5. На грани
20 марта 2025 г., 17:29
Не знаю, сколько уже прошло. Может, всего пару часов, а может, сутки. Время застыло на месте. Растянулось тонкой нитью, натянутой в напряжении, готовой вот-вот не выдержать и лопнуть. Ощущаю его в каждом звуке хрустящей каменной крошки под скользким извивающимся хвостом чудовища, в каждом хищном взгляде, направленном на нас, в каждой капельке пота, стекающей по моему лбу.
Каэль матерится тихо, пытаясь вскрыть замок на кандалах, хотя уже и так понятно, что ничего не получится, но этот упёртый болван не хочет признавать очевидное. Оно и понятно, ведь других идей, как нам выбраться, нет ни у него, ни у меня.
Может, усыпить её бдительность? Но как это сделать, если она глаз с нас не сводит, анализирует каждое действие, слушает каждую редкую фразу, которыми мы иногда перекидываемся.
Ходит кругами вокруг нашей клетки, то вновь принимая облик прекрасной девушки, обольщая и соблазняя, обещая подарить райское наслаждение, вознести на вершины блаженства, показать вкус настоящей любви, то переходит на угрозы, вновь принимая свой истинный облик. Клянётся выпотрошить, переломать все кости, содрать кожу заживо и устроить настолько невыносимые пытки, что то, что она сделала с Норином, покажется нам лёгкой забавой.
Ходит и ходит. Беспрестанно уговаривая и угрожая. Угрожая и уговаривая. Хотя уже очевидно, что это бесполезно, но она всё продолжает и продолжает. Будто ждёт, когда кто-то из нас не выдержит этого круга повторений и сам решит прекратить мучения.
Не знаю, сколько мы так продержимся, но этого монстра точно не пересидеть. У неё здесь всё, чтобы взять нас измором: много еды и времени – сколько угодно. Пещера – её территория, и я сомневаюсь, что сюда заявится хищник посильнее. Да и водится ли здесь, в лесу, вообще что-то сильнее ламии? Дождаться, пока она уснёт, и попытаться выскользнуть? Бессмысленно. Это просто не сработает, ведь она может обходиться без сна неделями. Дольше, чем мы продержимся без воды и пищи.
От стресса и усталости потихоньку начинаю терять связь с реальностью. В голове то и дело всплывают фрагменты той моей старой жизни. Лёгкой и беззаботной. Интересно, неужели это и есть тот момент, когда перед смертью вся жизнь проносится перед глазами?
Странно. Я думал, что это должно произойти в последнюю секунду перед гибелью, а у меня тянется уже несколько часов. Всё у меня не как у людей. Хотя с чего быть как у них, если я и сам, строго говоря, не человек.
Ужасно хочется пить. Всё горло пересохло и сковало какой-то непонятной колкой тиной. Пытаюсь проглотить вязкую горькую слюну, но она не утоляет жажду, а делает её ещё сильнее. Голода нет, но не потому, что чувствую себя сытым, а от того, что от вида и запаха валяющихся повсюду тел вперемешку с густым ароматом крови даже одна мысль о еде вызывает сильный рвотный рефлекс.
Удивительно, что я чувствую приторно-сладковатые нотки разложения. Я ведь читал в книгах про ламий: они обычно вводят в тела своих жертв особый яд, чтобы сохранить трупы свежими и питаться ими как можно дольше. Может, именно эта не обладает подобным навыком или же просто забыла это сделать? Или, что более вероятно, это мой мозг играет со мной, сам усиливая все мерзкие запахи в помещении.
Каэлю тоже плохо, но по-другому. Видно, что он измождён и с радостью бы прекратил заниматься этим бессмысленным делом. Но нет. Прекратить – равно сдаться, а значит признать, что мы попали в безвыходное положение. На это он просто не способен.
Неотрывно ковыряет кинжалом замок, злится и тихо бесится от того, что у него ничего не получается, однако всё равно продолжает. Мелкие блестящие капли выступили на его лбу, и тёмные пряди волос тут же прилипли к коже. Разминает уставшие руки, встряхивает пальцы и снова принимается за дело.
От него пахнет потом вперемешку с чистой, ничем не разбавленной агрессией. Каждый неудачный щелчок кандалов сопровождается шипением и тихими проклятиями, которые он шепчет сквозь стиснутые зубы. Замок лишь слегка позвякивает, но остаётся закрытым, подливая масла в его раздражение.
Его нервные, резкие движения продолжают причинять мне боль, когда серебряный металл вплотную касается кожи. Тонкая ткань рукавов не спасает – жжение пробивается сквозь неё, оставляя следы, хоть и ненадолго.
Поначалу дёргался от боли, инстинктивно пытаясь избежать прикосновений, но это только сильнее злило Каэля. В конце концов, устав выслушивать его бесконечные претензии о том, что, если бы я не мешал, он давно бы уже закончил, просто привыкаю. Перестаю реагировать на дискомфорт, лишь время от времени морщу лоб в особенно болезненные моменты.
Очередная попытка хищницы соблазнить наёмника оборачивается для неё лишь презрительной издёвкой. Он, как всегда, остаётся равнодушным, чем только сильнее злит ламию. В ярости, не зная, куда выплеснуть свою злость, она обрушивает её на единственных, кто оказался поблизости.
Лошади, привязанные и стреноженные, не смогли убежать, когда началась бойня. Они забились вглубь пещеры, надеясь, что в темноте монстр их не заметит. Вот только их заметили.
Бедные животные мечутся, громко ржут, их движения полны панического понимания, что теперь настал и их черёд. Громкий хруст ломающихся костей раздаётся в пещере, а густой металлический запах крови становится ещё сильнее. Тёплая, ещё не успевшая засохнуть, она стекает на камни, наполняя воздух липким ужасом.
Изо всех сил стараюсь не смотреть в их сторону. Пытаюсь сосредоточиться на себе и отгородиться от предсмертного ржания несчастных существ.
Но это сложно. Ужасно сложно.
Невольно провожу параллели между звуками, что сейчас слышу, и теми, что издавал Норин в свои последние секунды жизни. Они разные, но что-то общее в них есть. Страх? Отчаяние? Боль? Скорее всё сразу. Смешивается всё вместе, трансформируясь во что-то новое. То, что доступно лишь тем, кто оказался на самой грани и вот-вот сорвётся в бездну тёмного мрачного небытия.
Ламия раздирает их тела на части с первобытной яростью, словно пытаясь выплеснуть накопившуюся за всё время злобу и успокаивается только тогда, когда в пещере не остаётся ни единого живого существа, кроме нас троих.
— И какой был в этом смысл? Ты ведь даже их не съешь потом, — спрашивает спокойно наёмник, бросая в её сторону быстрый незаинтересованный взгляд.
Он явно привычней меня к подобным сценам. Видимо не в первой оказывается на грани жизни и смерти. Возможно, не раз попадал в похожие ситуации. Да и сам причиной гибели других тоже становился часто. Тяжело отрицать тот факт, что передо мной сидит человек, которому платят в основном за чужие жизни.
— Ламии питаются лишь человечиной, — осуждающе качает головой. Видимо животных ему более жалко, чем людей. — Могла бы и отпустить бедную скотину на волю.
— Зачем? — Хищница с интересом склоняет голову набок, слизывая пару капель крови со своих пальцев.
Морщится тут же. Видать и вправду животная кровь ей не по вкусу. Человеческую она вылизывала с куда большим удовольствием. И мяса уже успела обглодать с одной оторванной руки. Не Норина. Кого-то покрупнее. С большими раскаченными мышцами и выжженными защитными рунами одного из южных народов.
Ну что ж, не защитили. Кто бы сомневался.
— А почему бы и нет? — Пожимает плечами, начиная обходить нашу клетку по новой.
И как у неё только голова не кружится от этого вечного хождения по кругу? Вот у меня уже кружится, только не факт, что от её действий. Скорее от того, что мы заперты с ней тут и не можем придумать решения, как выбраться.
— Я разозлилась и хотела бы размозжить твою красивую головку об вон ту стену… — продолжает обиженно, будто бы и вправду его обвиняя. Тыкает пальцем куда-то нам за спины, словно ожидая, что Каэль и вправду развернётся, посмотреть, какой именно стене выпала такая честь. На меня всё так же ноль внимания. — Но не могу. Так почему бы не выплеснуть свою злость на кого-то другого?
Наёмник лишь хмыкает тихо и, улыбаясь одними уголками губ, произносит себе под нос:
— Забавно, вы хоть и совсем разные твари, но в этом плане так похожи.
Фраза вроде бы сказана в ответ на слова чудовища, но как будто бы адресована не ей. И даже не мне. Брошена так, в пустоту. Словно вообще кому-то другому. Или, может, другой?
Задумавшись, он хватается за моё запястье, выворачивая, как ему более удобно вскрывать замок, абсолютно не заботясь о моём удобстве. Наклоняюсь в бок, стараясь хоть как-то принять более удобную позу, и нечаянно дотрагиваюсь до серебряных прутьев оголённым участком кожи.
— Ай! — дёргаюсь, чувствуя, как на моём теле тут же появляется новый волдырь, расплываясь по телу жгучей болью, пронизывающей насквозь, как горящая лава, выжигающая всё живое на когда-то плодородной почве. Казалось бы, должен уже начать привыкать к этим ощущениям, но вот новое место – и я снова еле сдерживаюсь, чтобы не начать кричать во всё горло.
— Терпи! Ты выжить хочешь или как? — как-то совсем утомлённо кидает мне Каэль.
Ему тоже тяжело. Он тоже устал и измождён. Однако он хотя бы не испытывает той дикой боли, что чувствую я сейчас.
От злости на него и вообще всей этой страшной ситуации, в голове начинают появляться яркие образы, как можно и ему сделать больно. Не сильно. Так, только чтобы понял, каково мне сейчас.
Ловлю себя на том, что всерьёз начинаю раздумывать, как бы выхватить у него из рук этот глупый, бесполезный кинжал и всадить ему в бедро.
Что это? Я ведь совсем не такой. Мне не свойственно желать страданий другим людям. Я просто устал. Очень-очень сильно устал. Мне бы просто хоть немного отдохнуть, и тогда все эти жуткие идеи наконец покинут мою голову.
— Да отстань ты уже от бедного мальчика. Не видишь – он измучился, и ему нужен отдых, — воркует хищница.
Не думаю, что она может прочесть мои мысли. Просто на моём лице и так всё видно, и она прекрасно понимает, что ещё немного – и я сорвусь. Вот только на кого? На неё или же на Каэля. Сам не знаю.
Подходит чуть ближе и жалостливо смотрит в мои глаза. Будто бы мать, которая хочет пожалеть своего бедного сына, упавшего и разбившего коленку во время игры с друзьями.
«Да, да, сука! Видел я уже, чего стоит твоя жалость», — проносится где-то в голове, и я против воли кидаю взгляд на безжизненное тело Норина.
— И так бедненький вынужден сидеть в этой ужасной клетке, в этих отвратительных кандалах, — участливо качает головой, показывая, как сильно ей жаль меня сейчас. — Даже облокотиться нормально не может, — вздыхает, осматривая меня со всех сторон.
И вдруг в её глазах мелькает осознание. Она подходит чуть ближе, рассматривая пол под нами, а я с ужасом понимаю, о чём она сейчас думает. Пол деревянный. Стоит на деревянной телеге. Что ей мешает пролезть снизу и выломать доски? Почему об этом никто не подумал раньше – не понятно, но теперь шанса на спасение нет.
— Каэль… — хриплю так, словно только что выпил кипятка и обжёг всё горло.
Не свожу глаз с ламии, чья хищная улыбка медленно расползается по лицу. Где-то глубоко внутри глупо надеюсь, что пока не разорву зрительный контакт, она не начнёт действовать.
О да. Мы точно сходимся с ней в мыслях. Она лишь ждёт, пока и до этого идиота наконец-то дойдёт, в какой мы с ним беспросветной жопе.
— Отстань! Я почти его открыл, — его уже трясёт от злости, но он упорно продолжает делать вид, что ещё чуть-чуть, и у него точно всё получится.
— Каэль… У нас проблемы, — произношу дрожащим голосом.
— Ещё какие, — мурлычет тварь, ведя когтем по клетке. От этого раздаётся мерзкий, пронзительный звук, который, кажется, проникает прямо в кости, заполняя пещеру зловещим эхом.
Теперь и наёмник чувствует, что что-то изменилось. Он поднимает взгляд, что сначала падает на моё бледное, потерянное лицо, а затем неспешно перемещается на ламию.
Та же чуть ли не сияет от счастья, весело покачиваясь, будто танцуя от предвкушения.
— Пол… — хриплю, едва выдавливая из себя слова. Его взгляд, всё ещё непонимающий, медленно опускается вниз.
Пауза.
И вот оно – изменение. Лицо начинает приобретать первые проблески осознания… и страха.
Хищница захлёбывается диким, истерическим хохотом, наслаждаясь видом перекошенного от ужаса лица наёмника. Её смех, громкий и пронзительный, разрывает тишину пещеры, отзываясь эхом в её холодных стенах и превращая происходящее в настоящий кошмар.
С громким шуршанием ламия падает на пол и скользит под низ клетки, как огромная гадюка, забирающаяся в нору своего несчастного завтрака.
На мгновение все звуки исчезают. Тишина тяжелеет, сжимая воздух вокруг, словно невидимые стены. Слышу лишь громкое, сбивчивое дыхание Каэля, который напряжённо вслушивается в это гнетущее затишье, не сулящее нам ничего хорошего. А ещё – своё сердце. Оно колотится, как дикая птица, что пытается вырваться из грудной клетки и упорхнуть куда-то, где сейчас более безопасно.
Но затем внезапно раздаётся глухой удар где-то под нами.
Ещё один.
И ещё.
Под повозкой что-то движется, заставляя деревянные доски трещать, как будто они готовы разломиться в любую секунду. Телега содрогается, скрипит, раскачивается и ходит ходуном, вот-вот грозя потерять устойчивость и перевернуться прям вместе с нами.
— Готовься, — шипит наёмник, резко вскакивая на ноги и вытаскивая из ножен меч. Бросает в мою сторону короткий взгляд и, нахмурившись, протягивает мне кинжал, которым до этого всё это время безуспешно пытался вскрыть замок. — Держи. И не урони.
Лезвие блестит в слабом свете, отражая его напряжённый взгляд, а холодный металл обжигает пальцы. Сжимаю оружие обеими руками, хотя даже не знаю, как с ним обращаться. Каэль понимает это, вот только выбора у него нет. Как, впрочем, и у меня.
Удары становятся всё сильнее. Когти чудовища с глухим скрежетом разрывают дерево. Кажется, она вот-вот окажется внутри.
Откуда-то из глубины всплывает её обещание: «Я сделаю это медленно. Разорву вас. Даже не надейтесь на быструю смерть, как те везунчики, что пришли с вами».
Наёмник принимает боевую стойку. Его взгляд острый, дыхание тяжёлое… Каждая мышца натянута, как струна. Выглядит, как загнанный зверь, но готовый к последнему прыжку.
Ждёт.
— Надо выбираться! — пробую перекричать громкий стук, раздающийся от ударов монстра. Пытаюсь устоять на ногах и не прислониться к прутьям, но чем сильнее раскачивается повозка, тем тяжелее это сделать.
— Сам знаю! — цедит сквозь зубы и уже тянется, отпереть дверь, но именно в этот момент измученная древесина под нами не выдерживает и с громким треском разламывается. Сквозь щель в полу появляется огромная когтистая рука, покрытая чешуёй. Она тянется в пустоту, шарит вслепую, пытаясь схватить кого-то из нас.
Моё сердце колотится, кажется, ещё сильнее. С тревогой смотрю на наёмника, умоляя взглядом что-то предпринять. Он открывает клетку, уже готовый выскочить наружу, но что-то резко дёргает меня назад. Чешуйчатая рука мёртвой хваткой вцепилась в полы моей одежды.
Вскрикиваю, дёргаясь изо всех сил, но меня держат слишком сильно. Рука тянет вниз, и меня охватывает паника. Видимо, так я и умру.
— Каэль! — кричу, вцепившись в него, как в единственное, что ещё держит меня здесь.
Его лицо искажается напряжением. На мгновение наши взгляды встречаются. Он взвешивает. Оценивает. Бросить? Сбежать, пока меня будут жрать?
Если он оставит меня, то я погибну. Понимаю это чётко. Это, и то, что ему нет смысла держаться за мою жизнь. Кто я ему, чтобы рисковать собой? Просто обуза, ничего больше.
Однако наёмник резко хватает моё запястье и тянет на себя.
— Замри! — приказывает и со всей дури одним движением рубит по руке ламии. С глухим звуком её кисть отлетает в сторону. Дикий вопль боли раздаётся по пещере, и монстр в ярости опрокидывает телегу вместе с клеткой.
Мы переворачиваемся. Падаю, инстинктивно разжимая кинжал, и хватаюсь за прутья, пытаясь удержаться. Металл обжигает мои ладони, разъедая кожу, но я цепляюсь, не отпуская.
Обезумевшая от боли ламия громко шипит, раздирая доски и вырывая их одну за другой в бешеном стремлении пробраться внутрь. Глаза горят ненавистью, и каждый её удар становится всё яростнее. Хватает меня за сапог и тянет с силой, вытаскивая из клетки и волоча по грубому каменистому полу. Боль пронзает всё тело, но я цепляюсь за металл, отчаянно пытаясь сопротивляться. Ухватиться. Бороться за свою жизнь.
С криком бью каблуком ботинка по её обезумевшей морде. Бью снова и снова.
Теперь от её былой красоты не остаётся ничего. Огромная хищная пасть распахивается на пол-лица в попытке цапнуть меня за ногу. Жёлтые змеиные глаза наливаются кровью, и кожа приобретает зловещий землисто-серый оттенок.
Когтистые руки с силой сжимают мою лодыжку, чуть не ломая кость. Ору от боли, почти теряя контроль, но продолжаю бороться.
В этот момент Каэль набрасывается на неё сзади и лезвие с глухим хрустом входит в спину. Ламия выгибается дугой, издавая пронзительный визг. Хватка на моей ноге наконец ослабевает, но хищница тут же разворачивается, взмахивая когтями.
Резкий удар разрывает воздух и рассекает грудь наёмника, оставляя глубокую кровавую рану. Настолько мощный, что металлический наплечник срывается, отлетая куда-то в сторону, а кираса из плотной кожи разрезается когтями так легко, словно это тонкая ткань.
Из стиснутых зубов вырывается стон боли.
Но наёмник не сдаётся. Сжав рукоять меча, снова бросается на неё. Однако длинный хвост чудовища взмывает в воздух, с силой швыряя его в сторону, и он ударяется о стену, тяжело оседая на землю.
Хищница вытягивается во весь рост, и её тело змеёй поднимается на кольцах хвоста. Теперь намного выше, чем была в своей человеческой форме. Её силуэт грозно возвышается над нами, изгибаясь, готовясь к следующей атаке. Жёлтые глаза горят кровожадной яростью, и я понимаю: следующего удара Каэль не переживёт.
Лежит на спине, тяжело дыша, отчаянно шаря рукой по земле в поисках меча. Чудовище нависает над ним, готовое нанести смертельный удар.
Не успеваю ни обдумать свой план, ни найти оружие. Тело действует само. Срываюсь с места и бросаюсь в сторону ламии, пока она стоит ко мне спиной. Действую почти инстинктивно, больше чувствуя, чем понимая действительно, что делаю. Рывок – и я уже повисаю на ней. Закидываю руки ей за голову, с силой вжимая серебряные наручи в её глаза.
Чудовище взрывается оглушающим визгом. От пронзительного звука мне кажется, будто барабанные перепонки сейчас лопнут. Пытается вырваться из моего захвата, извиваясь и изворачиваясь. Меня мотает из стороны в сторону, как тряпичную куклу, но вместо того, чтобы отпустить, я вжимаю металл сильнее в её голову. Кожу ламии словно пожирает пламя: она шкворчит и пузырится, как мясо на раскалённой сковородке, по рукам стекает что-то мокрое и вязкое, а отвратительный запах жжёной плоти наполняет пещеру.
Внезапно она с размаху врезается спиной в стену, стараясь сбить меня. Удар выходит чудовищным. Рёбра сдавливаются, слышу громкий хруст. Боль пронзает тело так, что меня чуть не вырывает из её захвата. Не выдерживаю, руки ослабевают, и тварь с силой сбрасывает меня на землю.
Однако этого хватает. Каэль, которому я выиграл несколько секунд, уже успел поднять массивный двуручный меч, оставленный одним из сектантов. Бросается вперёд, одним точным, прицельным ударом снося ей голову. Она с глухим чваком отлетает в сторону, отскакивая от стены, словно брошенный мяч. Катится по полу, оставляя за собой густой кровавый след. Замершая пасть по-прежнему растянута в хищном оскале, а пустые глаза, полные ненависти, устремлены туда, где лежат тела её же жертв.
Первое мгновение даже не верится, что всё закончилось. Кажется, что что-то обязательно должно произойти. Может, ламия вдруг отрастит новую голову и набросится снова, или, учуяв смерть своей сестры, другие чудовища придут, отомстить за её гибель.
Вот только, к счастью, ламии не живут стаями и новых частей тела не отращивают.
Особенно голов.
Раздаётся победный смех. Громкий, хриплый, полный облегчения. Я бы тоже сейчас рассмеялся, вот только боюсь, меня тогда точно вырвет от боли.
— Чёрт! Малой, а ты оказался не таким слабаком, как я думал, — сипит Каэль, тяжело переводя дыхание. С облегчением отшвыривает тяжёлый меч на землю и опирается ладонями на колени, пытаясь устоять на ногах.
— Да ты тоже ничего, — хриплю, прижимая руки к ноющим рёбрам.
Боль невыносимая, но мысль о том, что моё тело скоро само начнёт исцеляться, немного успокаивает. Неплохой бонус ко всем моим божественным силам – знать, что как бы плохо ни было сейчас, через несколько часов, максимум сутки, от ран не останется и следа.
Вот только Каэль подобной регенерацией не обладает, а выглядит он паршиво. Куча ссадин и синяков изрядно портят его красивое лицо. Даже те, кто утверждает, что шрамы только красят мужчину, вряд ли поспорят с тем, что огромный, налитый кровью синяк на пол-лица, из-за которого правый глаз полностью заплыл, не добавляет ему привлекательности.
Однако главная проблема не в утерянной красоте наёмника. Настоящая беда – это его грудь и правое плечо, по которым когти ламии прошлись особенно глубоко. Крови вытекло столько, что я удивляюсь, как он всё ещё держится на ногах.
И, словно услышав мои мысли, он покачивается, пытаясь выпрямиться. Делает пару неуверенных шагов, стараясь сохранить равновесие. Ноги подгибаются, и он с глухим стуком падает на пол, теряя сознание.
Хотел бы я сказать, что тут же подорвался, подхватил его и не дал удариться головой о жёсткий камень… Но на самом деле я так измучен, что проходит почти целая минута. Целая минута, в течение которой я просто глупо пялюсь на его бессознательное тело. Под ним медленно расплывается кровавая лужа, и только тогда до меня доходит: я должен что-то сделать.
Со стоном поднимаюсь, шатаясь, и мысленно прикидываю, как бы самому не рухнуть рядом с ним.
«Ничего, надо немного потерпеть, Элиан. Скоро всё пройдёт».
Первым делом тянусь к его шее, чтобы проверить пульс, а затем прислушиваюсь к дыханию. Не хочу его смерти, но прекрасно понимаю: если биения сейчас не будет, я не смогу ничем ему помочь, даже приложив к этому все свои силы. Тем более в кандалах, которые полностью блокируют магию.
К счастью, чувствую пульсацию под своими пальцами. Слабую, едва ощутимую, но хотя бы такую.
Однако прерывистое, частое дыхание заставляет меня вновь занервничать. Осматриваю его и замечаю: на посиневших губах появилась кровавая плёнка, а из раны слышен слабый, свистящий звук. Воздух выходит из груди.
Стараясь не терять времени, обыскиваю его подсумок, висящий на бедре. Именно из него Каэль тогда доставал бинты, когда перевязывал мне раны и я надеюсь, что там будет хоть что-то полезное.
Бинго!
Внутри нахожу свёрнутую чистую ткань и пару пузырьков. Лаконичная надпись на бумаге, приклеенной сверху, даёт понять, что зелье ускоряет заживление небольших ранений. Жаль, что нет чего-то посущественней, но и это лучше, чем ничего.
Очень надеюсь, что оно хоть немного ему поможет. Хотя бы пока я не придумаю, что делать дальше.
Стаскиваю с него кирасу и льняную рубашку, уже пропитанную кровью. Быстро смачиваю ткань зельем и с силой прижимаю к ране, стараясь остановить кровотечение. Каэль вздрагивает, его тело напрягается, и из груди вырывается глухой, болезненный стон.
— Ну же, потерпи, пожалуйста. Скоро станет легче, — шепчу успокаивающе. Только непонятно, кого я успокаиваю – его или себя? Он без сознания, однако, может, слышит. А я… я просто не знаю, что ещё сказать.
Теперь остаётся только надеяться, что я всё сделал правильно, и это пусть и немного, но поможет ему продержаться, пока я буду думать, как спасти его.
Раны глубокие, а зелье пригодно лишь для того, чтобы останавливать самые небольшие повреждения и то не сразу. Вещи посущественнее стоят дорого, и их может позволить себе не каждый. Да и понятно, что Каэль не готовился к подобному. Он ведь подписался на всё это спонтанно и изначально действительно думал, что его задание – просто сопровождать храмового служку. А зачем для чего-то такого простого делать запасы мощных зелий?
В голову приходит идея: «Нужно обыскать сумки остальных. Вдруг там найдётся что-то полезное».
В монастыре за подобное меня бы заставили перечитывать мантры очищения духа и совести в течение трёх дней. Вот только теперь храм разрушен, а сектантам вещи уже не пригодятся. А если я смогу найти что-то, что сможет помочь…
Несмотря на всё, что было между нами, и на то, что он мне врал на протяжении всего нашего знакомства, всё равно не хочу, чтобы он умер.
Меня до сих пор трясёт от осознания, что Норин мёртв. Это ужасно, и, хоть я вроде бы смирился, внутри всё равно щемит. А вот мысль о том, что и Каэль меня может покинуть… Оставить одного здесь, в мрачном лесу. В пещере среди кучи трупов. Да просто стать ещё одним в списке, кого я знал и кто погиб. Невыносимо. При одной только мысли об этом всё внутри сжимается. У меня никого больше не осталось. Если умрёт ещё и он… не знаю, что тогда будет. Один я точно не справлюсь.
Подхожу к костру, который, на удивление, всё ещё горит. Вокруг валяются разбросанные трупы мужчин. Некоторые лежат на земле с разорванными горлами, у других же нет нижней челюсти. Многие скручены в неестественных позах, так что сразу понятно – они не могли принять их сами. Большая часть тел цельные, но у некоторых оторваны конечности.
В угол, где лежит успевшее немного отползти тело Норина, стараюсь и вовсе не смотреть. Одна мысль о том, что он там, причиняет мне страшную боль.
Аккуратно переступаю через тела, пробираясь к разбросанным сумкам.
Я уже видел мёртвых. Когда разрушили мой монастырь, останки лежали повсюду, вот только тогда я был в шоке. Большая их часть оказалась погребена под обломками зданий. Кое-где торчали руки, ноги или тела целиком, но я старался не смотреть на припорошённые пылью и грязью окровавленные трупы.
Сейчас всё иначе. Перепрыгивая через разбросанные конечности, я вынужден всматриваться, куда ставлю ногу, дабы случайно не наступить на чей-то труп.
Сердце громко стучит в груди, а по коже бежит ледяной мороз. Даже зная о том, что они были плохими людьми, не могу оставаться равнодушным к этой бойне. Картина вокруг слишком ужасна, чтобы её просто игнорировать.
Добравшись до места, куда были скинуты все вещи, начинаю рыться в сумках, отчаянно надеясь найти что-то полезное.
В первую очередь ищу зелья, но даже простенький талисман укрепления тела и духа был бы сейчас кстати. Всё, что хоть отдалённо связано с исцелением, могло бы помочь.
В арсенале сектантов находится множество амулетов против магии, несколько зелий для подавления воли, мешочек с сонным порошком и даже один свиток бычьей силы. Однако с целебными вещами у них совсем туго.
Вспоминаю, как однажды на нас напали волки. Тогда нескольким мужчинам понадобилась магическая помощь, чтобы залечить раны. Вполне вероятно, и до встречи со мной им приходилось применять лечебную магию. Так что ничего удивительного, что из целебных средств нашлось лишь одно зелье малой регенерации, несколько свитков притупления боли и пять флаконов слабого антидота. От укуса того же парийского паука они бы точно не спасли.
Приходится выкручиваться с тем, что есть.
Нахожу отрубленную голову хищницы и аккуратно нацеживаю немного её яда в пустой флакончик. Хорошо, что бедняга, несколько дней мучившийся от несварения и неспособности переварить лесную дичь, не выбросил его. Затем добавляю в него несколько капель антидота, для подавления яда, оставляя только ферменты, которые помогают ламиям сохранять добычу свежей. В завершение подсыпаю щепотку сонного порошка – перетёртые листья кармуна в его составе должны вступить в реакцию с консервирующими компонентами, делая их менее агрессивными к живому организму.
Полученную смесь осторожно смешиваю с уже имеющимся зельем регенерации, надеясь, что это сделает его чуть сильнее.
— Ну что ж… Либо это тебя исцелит, либо убьёт. Надеюсь, всё же на первое, — глубоко вдыхаю, задерживая дыхание, и вливаю полученное зелье в приоткрытый рот наёмника.
Поначалу ничего не происходит. С одной стороны, это хорошо – он остаётся жив. Вот только я всё же рассчитывал хоть на какое-то улучшение.
Тишина давит, пока я с тревогой наблюдаю за ним.
Наконец, через некоторое время его губы начинают понемногу приобретать нормальный цвет. Свистящие звуки, до этого доносившиеся из его груди, постепенно исчезают, и мое сердце тут же оттаивает от ледяного страха. Кажется, мне удалось.
«Ха. Не был бы я великим божеством, то точно бы стал великим лекарем», — мелькает в голове, и на губах появляется слабая, почти истерическая улыбка.
Радость от исцеления Каэля смешивается с гордостью за то, что я смог создать что-то вполне стоящее. На мгновение мне даже хочется, чтобы мой наставник ожил и увидел своими глазами, что чтение тех самых «глупых алхимических книг», которые он считал неподходящими для божества, всё-таки оказалось не напрасным. Возможно, он даже похвалил бы меня… хотя кто знает.
Решаю пока что не трогать тела, разбросанные по полу, и дождаться рассвета. Только убираю те конечности, которые оказались слишком близко к месту, где недавно стояла клетка, пока её не отбросила разъярённая ламия. Я слишком устал и не успел ещё полностью восстановиться, дабы сейчас обращать внимание на подобное. Возможно, завтра я ужаснусь, как можно было их всех так просто здесь оставить. Но это завтра, а сейчас надо найти где-то последние силы, чтобы мы с наёмником не замерзли этой ночью.
Собираю обломки деревянной телеги, складывая их в кучу для розжига нового костра. Выбираю место чуть в стороне, где ещё осталось немного чистого пространства, не заляпанного жуткой бурой жижей.
Подтащив бессознательное тело поближе к костру, накрываю его плащом. Сейчас ему нужно согреться, особенно после потери такого количества крови.
***
Просыпаюсь от какого-то странного шума. Еле разлепляю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Постепенно всплывают воспоминания вчерашнего дня: бойня в пещере, ламия, кровь, трупы… Эти образы красными вспышками проносятся через сознание, оглушительно швыряя меня в реальный мир. Тут же подскакиваю, чтобы увидеть источник шороха. А вдруг это всё же ещё одна тварь пришла добить тех, с кем не справилась её подруга? К счастью, всё оказывается куда проще. Каэль уже очнулся и теперь, не смущаясь, без малейшего зазрения совести шарит по сумкам и карманам трупов. Вздыхаю облегчённо и снова сажусь на землю. Вроде бы тело исцелилось, но потратило на это слишком много ресурсов. Энергии, которой теперь мне не хватает, чтобы как следует возмутиться наглостью наёмника. Рыскать по телам погибших людей. Отвратительно. У него и правда нет ни капли совести. Сжимаю и разжимаю пальцы, проверяя, сколько силы в них сейчас осталось. Немного. Серебро вытягивает всё, оставляя мне всего лишь крохи. — Ищешь, чем поживиться? — произношу в полголоса, но он слышит. Знаю, что он заметил сразу, как я проснулся. Ощутил мой осуждающий взгляд, но не обернулся, не подал виду, что почувствовал меня, не поблагодарил за спасение и не решил оправдаться за свои действия. Зачем, если он не видит в этом ничего предосудительного? Хмыкаю, продолжая наблюдать за его неспешными уверенными действиями. Пальцы быстро скользят по карманам. Переворачивают тела, вспарывая одежду ножом, не желая тратить время зря на ненужное бережное отношение с теми, кто уже и не человек вовсе. Так, кусок мяса и только. Да, вчера я делал то же самое, но с куда большим уважением и не ради выгоды, а рассчитывая спасти ему жизнь. Жизнь, которую он, очнувшись, первым делом решает потратить на обирание умерших. — Им это теперь без надобности, а нам с тобой может пригодиться, — кидает, не прекращая рыться по чужим вещам. Спокойно и между делом. Будто рассказывает, что сегодня съел на завтрак, а не ищет оправдания своим действиям. Ну‐ну… — Нам с тобой? — переспрашиваю, не понимающе поднимая одну бровь. — Тебя же всё ещё нужно доставить в тот храм в Кайлоре? Или ты уже передумал? Говорит так просто, словно ничего не произошло. Не было этих дней, что я провёл в клетке. Не было его предательства. Не было признаний, что всё это время водил меня за нос. Без тени совести делает вид, что мы просто путешествуем вместе, как в самом начале нашего пути. — Не передумал. Однако с чего ты взял, что я вновь намерен довериться тебе? — пытаюсь говорить строго и уверенно, стараясь показать, что так просто втереться в моё доверие второй раз не выйдет. Тяжело вздыхает, потирает лицо руками и оборачивается ко мне с таким видом, словно я только что сказал что-то несусветно глупое. — Во-первых, — выставляет вперёд указательный палец. — Ты не знаешь дороги и попросту заблудишься. Действительно, не знаю. Даже если найду способ выбраться из леса, мне всё равно не известно, в каком направлении двигаться дальше. Карты я видел разве что в книгах, но никогда не запоминал, считая, что они мне не понадобятся. Сейчас же понимаю, как сильно ошибался. Казалось бы, уже этого первого аргумента достаточно, чтобы принять его помощь. Вот только обида так сильно жжёт нутро, что сейчас мне легче обречь себя на долгие скитания по тёмному лесу, чем признать тот факт, что он мне действительно нужен. — Я спрошу дорогу у кого-нибудь, — перебиваю быстро, прежде чем успеет продолжить. Да, я веду себя сейчас как обиженный ребёнок. Понимаю. И он это тоже понимает, поэтому, проигнорировав мои выкрутасы, спокойно говорит: — Во-вторых, — добавляет к указательному пальцу средний. — Ты не знаешь людей. Тебя, в лучшем случае, ограбят или отправят в неверном направлении просто ради забавы. А что может случиться в худшем… твоей благородной головке лучше даже не представлять. — Его взгляд становится насмешливым и немного хищным. Медленно осматривает меня с ног до головы, задерживаясь на мгновение в области паха. Инстинктивно сжимаюсь, прикрывая место, что привлекло его внимание. Он же шутит, да? Не будут же меня и правда… я ведь парень… Сглатываю, всё ещё чувствуя неприятный холодок внутри, но всё же произношу новый довод, хоть уже и не так уверенно, как первый. — Я смогу за себя постоять. Вчера в битве с ламией я это доказал. Левый уголок его рта тянется к верху. То ли считает мой довод глупым, то ли самого меня, решившего кровь из носу доказать, что справлюсь сам. Злит ужасно этим своим лёгким пренебрежительным покровительством. Лучше бы сразу высказал всё, что обо мне думает. Так нет, даёт понять лишь одним взглядом, что не верит в меня. Хочет, чтобы понял сам, как глупо звучат все мои доводы, когда произношу их вслух. — В-третьих, и самое главное, — совершенно не обращает внимания на мои слова, и к двум пальцам присоединяется еще один. — Я помог тебе и всё ещё надеюсь получить своё вознаграждение. А‐а‐а‐а, вот откуда такое сильное желание сопровождать меня. Ну да, конечно. Я уже и забыл про то, что наплёл ему про награду. Вот дурак, и правда не сразу понял, зачем ему это всё. В таком то случае первых двух аргументов могло и не быть, ведь ему важен лишь последний, касающийся непосредственно его. А вот я считаю иначе. Не будет ему никаких денег. Не после того, как он поступил. — Ты серьёзно ещё на что-то рассчитываешь после того, как обманул меня и привёл в лапы сектантов? — цежу сквозь зубы. — Да я лучше горному огру доверюсь, чем тебе. Злюсь ещё сильнее, осознавая, насколько же он алчен. Не понимаю, как вообще можно быть настолько бесчестным, ведь даже не отрицает, что его именно деньги волнуют. Сжимаю руки в кулак. Ему повезло, что на мне сейчас кандалы, иначе точно не удержался бы и показал, насколько я не беззащитный. — Вообще-то я тебя пытался предупредить, когда мы сидели в таверне. Вот же скотина, ещё и врёт теперь о том, что хотел помочь. Я что, на дурака похож, что ли? — Я ничего такого не помню, — хмурюсь, давая понять, что так просто на это не клюну. Я бы ещё и руки на груди скрестил в показательном жесте, только вот проклятые кандалы мешают. Ни применить свою силу, ни показать презрение, и даже не врезать по этой самодовольной роже не могу. Они мне просто связывают руки как буквально, так и фигурально. В памяти остаётся лишь один жест, который они не помешают воплотить, но, пожалуй, его я приберегу на чуть позже. Вот договорим сейчас с Каэлем – и на прощание его и покажу. — Ну это не удивительно, — фыркает, весело прищурив глаза. — Впервые вижу, чтобы кто-то так наклюкался с двух кружек слабого эля. Да его даже дети пьют и не пьянеют, — машет рукой, будто говоря: «Что с тебя взять-то, бедолага». — Ну ладно, это, допустим, ты забыл, ну, а как насчёт ключа, который я тебе подсунул? Его тоже не помнишь? — Помню, — тихо бурчу, отводя взгляд в сторону. Вспоминать то, как по-глупому лишился своего шанса на свободу, не хочется. Мало того, что я сам не додумался обмотать руки тканью, прежде чем взять его, так ещё и все последующие дни дулся на наёмника, подумав, что это он таким образом решил надо мной поиздеваться. Просто сказочный придурок. Даже стыдно теперь, что всё время, которое мы путешествовали вместе, я в глубине души посмеивался над ним, считая дураком, а себя – учёным человеком. Думал в начале, как я ловко его обвёл вокруг пальца с этим свитком. Теперь же выходит, что единственный идиот тут – я. А Каэль, наверное, и читать на самом деле умеет и только притворился, рассчитывая ещё больше польстить моему эго и подчеркнуть свою мнимую наивность и глупость. — А то, что в борьбе с ламией я мог тебя бросить и спасаться самому, надеюсь, тебе объяснять не надо? — продолжает вбивать гвозди в крышку гроба моей гордости. И это понимаю прекрасно. Да, он задумался тогда на секунду, однако всё же помог. Я от него подобного не ожидал. По всему выходит, что он прав: мне действительно стоит закрыть глаза на прошлое и признать наконец, что дальше нам придётся двигаться вместе. Без претензий и глупых обид. Вот только… Вот только он действительно задел меня за живое своим предательством. Не знаю почему, однако от него это куда больнее, чем если бы это сделал кто-то другой. Понимаю прекрасно, что мы провели вместе не так много времени, но тот разговор в баре дал мне надежду на то, что мы могли бы стать больше, чем просто попутчиками. Товарищами, может, или даже друзьями… Тяжело вздыхаю, опуская глаза на ободранные лохмотья, которые когда-то были белой мантией послушника. Провожу пальцем по вышитому синему узору, символизировавшему гармонию и спокойствие души и тела обитателей храма. Теперь же в этом теле нет ни спокойствия, ни гармонии, а душу рвёт на части от двух абсолютно противоположных желаний: довериться тому, кто стоит передо мной, и послать его к чёрту, не дав себя вновь обмануть. — Зачем тебе это всё? — спрашиваю тихо, надеясь то ли на честный ответ, то ли на то, что он вообще не услышит вопроса. Или хотя бы дрожания в голосе, что так глупо выдаёт всё моё волнение при этих словах. — Ты ведь работаешь на этих фанатиков… Каэль пожимает плечами и подходит поближе. Садится рядом, но так, чтобы мне пришлось развернуться, если бы я захотел взглянуть на его лицо. Хочу. Вот только боюсь увидеть вновь его надменную усмешку. Боюсь заметить презрительный блеск в глазах, объясняющий всё сразу и без слов. Боюсь понять по выражению лица, что я – лишь оговорённая сумма, которую он получит в награду. — Я выполнял их заказ, но это не значит, что я на них работаю, — поправляет меня. — Поначалу задание казалось простым. Обмануть мальчишку и привести его к ним так, чтобы он ни о чём не догадался, — говорит задумчиво, словно пытаясь сам разобраться в том, что произошло. — Казалось бы, что может пойти не так. Верно? Берёт длинную паузу, начиная шурудить поленья в костре, который, по всей видимости, он же и разжёг снова, пока я спал. Настолько долгую, что начинаю думать о том, что заданный им вопрос был вовсе не риторическим, и он действительно ждёт, пока я отвечу. Однако только открываю рот, желая что-то сказать, как он продолжает, будто и не было этого промедления. — Мы с ними договорились, что я приведу тебя в лес, на то самое место, где произошло нападение. Я уже дожидался, когда тебя схватят и отдадут мне положенную оплату, но тут увидел, как здоровенных бугаев, что тебя вязали, отшвырнуло так, словно они ничего не весят. — Снова замолкает, видимо пытаясь прочувствовать, что он сейчас сказал, вот только в этот раз приходит в себя быстрее. — Я тогда не сразу понял, что это ты сделал, а когда подошёл поближе и увидел, как их покорёжило, то сразу стало понятно, отчего мне строго-настрого запретили тебя и пальцем касаться. То, что он говорит, и правда звучит страшно и жутко. Ёжусь от холода, хотя ещё секунду назад возле костра было вполне тепло. — Первой мыслью было бросить всё и убежать. Но один из них, — кивает в сторону кучи тел, всё ещё лежащей в углу пещеры. — Тот, что наблюдал за всем происходящим вместе со мной, остановил меня и начал уговаривать остаться. Сказал, что ты мне доверяешь и не сделаешь со мной ничего подобного. Обещал поднять оплату. — А что ты?.. — хрипло спрашиваю, чувствуя, что от услышанного у меня сдавило горло. Не помню, что именно случилось с теми мужчинами, для меня тогда картинка будто оборвалась на какую-то минуту. Вот они хватают и пытаются связать, а в другую секунду уже лежат мёртвые возле моих ног. Теперь же, слыша, как всё происходило на самом деле, становится как-то не по себе. Не хочется верить, что я мог сделать что-то подобное. Когда-то давно я пришёл в ужас от того, что нечаянно раздавил маленького мышонка, не заметив его на дороге. А сейчас я сижу и слушаю о том, как за минуту убил троих людей, причём даже не запомнил этого. Да, защищаясь. Вот только чей-то скрежещущий голос в глубине моей головы шепчет, что это никак меня не оправдывает. — А что я? Решил попробовать, — хмыкает как-то странно. Вроде бы и грустно, но с какой-то ноткой иронии в голосе. — И знаешь, что самое интересное? Дело абсолютно не в деньгах, ведь мне приходилось выполнять заказы куда на большие суммы. Просто ужасно хотелось понять, кто же ты такой и что здесь происходит. Знал, что если пошлю всё к чертям собачьим и просто развернусь и уйду, то потом всю жизнь буду мучиться от любопытства. — Я бы на твоём месте ушёл и не стал рисковать жизнью, — руки нервно перебирают концы пояса от туники. Хочется отвлечься на что-то и не думать о том, что за последнюю неделю я пережил больше, чем за все мои девятнадцать лет жизни. — Хех, как и любой адекватный человек, у которого нет проблем с башкой, — стучит указательным пальцем в область виска и, чуть повеселев, начинает говорить громче. — Но давай по-честному, нормальные люди и не выбирают такую работу, как у меня. Я уже давно заметил: то, что обычного человека должно пугать, меня почему-то только притягивает. — Хорошо, допустим. Однако почему ты всё же решил мне помочь? Понял, что в храме тебе заплатят за меня больше? — И это тоже, — кидает небрежно. Его слова как-то неприятно отзываются у меня в груди. Знаю, что глупо надеяться на то, что я просто ему понравился, но я почему-то чувствую какую-то противоестественную и абсолютно неоправданную близость между нами. Возможно, всё дело в том, что я привык всегда доверять людям. Или же просто теперь у меня нет никого, и так получилось, что Каэль – единственный человек, который остался со мной рядом. Из-за этого его предательство задело меня куда сильнее, чем я рассчитывал. И именно поэтому хочется услышать сейчас, что он руководствуется не только выгодой. — А было что-то кроме денег? — в надежде спрашиваю. Закусывает губу, на секунду задумавшись над ответом. Всё это время непрерывно смотрю на него, надеясь услышать простое «да». — Это тяжело объяснить, но я, когда узнал о том, кто ты такой… — вздыхает как-то тяжело и запускает себе руку в волосы, трепля тёмные пряди. — Знаешь, если бы я тогда не видел всё своими глазами, то вряд ли бы поверил. А тут ты упомянул Варенора… Я сразу вспомнил, что его имя периодически мелькало в разговорах этих фанатиков. Тогда я этому не придал значения, а как ты признался, то до меня сразу дошло, на кой им обычный служка из разрушенного храма, — с каждым словом его голос становится всё задумчивее и тише, будто этот разговор заставляет его думать о чём-то не очень приятном. Костёр тихо потрескивает. В пещере как-то на удивление спокойно, даже несмотря на большое количество тел, лежащих в стороне. Если не поворачивать голову, то можно даже посчитать эту обстановку немного интимной. Смотрю на его лицо – в темноте оно выглядит совсем иначе. Более уставшим, взрослым. Сейчас в нём пропала некая жёсткость и присущая ему презрительная насмешка, отчего оно стало выглядеть спокойнее и даже немного добрее. Таким мне нравится больше, когда во взгляде нет этого металлического блеска. Сейчас ему и впрямь хочется довериться. — В общем, я долго раздумывал о том, что с тобой делать… Не зря же период, когда предпоследнее воплощение Варенора погибло, все называют эпохой пустоты. Сам помню, как было раньше: голод, нищета, да ещё и нечисть распоясалась настолько, что порой спокойно пробиралась даже в крупные города. А потом вдруг пошли слухи, что в храм в Лириане прибыло новое воплощение, и всё как-то быстро стало меняться в лучшую сторону. Вот я и подумал, что будет с миром, если тебя снова убьют. Эти сектанты хоть и не говорили о своих планах, но было и так понятно, на кой ты им сдался. — Каэль задумчиво переводит взгляд на гору трупов, но резко встрепенувшись, оборачивается в мою сторону, смотря на меня расширенными глазами. — Так может, и в прошлый раз это было их рук дело? А что, если в этом и есть их цель – постоянно тебя убивать, чтобы ты не мог проводить обряды? Действительно, мне и самому приходило в голову что-то подобное. Девора погибла, когда ей было всего семьдесят три года при довольно странных обстоятельствах. Она отправилась в южные земли с целой процессией священнослужителей, но где-то на середине пути на них напали. Перебили всех. Жестоко и быстро. Среди многочисленных тел нашли и труп Деворы, исколотый и изрезанный серебряным оружием так сильно, что она больше походила на окровавленный кусок мяса, чем на человека. Такой жестокости по отношению к божеству никто не ожидал. По всем странам, где чтили Варенора, объявили годичный траур и никто не знал, что станет с миром, в котором больше не осталось бога. Со временем, без ежегодных обрядов Небесного Равновесия, энергия мира стала истончаться, и всё начало приходить в упадок. Земли стали менее плодородными, скотина начала хуже размножаться, а из запретных территорий всё чаще стала выходить всякая высокоранговая нечисть, что раньше была заперта. — Скорее всего, — пожимаю плечами. Вполне возможно, что их культ основал тот, кому не выгодно равновесие. Например, те же демоны были бы рады вновь занять наши земли. Тот, кто возглавил эту секту и теперь притворяется богом, явно должен обладать какой-то силой, а значит, он не может быть обычным человеком. — Я думал о том, кто бы мог оказаться их божеством на самом деле. Больше всего подходит демон, но как бы он смог остаться в нашем мире – непонятно, — начинаю размышлять вслух. — Вероятно, это тоже не человек, но кто-то попроще. Каэль поднимается с земли, опираясь руками на колени. Довольно ловко, однако всё равно замечаю, как на секунду его лицо исказилось от боли. Рана ещё не скоро затянется полностью, но он явно не хочет сидеть здесь и просто ждать, когда это произойдёт. — Каждый хочет жить нормально. Неудивительно, что и они ищут способы это сделать, — отряхивается, начиная собирать вещи. — Звучит так, будто ты их сейчас оправдываешь, — удивлённо поднимаю на него глаза. Вот этого я от него уж точно никак не ожидал. Было бы куда логичнее, если бы он ненавидел всю нечисть без разбора, как, в принципе, почти все люди. Большинство готово забить камнями что кровожадного вурдалака, что обычного домового, который максимум кошку задушит, если та начнёт делить с ним территорию. Наёмник оглядывает взглядом сначала кучу людских тел, а потом лежащий в стороне труп ламии. — Не оправдываю, но понимаю. Люди так просто разделяют всех на хороших и плохих. Вот только тебя не чудовища всё это время держали в клетке, — поднимает одну из сумок с земли и кидает мне в руки. — Как по мне, все мы друг друга стоим. — Не все люди такие, как ты и они, — возмущаюсь его словам. — Ты просто плохо знаешь этот мир. Поверь, малыш, он тебя ещё удивит – и не раз, — кивает в сторону выхода. — Вставай, спаситель. Нам нужно выдвигаться, а то боюсь, если будем тут так долго прохлаждаться, то демоны снова полезут из всех щелей. — Мы ведь их похороним? — робко спрашиваю, грустно смотря на бедняг, раскиданных по всей пещере. Удивительно, как быстро я привык к их присутствию рядом с нами. Это как-то ненормально даже. — Нам нечем рыть землю. Да и это займёт несколько дней – выкопать такую глубокую яму, чтобы все там влезли, — говорит уже, направляясь в сторону выхода. Переминаюсь с ноги на ногу, не зная, как поступить. То ли пойти за Каэлем, то ли всё же остаться и сделать что-то с телами. — А может, хотя бы сжечь? — кидаю ему вдогонку. — Чуть быстрее, чем копать, но тоже долго. Насобирать веток на такой большой костёр быстро не получится, а рубить деревья… Опять же, у нас нет топора, — разъясняет на удивление спокойно и даже не злится на то, что я никак не хочу уходить. — Пойдём, малыш. Они этого не стоили. Умом понимаю, что он прав, но всё равно чувствую вину за то, что бросаю их так. Особенно перед Норином. Он ведь был ко мне добр и хотел помочь бежать, а я даже не удосужился закопать его труп в землю, чтобы его не растаскали дикие животные. Каэль ловит мой грустный взгляд, направленный на то, что осталось от Норина. — Поверь, мальчишка тоже ничем от них не отличался. Просто ещё не дорос и шуганый был в отличие от других, но через пару лет точно стал бы таким же, как они все. Может, даже кровожадней. Качаю головой, отрицая его слова. Знаю, что не стал бы. Он был другим. Чище. Добрее. Просто наёмник не знает о том, что Норин согласился мне помочь, рискуя собой. Может, если рассказать ему об этом, то он изменит своё мнение о нём и вообще о людях? Вот только вместо того чтобы что-то сказать, просто смаргиваю с ресниц выступившую влагу и, обойдя его, выхожу из пещеры.***
Теперь, без лошадей, нам приходится передвигаться куда медленнее, чем до этого момента с сектантами. Каэль старается делать вид, что в полном порядке, но уже через несколько часов пути начинает отставать. Сначала совсем немного и незаметно, однако вскоре даже мне становится сложно притворяться, будто я этого не замечаю. Оборачиваюсь и вижу: на его лбу выступили испарины от напряжения, щёки покраснели, а в глазах появился болезненный блеск. — Как твои раны? — решаю уточнить у него, хотя и сам знаю, что плохо. На ткани под ней появились багровые пятна, и я понимаю, что лекарство окончательно прекратило действовать. Оно и так проявило себя лучше, чем я мог ожидать. Если учитывать, что раньше я не создавал зелья, а все мои знания были лишь теоретическими, то всё могло пройти куда хуже – либо вообще не подействовать, либо дать побочку, с которой я уже точно не знал бы, что делать дальше. Однако всё же по-хорошему, при таких ранениях нужно было бы дать телу отдохнуть хотя бы ещё пару дней. — Нормально, — хрипит, прислоняясь к дереву тут же, как я останавливаюсь. — Повезло, что она меня еле задела, иначе ты бы мог лишиться такой приятной компании в моём лице, — шутит, но вижу, что делает это вымученно. Скорее пытаясь скрыть слабость, чем действительно проявить своё корявое остроумие. Вздыхаю, понимая, что дальше мы никуда не пойдём. Не надо было уходить из пещеры так быстро. Лучше бы остались там. Он бы позволил своему организму нормально восстановиться, а я тем временем действительно бы придумал, что можно сделать с телами, дабы не оставлять их так. — Нам нужно сделать привал. Садись, я поменяю твои повязки, — киваю головой на землю. — Пустяки, ещё я из-за каких-то царапин не беспокоился. Упрямый. Видно же, что на ногах еле стоит, но всё равно хочет казаться сильным. Я нахожу это даже немного милым. Сейчас он больше напоминает мальчишку, которому важнее показаться крутым перед друзьями, чем откровенно признаться в своей слабости. — Садись, — нажимаю на его плечо, уговаривая, будто ребёнка. — Ламия вчера тебе лёгкое пробила. Если бы я не сделал исцеляющее зелье из всего, что удалось найти, то, возможно, и правда путешествовал бы дальше без такой «приятной» компании, — передразниваю, забавляясь тем, как он делает вид, что оказывает мне великое одолжение. — Ты ещё и зелья делать умеешь? Да ты и правда не такой бесполезный, как я подумал в начале, — кривит лицо в подобии улыбки, пытаясь сесть на землю, вот только боль изменяет её на какой-то оскал, а не на весёлую насмешку. Подставляю руки, помогая сесть, и он не сразу, но всё же берётся за них, опираясь. Надо же. Неужели так плохо, что решил поступиться гордостью? Или всё дело в том, что пока я ему помогаю сесть, он может навалиться на меня всем телом. — Может, оставить тебя себе? Мне бы пригодился личный травник, а в храме как-нибудь и без тебя обойдутся? Тянется, пытаясь снять с себя одежду, но дрожащие пальцы его не слушаются, и я, дабы не мучать этого страдальца ещё сильнее, мягко отвожу его руки в сторону и сам начинаю раздевать. Аккуратно, чтобы не навредить, стаскиваю с него сначала металлический наплечник с уцелевшего плеча. Тот, что был откинут когтями ламии, повредился так сильно, что он решил его просто оставить. Потом кирасу и рубашку. Мне бы было комфортней, если бы мои запястья не были скованны, однако придётся потерпеть, пока не придём в какое-то селение и не найдём кузнеца. Шипит, когда нечаянно задеваю больную руку, но старается сдерживаться и не подавать виду, насколько действительно ему сейчас плохо. Удивлён, как он вообще смог сам одеться с утра. Видимо, зелье тогда полностью притупило боль и позволило нормально двигаться. — С чего ты взял, что я умею? — решаю поддержать его игру. Может, отвлекаясь на разговоры, он не так сильно будет ощущать боль. — Просто давно хотел попробовать, а на тебе было не жалко поэкспериментировать. — О-о-о-о, ты ещё и шутить умеешь? А я думал, что у вас в монастыре сарказм считается грехом, — довольно хмыкает и даже не так сильно вздрагивает, когда я, сняв бинты, начинаю обрабатывать раны остатками снадобья из его подсумка. — Ну что ты. Нас стегали плетями каждый раз, как мы поднимали глаза на старших. Кто бы позволил нам говорить и шутить? — Смотрю на его веселящуюся рожу. Видимо, даже боль не так сильно на него производит впечатление, как моё внезапное чувство юмора. Неужто и правда думал, что мы в храме все как деревянные болванчики с утра до вечера мантры читаем? Или предполагал, что у святош верхом юмора считается подать соль вместо сахара? Вожу по ране смоченной в зелье тряпицей – и как-то сам не замечаю, как за разговором рука сама спускается чуть ниже. Тут же дёргаюсь, как понимаю, что она находится не там, где ей следует. — Если хочешь, то можешь меня ещё немного полапать, я не против, — говорит с заметным смехом в голосе. — Ты же меня как-никак спас и заслуживаешь благодарности. Заливаюсь краской, моментально поняв, как это, наверное, выглядит со стороны. Я ведь действительно ничего такого не имел в виду… Просто немного задумался. — Не неси чушь, — восклицаю чересчур серьёзно, и тем самым тут же себя выдаю. Нервно обматываю его новыми бинтами. В этот раз получается как-то неаккуратно и криво, потому что стараюсь сделать всё как можно быстрее и при этом упорно не смотрю в лицо Каэлю. Да ещё и этот придурок теперь трясётся от смеха. Смешно ему, видите ли. Вот возьму и не стану помогать ему одеваться. Посмотрим, как он тогда посмеётся. — Если ещё захочешь потрогать, то обращайся, — подмигивает весело, окончательно забыв, что у него что-то там болит. — Если что, то и другие места могу предложить на выбор. Как-никак, мой спаситель. Вот ведь идиот! Швыряю ему рубашку в лицо. Поднимаюсь и решаю уйти куда-нибудь, пока он не придумал ещё что повеселее. — Одевайся давай, а я пока пойду веток для костра насобираю. Слышу за спиной только ещё одну порцию сдавленного смеха, который сменяется шипениями и тихими проклятиями. Видимо, понял уже, что не стоило меня бесить, пока я ему не помог одеться.
