голову.              Мы с Астеном стали лучшими друзьями чуть ли не с самого первого дня, как познакомились.              Его приставили ко мне, когда я только приехал и был очень напуган и замкнут. Он тогда проводил всё время в моей комнате и даже ночевал со мной в одной постели. Понятное дело, что когда я немного пообвык, он снова вернулся к себе, но неизменно приходил ко мне каждый раз, как я из-за чего-то грустил или же болел.              Он стал самым близким человеком в моей жизни, и когда мы немного подросли, то к обычной привязанности добавилось что-то ещё.              Часами мог смотреть на его задумчивое лицо, когда он читал. Или же приходил в трепет от простой улыбки, направленной в мою сторону. А когда он оставался ночевать в моей комнате, то я подолгу не мог заснуть, съедаемый разными странными желаниями. Мне хотелось прикоснуться к нему, обнять, дотронуться до его губ.              И однажды я не выдержал и сделал это. Он тогда уже спал, и я решил просто попробовать. Узнать, что случится, если мои губы коснутся его. Я закрыл глаза и прижался к нему. Мне тут же вскружило голову, и я понял, что Астен проснулся, только когда почувствовал, что он отвечает на поцелуй. Это было чудесно, но уже через мгновение друг оттолкнул меня и сломя голову выбежал из комнаты.              Почти неделю он избегал меня. Было так непривычно видеть, как всегда весёлый и неугомонный парень неловко отводит глаза в сторону каждый раз, как мы с ним встречаемся.              Все тогда решили, что мы поссорились, и вечно пытались выяснить то у меня, то у него, что между нами произошло.              Я места себе не находил. Корил за то, что минутной слабостью разрушил нашу дружбу. Перебирал в голове слова, стараясь найти те, которые могли бы заставить его меня простить. А потом в одну из ночей он сам ко мне пришёл. Я уже спал, и, услышав скрип открывающейся двери, замер, не решаясь открыть глаза.              Пытался успокоить себя, убеждая, что это не он. Что, возможно, это зашёл в мою комнату наставник, желая убедиться, что я уже сплю, или кто-то из слуг что-то забыл у меня. А может, это и вправду пришёл Астен, но только затем, чтобы сказать, как сильно он меня презирает и не хочет больше общаться.              Но потом матрас с левой стороны прогнулся, и я почувствовал, как его горячее хрупкое тело забралось ко мне под одеяло. А следом – лёгкое прикосновение к моим губам.              Мы целовались почти всю ночь, заснув только под самое утро. А потом ещё одну ночь, и ещё одну, и ещё…              Всё оборвалось через две недели, когда в нашу комнату ворвался разгневанный наставник. Он выкинул Астена из моей постели, громко крича о нашей неправильности, о том, что мужеложство – тяжкий грех, и что за подобное нам нет места в святых стенах.              Оказалось, что он заметил на шее Астена небольшое округлое покраснение и поначалу заподозрил того в греховной связи с одной из служанок. Такое уже случалось ранее с другими послушниками, хоть и очень редко.              Наставник решил проследить за ним и узнать, какая из девиц сбила его с истинного пути. Когда же он понял, что единственным, с кем он общался, был я – то пришёл в дикий ужас.              Я поначалу решил, что нас замкнут в разных кельях на год и заставят молиться, очищая от греха тела и разум, как делали это ранее с теми, кто был уличён в подобных связях с девушками. Вот только оказалось, что Астена просто выгнали из храма, всыпав в придачу с два десятка розг.              Меня же не наказали вовсе. Во всяком случае официально.              О нашем прегрешении никому не рассказали из обычных послушников. Даже не стали объяснять, за что же Астена выгнали.              И это понятно, что бы они сказали? Что его выгнали за содомию? Возник бы резонный вопрос – с кем. Рассказать, что их новое воплощение великого божества оказалось мужеложцем? Это бы подняло такой шум, что пошатнуло бы даже устоявшиеся за тысячелетие закостенелые порядки.              Мне было сказано молчать о случившемся и даже не упоминать больше Астена, что я неукоснительно и делал.              Вздыхаю, понимая, что если бы Каэль знал всё это раньше, то, возможно, понял бы, почему для меня это не так просто, как для него. Видимо, он не сталкивался с таким осуждением, как я, по поводу того, к кому его тянет.              — Я как-то не подумал об этом, — неловко чешет голову наёмник. — Решил, что раз у тебя что-то вроде отпуска от занудной храмовой жизни, то можно дать тебе попробовать что-то, чего не будет в стенах монастыря, — пожимает плечами, всё ещё избегая моего прямого взгляда. — Тем более ты и сам этого хотел, я ведь видел, — косится на меня вопросительно, будто ожидая, что я начну отрицать это. Или, еще хуже, – накинусь с кулаками, обвиняя его в изнасиловании.              Но нет. Он действительно прав. Я сам этого хотел и мог в любой момент всё прекратить. Если бы мне действительно тогда хватило сил ему отказать, я уверен, что он бы остановился.              Ещё бы несколько дней назад думал бы иначе. Считал бы, что у него нет никаких моральных устоев. Всё равно – дожидаться ли разрешения или брать силой. Вот только сейчас смотрю ему в глаза и понимаю, что это не так. Вспоминаю, как он себя вёл и что, даже будучи ужасно возбуждённым, он спрашивал меня.              Кто виноват, что я настолько сошёл с ума от похоти, что и вовсе перестал тогда думать? Наверное, я сам.              Вот только на душе всё равно как-то гадко. Он не виноват, что я не так понял его действия и придал им иной смысл. Но что я могу поделать с этой зияющей пустотой, что образовалась внутри меня теперь вместо моего сердца?              — Не волнуйся, я не влюбился в тебя до беспамятства от того, что это случилось. Мы ничего друг другу не должны.              Каэль недоверчиво смотрит, пытаясь понять, вру я или нет.              Хотел бы я и сам это знать, но, к сожалению, и сам не знаю, сколько в моих словах правды.              — Ты действительно неплохой парень, просто я не хочу снова к кому-то привязываться, — говорит чуть тише и более устало. — Это не для меня. Не с моим характером или работой.              Ну что ж, по крайней мере, он откровенен. Было бы куда хуже, если бы он притворялся, что тоже ко мне что-то испытывает, а так я могу задушить свои чувства в зародыше. Просто не дать развиться им в то, что никак не может иметь право на жизнь.       

***

      — Помочь тебе одеться? — спрашивает через какое-то время, когда я смыл с себя выступивший за время нашей с ним близости пот и сперму.              Сначала он хотел мне помочь и с этим, но я отшатнулся, понимая, что теперь его прикосновения приобрели для меня совсем другой смысл.              Не хочу стоять и вспоминать, как он только недавно так же мыл меня, а потом…              Это больно и унизительно. Вдвойне – потому что мне и правда понравилось, и какая-то часть меня шепчет где-то изнутри: закрыть на всё глаза и насладиться руками и телом сильного наёмника снова.              — Спасибо, но я сам справлюсь.              Каэль задумчиво окидывает меня взглядом, но всё же решает оставить одного. По-видимому, просто хочет дать время, всё обдумать.              Вожусь с дурацкими тряпками, пытаясь понять, как бы надеть принесённую мне кофту. Хоть залазь в неё полностью и ходи как дурак со спрятанными за пазухой руками. А ещё и эти мокрые, намотанные на руки тряпки… Они потяжелели от воды и теперь прилипают к коже ещё более раздражающе.              Решаю накинуть кофту на плечи и завязать рукава на шее в подобие плаща, благо, они широкие и хоть немного прикрывают живот спереди. Хотя всё равно как-то стыдно ходить в таком виде на людях.              Выхожу из бани, озираясь по сторонам, и вижу несущую большой тазик девчушку, что обещала нам постирать и залатать одежду.              Сначала думаю спрятаться, дабы не смущать её своим странным внешним видом, но потом понимаю, что мне надо что-то придумать, что сделать с этими мокрыми тряпками на руках. С ними я точно спать не смогу, они же мне всю кровать намочат.              — Девочка! Прости, пожалуйста. А где бы я мог просушить одежду? — показываю их, подняв руки вверх, при этом стараясь как можно лучше прикрыться, а то вдруг она меня ещё за извращенца примет. Хорошо хоть штаны на месте.              Она останавливается и сначала недоверчиво смотрит на меня. Ну точно, решила, что я либо какой-то насильник, либо просто дурачок.              Показываю кандалы, давая понять, почему я не могу избавиться от своей одежды, и она наконец-то осознаёт всю глубину моей проблемы.              — Эта… Они-то так быстро не просохнут, — качает головой, рубя на корню всю мою задумку. — Тряпица-то плотная. Вы, господин, всю ночь на это потратите.              Вздыхаю, понимая, что, видимо, придётся мучаться, пытаясь хоть как-то заснуть с мокрой одеждой под боком.              Девчушка подходит поближе, осматривает тряпку и держащие её кандалы, а потом сама предлагает:              — Господин, хотите, я их по шву распорю? Потом постираю и обратно всё сошью. Я хорошо умею. Вы даже не заметите разницы.              Да какая там разница… После всего, что стало с этой одеждой, её бы по-хорошему выкинуть и не мучаться уже.              Жалко, конечно, расставаться с монашескими одеяниями. Как-никак, это единственное, что у меня осталось на память о храме. Да и качество у них совершенно другого уровня. Ткань лёгкая и при этом очень прочная – удерживает тепло зимой, а летом холод. Обычная одежда, что сейчас на мне, и близко рядом не стояла.              — Если тебе не сложно будет… — виновато улыбаюсь. — У меня с собой денег нет, но я попрошу того мужчину, что пришёл вместе со мной, и он завтра даст тебе ещё.              — Ну что вы. Тот господин и так дал мне больше, чем следует, — девчушка отмахивается, но по лицу заметно, что делает это только из приличия. На самом деле её глаза тут же загорелись, как только я упомянул о деньгах.              Понимаю, что они ей нужны. Она и вправду вся какая-то ужасно истощавшая и усталая. Под глазами синяки, на лице впалые щёки. Совсем ещё ребёнок, а взгляд уже взрослый, измученный жизнью. Не такой, как у нормальных детей, о которых кто-то заботится.              — Ну что ты. Он заплатил столько, потому что посчитал, что твоя работа должна стоить дороже. И за это тоже отдельно заплатит. Как тебя зовут?              — Тилли, — тут же повеселев, представляется мне. — Я только сбегаю за инструментами и сразу вернусь. Подождите меня тут, — указывает рукой на деревянную скамейку возле бани, а сама быстро убегает куда-то в основное помещение.              Возвращается и вправду быстро. Видимо, мчала со всех ног, боясь, что я устану её ждать и сам передумаю пользоваться её помощью.              Садится рядом со мной и приступает за дело. Аккуратно подцепляет стежки шилом, тут же разрезая их небольшими, слегка начавшими ржаветь ножничками.              Наверное, такими инструментами у неё вряд ли получится потом нормально починить мою одежду. Ну, главное, что я хотя бы сейчас от неё освобожусь и не буду всю ночь мучаться, а завтра уже сам что-то придумаю.              Может, удастся уговорить Каэля купить мне что-то. Он ведь не такой плохой, как мне показалось в начале. Конечно, есть некоторые моменты, в которых мы с ним не совсем сходимся… Например, он не считает чем-то зазорным обкрадывать трупы, или же брать деньги за убийство других людей, или вообще втираться в чьё-то доверие и вести его в ловушку… или заниматься сексом с другим парнем просто потому, что вы оба голые и вроде бы не против…              А нет, различий между нами дофига.              Но есть же в нём и хорошие стороны. Вот, например, он не пожалел денег для этой девчушки. Увидел, что ей они нужны, и просто дал больше, чем она попросила.              — Тилли, а ты давно здесь работаешь? — решаю её расспросить как-то незаметно и узнать, был ли наёмник прав на её счёт.              Если окажется, что всё так плохо, то, может, стоит попросить Каэля оставить ей ещё побольше.              — Три года уже, — произносит, не отрываясь от работы, сделав серьёзное лицо и став от этого ещё взрослее.              — Ого, это большой срок.              Девочка горделиво качает головой, явно воспринимая мои слова как комплимент.              — Я и до этого подрабатывала. Помогала маме шить. Она раньше местной швеёй была и давала мне несложные заказы, когда сама не успевала.              Так вот где она этому научилась. И правда работает ловко и быстро. Сразу видно, что с самого детства к этому приучена.              — А сейчас мама где работает? — подвожу её плавно к тому, что действительно меня интересует.              — Нигде. Она кашляницей болеет уже как три года. Поначалу ещё немного двигалась, а теперь вообще с кровати не встаёт.              Кашляница? Впервые слышу о подобной болезни, хотя я в своё время прочёл все девять томов лекарских сборников.              Может, что-то новое, что ещё не успели там записать.              Девочка резко дёргается и поднимает на меня испуганные глаза.              — Вы не подумайте, я здоровая. Знахарка сказала, что кашляницей нельзя заразиться, её только мавки наводят. Как увидят красивую девушку с длинной густой косой – так завидовать начинают и сразу же порчу наводят, — встряхивает своими короткими, криво обрезанными волосами. — Я поэтому их и обстригаю теперь, чтобы мне мавки не позавидовали. Раньше-то у меня была коса до пояса, прям как у мамы.              Мавки наводят порчу? Да ещё и из зависти. Звучит очень странно. Я, конечно, не особо в этом разбираюсь, но, кажется, что эта знахарка и сама не знает, что говорит. Или же знает и просто лапши навешала бедному ребёнку.              — Тилли, а как именно выглядит кашляница? Я просто никогда не слышал о подобном и хотел бы знать. Вдруг меня тоже мавки проклянут.              Девочка звонко смеётся, и на мгновение её измученное лицо становится даже милым.              — Ну что вы, господин. Мавки только девушек проклинают, а красивых мужчин в лес к себе заманивают, дабы там с ними поблудить.              Удивлённо расширяю глаза. Это кто додумался наплести ребёнку подобную пошлятину? Неужто та самая знахарка?              — А-а-а, понятно, — неловко протягиваю. — И всё же расскажи про кашляницу. Вдруг какая-нибудь красивая девушка с длинной косой заболеет, а я даже не пойму, в чём причина.              — Ваша невеста? — заговорщически стреляет в меня глазками.              Я от неожиданности чуть не давлюсь собственной слюной. Ну да, наверное, для маленькой девочки это должно быть логично, что если я спрашиваю, то беспокоюсь о невесте, которая, конечно же, у меня есть.              Вдвойне странно представлять что-то подобное, особенно после того, как мы только полчаса назад занимались сексом с Каэлем. Ужас-то какой.              — Ну да… Невеста… Моя… — чеканю как-то странно. Язык даже не поворачивается произнести всё это в одном предложении. — Так назовёшь симптомы?              — Симптомы? — переспрашивает, не понимая.              Бью себя мысленно по лбу. Она же деревенская. У них тут даже лекаря нормального нет, только эта знахарка-шарлатанка. Откуда ей знать такие слова?              — Я имел в виду, как отличить кашляницу от чего-то другого. Что у твоей мамы? Сыпь, жар, тошнота?              — Волдыри белые по всему лицу, трясучка временами бывает. Не очень часто. Раз в пару дней. А ещё говорить нормально не может. В горле тоже волдыри, только не белые, а красные.              — А почему тогда кашленицей называется? — непонимающе поднимаю брови.              — Так поначалу только кашель и был. А через пару месяцев уже и всё остальное появилось, — смотрит на меня осуждающе, будто думая: «такой большой, а такие глупые вопросы задаёшь».              Этого описания, конечно, мало, но по всему выходит, что эта загадочная кашленица больше всего напоминает белую лихорадку. Ужасная дрянь, которую можно подцепить, съев испорченное мясо, заражённое особым видом паразита.              Хорошая новость в том, что эта знахарка и правда хоть в чём-то оказалась права – эта болезнь не заразна. Плохая – если вовремя не обнаружить паразитов и не вывести их из человека, то они отложат в теле яйца, и тогда уже ничто не поможет. Человек будет медленно умирать, что бы кто ни делал.              Смотрю на бедняжку, которая даже не понимает, что если бы в их поселении был бы нормальный лекарь, а не эта шарлатанка, то, возможно, с её мамой всё бы было в порядке. Но прошло три года. Три года мучений, на которые та женщина обрекла всю семью.              — А что твой папа говорит о болезни мамы?              Надеюсь, хоть он, если что, сможет позаботиться о бедном ребёнке в случае чего.              — А-а-а, так он спился, — махает равнодушно рукой. — Ещё пять лет назад напился и уснул на морозе. Мы с мамой и не сразу заметили, как он пропал, — говорит так буднично, словно это абсолютно нормально.              Видимо, Каэль и вправду оказался прав – это привычное дело в деревнях.              Девочка спокойно продолжает вспарывать швы, абсолютно не расстроившись ни разговорами о маминой болезни, ни упоминанием смерти отца. Похоже, это куда больше задело меня, чем её, но всё же делаю заметку в памяти, завтра попросить Каэля оставить ей побольше денег.              Она уже закончила с одеждой и начала аккуратно вытаскивать её из-под кандалов.              Только серебро касается кожи, как я тут же подпрыгиваю и взвизгиваю. Совсем забыл об этом. На глазах тут же выступают слёзы. Начинаю дышать чаще, пытаясь хоть как-то себя контролировать.              — У тебя есть что-то, подложить под кандалы? — говорю сквозь стиснутые зубы, пытаясь так сильно не пугать Тилли.              Шокированная девочка смотрит на меня, хлопая глазами, переводя их то на мои трясущиеся руки, то на перекошенное от боли лицо.              — Пожалуйста! — говорю чуть более громко, чем нужно, но если она так и продолжит просто сидеть и смотреть на меня, то скоро я перейду на крик.              Она кивает быстро и достаёт из кармана на фартуке несколько небольших полотенец. Просовывает сквозь щели между моей кожей и серебром. Сразу становится легче. Кожа повреждена, конечно, и ноет, но скоро заживёт, и всё станет нормально.              — Спасибо большое, Тилли, — благодарно улыбаюсь испуганному ребёнку и понимаю, что нужно найти оправдание. — Это волшебный металл, заговорённый на то, чтобы мучить тех, кто его носит. Что-то вроде наказания.              — А-а-а. Ну да. Я о чём-то таком слышала. — Понимающе кивает, начиная собирать свои вещи. — Не волнуйтесь, господин, я к завтрашнему утру всё починю. — Показывает на мокрые тряпки в своих руках и, поклонившись, уходит в сторону небольшой деревянной пристройки.              Милая девочка, жаль, что с её семьёй случилось такое. Интересно, и сколько ещё таких детей, которые страдают так же, как и она?              Вспомнилась сразу история Каэля. Он ведь тоже один из таких детей. Так вот в кого они потом вырастают. В несчастливых взрослых, не способных кому-либо нормально открыться и довериться. Злые на весь мир и ждущие от него подвоха.              Когда я узнал о его предательстве, то решил, что вся его история была только выдумкой, но теперь отчего-то мне так не кажется. Он ведь действительно мог открыться передо мной, решив, что вскоре я окажусь в руках у сектантов. Да и то, как он это тогда рассказывал, как при этом выглядел. А теперь ещё и эта внезапная жалость к Тилли. Думаю, всё же он тогда сказал мне правду.       

***

      Нахожу Каэля за небольшим столиком в главном зале постоялого двора. Перед ним пустая тарелка, на которой лежит одинокая кость. Предполагаю, что от куриной ноги, ведь на соседней находится именно она – рядом с горсткой тушёных овощей и запечённой картошкой. Выглядит аппетитно, но, по всей видимости, за то время, что пища находилась в тарелке, она уже совсем остыла.              — Ты долго как-то. Еда уже холодная, — подтверждает моё предположение наёмник, кивая на вторую тарелку, которую, по всей видимости, он заказал именно мне. — Если хочешь, попроси, чтобы тебе подогрели.              — Не надо, я и так съем, — качаю головой, устраиваясь напротив.              Пробую. Сносно, но думаю, в тёплом виде всё же было бы намного вкуснее. Вот только не хочется как-то сейчас делать лишних телодвижений и затягивать время ожидания Каэля. Он же ведь, как я понимаю, всё это время просто ждал меня.              Хотя, судя по выпитым кружкам, не сказать, что он прям-таки сильно скучал в одиночестве. Но всё равно выглядит почему-то скованно. И это как-то вообще не привычно.              — Так всё нормально? — то ли мне кажется, то ли в голосе чувствуется беспокойство.              Неужели он правда думает, что я был там так долго, потому что чересчур сильно расстроился из-за произошедшего?              Теперь понимаю, что всё же он не просто так такой сейчас напряжённый. Не удивлюсь, если окажется, что он сам всё это время сидел и анализировал произошедшее. Вот уж не подумал бы раньше, что его будет волновать – задел он мои чувства или нет. Он же вроде как весь такой плохиш, которому плевать на всех. А тут один спонтанный секс – и он смотрит на меня так, словно боится, что я вот-вот разрыдаюсь.              — Да. Я попросил Тилли помочь мне снять мокрую одежду с кандалов, — говорю, дабы он не надумывал себе лишнего.              Да, мне обидно, но я всё же не нежная незабудка, чтобы теперь убиваться из-за того, что лишился невинности не по любви, а просто потому, что нам двоим что-то стукнуло в голову.              — Это та девочка, которая должна привести в порядок нашу одежду, — поясняю, уловив его непонимающий взгляд. — Я сказал, что ты ей за это ещё добавишь.              Вижу, что мои слова его расслабили. Видимо, он и правда сидел тут и думал, что опорочил мою честь и теперь я заставлю нести его за это ответственность. Интересно, чего же он так испугался? Того, что я расскажу об этом в храме и ему ничего не заплатят за мою доставку? Или того, что потребую выйти замуж за меня? Или жениться? Даже не знаю, как в данном случае было бы правильно.              Думаю, никак. Ведь в нашей стране такого бы не допустили. Даже для меня бы не сделали исключения.              Особенно для меня.              — Вот мелкая чертовка. Это ведь тоже была часть той одежды, за которую я уже заплатил, а она ещё хочет, — хмыкает, отпивая из кружки. Судя по стоящим рядом уже пустым – четвёртой.              Он как-то много пьёт… А что, если у него с этим какие-то проблемы? Хотя на вид он вполне трезв. Может, взгляд слегка затуманенный и движения немного заторможенные, но вполне возможно, что всему виной усталость, а не выпитый алкоголь.              — Не она. Я сам настоял. У неё больная мать, а отец мёртв.              Решаю промолчать о том, по какой причине он погиб. Не хочу давать ему ещё один повод думать плохо о людях.              — Знаю, что не имел права обещать ей твои деньги, но…              — Ладно, — отмахивается, как будто ему лень об этом спорить. — Если пообещал, то дам. Только в следующий раз сначала спрашивай, у меня их не так-то и много.              С сомнением смотрю на него. Он ведь обчистил сектантов. Неужели просто прибедняется?              Активно киваю, заверяя, что больше подобного не повторится. Хотя… по сути, я ведь тоже, наверное, имею право на те деньги, что он забрал.              — Скажи ещё вот что. Эта твоя Тилли видела, как ты реагируешь на серебро? — кивает на мои наручники, сразу сообразив, почему под ними тряпки.              — Да, это она помогла их намотать, — понимаю, что его так взволновало, и решаю сразу успокоить. — Я сказал ей, что это проклятый металл, который специально создан, чтобы мучать тех, кто его носит на себе. Она поверила сразу.              — Ты уверен? — недоверчиво глядит мне в глаза, поочерёдно всматриваясь то в левый, то в правый, словно пытается понять – правда это или нет…              — Да. Она хороший ребёнок. Не думаю, что у нас будут какие-либо проблемы.              Он цокает языком, но больше ничего не говорит, просто допивает до дна свою последнюю кружку. Вижу, что уже ищет взглядом служанку для нового заказа, вот только мне, в отличие от него, очень не хочется, чтобы он напивался, тем более что его раны ещё не до конца зажили, и алкоголь точно сейчас будет лишним.              — Я наелся. Может, уже пойдём?              Каэль с подозрением оглядывает мою полупустую тарелку, но решает промолчать. Не упоминает того, что мы и так не особо-то хорошо питались в последние дни, дабы так вот разбрасываться едой и даже не укоряет, что он за неё заплатил, а я этого не оценил.              Просто встаёт и ведёт меня в нашу комнату.              Нашу!              Одно только это уже отдаётся внутри, где-то в области живота, но когда захожу в комнату и вижу всего одну кровать… Вполне просторную для одного, но для двоих… Тем более если один из них широкоплечий наёмник почти под два метра ростом…              Вообще не знаю, как на ней можно будет держать дистанцию.              А она нам нужна.              Очень нужна.              — Здесь всего одна узкая кровать, — решаю уточнить и понять, что он думает по этому поводу.              — Не такая уж она и узкая. Да, придётся потесниться, но поверь, это ещё нормально. Нам вообще порой с… — обрывает себя на полуслове, покосившись на меня, и машет рукой. — Ладно, какая разница. Если тебе будет некомфортно, то я могу поспать и на полу.              Опять он упоминает свою бывшую. С кем же ещё, как не с ней, ему приходилось спать на подобных кроватях? Начинаю беситься от того, как часто он о ней вспоминает. Я её даже ни разу не видел, но уже ненавижу. Понимаю, что глупо ревновать того, кого почти не знаешь и с кем был близок всего один раз, да и то без каких-либо обязательств, но всё равно ничего не могу с собой поделать.              — Нет. Ничего страшного. Думаю, мы здесь поместимся вдвоём, — ложусь на кровать и отворачиваюсь к стенке.              Каэль размещается рядом, и хоть он меня совсем не касается, я не могу не чувствовать жар, исходящий от его тела.              «Какой же ты придурок, Элиан. Просто расслабься и спи. Прекрати думать о нём. Вы же уже всё выяснили. Ему не нужны отношения, да и тебе тоже. Ты должен прибыть в храм в Кайлоре и продолжить выполнять свои прямые обязанности», — пытаюсь себя успокоить, приводя логичные доводы.              Вот только точащему мою душу червю абсолютно плевать на логику и на то, что я вообще, по-хорошему, не должен думать о подобных вещах. Не думать, не делать, не ощущать.              Но я хочу! Хочу снова почувствовать его тело. Прикоснуться к нему и, может, наконец узнать, какой вкус у его губ.              Разворачиваюсь, начиная всматриваться в спокойное, спящее лицо Каэля.              — Если ты злишься и задумываешься, как бы задушить меня во сне подушкой, то лучше не надо, — шепчет сонно, продолжая лежать с закрытыми глазами.              Почувствовал, как я на него пялюсь, и проснулся? Или же тоже не мог всё это время заснуть и просто притворялся?              — Так человека не задушить. Лучше взять нож и действовать наверняка, — показывает пальцем, не глядя, куда-то в сторону своих брошенных вещей. — Бери тот, что поменьше – он острее, будет хоть не так больно.              Фыркаю от его глупой шутки. Дурацкая шутка. Дурацкий Каэль. Дурацкий я, потому что всё это время неотрывно смотрю на его губы.              — Я не злюсь и душить тебя не собираюсь. Просто… — прикусываю губу, думая, стоит ли говорить. — Ты тогда сказал, что если мне понравится, то мы сможем повторить…              — Мы же уже обсудили, что я не ищу никаких чувств. Просто секс, — приоткрывает один глаз, косясь на меня. — А тебе, по всей видимости, такое не подходит.              Скорее всего, он прав. Знаю, что не смогу просто с ним спать и ничего к нему не чувствовать. Да я уже что-то начал испытывать и кажется даже раньше, чем мы с ним переспали. Именно поэтому и переспали, ведь иначе бы я просто не стал этого делать. Наверно. Во всяком случае, хочу в это верить.              — Нет, — мотаю головой из стороны в сторону. — Я всё обдумал, и ты прав. Через пару месяцев, может, чуть больше, я вернусь обратно к храмовой жизни. И к своим обетам и запретам. У меня больше не будет шанса пожить для себя и… — не знаю, что сказать дальше. В голове так много мыслей. — Я просто хочу насладиться свободой, пока могу.              Он приподнимается на локтях и окидывает меня изучающим взглядом.              — Ты в этом уверен? — спрашивает, хоть и сам уже знает ответ – и тот, который я ему скажу, и тот правдивый, который я не озвучу.              Киваю головой, и он протягивает ко мне руку. Дотрагивается лишь самыми подушечками пальцев, ведя по скуле вниз, цепляя за подбородок, и медленно тянет меня к себе.              Вижу по глазам, что он тоже этого хочет. И что тоже не уверен, хорошая ли это идея.              Касается моих губ – сначала еле-еле, дотрагиваясь своими, будто даёт последний шанс отстраниться и вернуть всё вспять. Но нет, я не отступлюсь. Не сейчас, когда он так близко. Не когда всё в груди замирает, и руки начинают нервно дрожать, уже желая к нему прикоснуться.              Открывает свой рот и проводит по моим губам языком, пробуя их на вкус. Подаюсь к нему ближе, лизнув его в ответ, а затем вбираю губу, слегка прикусывая. Каэль довольно хмыкает, понимая, что в этот раз не вся инициатива будет на нём и наконец-то начинает целовать нормально. Более страстно. Вжимается, начиная водить руками по моей спине и плечам.              Он именно такой, как я себе и нафантазировал. Наш первый поцелуй. Дикий. Жгучий. Сводящий с ума.              Жаль вот только, что мы перепутали последовательность и сначала занялись сексом, но теперь будет шанс всё исправить и сделать всё так, как положено.              В голове лишь звенящая пустота.              «Правильно. Не думай ни о чём. Наслаждайся тем, что тебе дают!»