Боги никогда не плачут

      Я бы соврал, если бы сказал, что мне легко сейчас находиться в этой комнате. И я бы точно так же соврал, если бы стал утверждать, что хотел бы из неё уйти. Да чёрт побери, я бы соврал, даже если бы принялся уверять, что всё, о чём я в данную секунду думаю, — это не жалкая попытка отстраниться от всего происходящего.              Как же мне хочется не видеть то, что происходит на столе. Но понимаю, что было бы неправильным сейчас отвернуться.       Громкие хриплые вдохи Лайса кажутся единственным, что слышно в этой комнате. Если, конечно, не брать в расчёт тихое шкрябанье металла по твёрдой роговой поверхности, скрип сжимающихся пальцев Каэля на его дублете и моё собственное сердце, которое явно очень хочет вырваться на волю и убраться наконец подальше от всего происходящего. Однако всё равно эти вдохи заглушают все остальные, несущественные. Эти вдохи одного упрямого барана, что устроил скандал, заявив, что хочет находиться в сознании и отказывается пить что угодно крепче воды.              Идиот!              Какой же он идиот!              Я бы честно ему врезал за это его решение, но вот только сейчас, на фоне того, что с ним происходит, он этого даже не почувствует.              — Вот же зараза. Не думал, что эта дрянь окажется такой крепкой, — выдавливает некромант, пытаясь продавить пилу глубже. Протаскивает вперёд, цепляясь зубцами за неровные сколы. Напряжённо пыхтит, прикладывая ещё больше усилий, и чуть ли не ударяется о стол, когда лезвие соскальзывает, оставляя на когда-то белых, а теперь выпачканных в кроваво-грязное чешуйках пропил, больше похожий на рваную рану.              Потирает раздражённо кисть. Хмурится. Бросает взгляд на оставшиеся у него инструменты. Тянет руку к одному из ножей, но в последний момент замирает, предпочтя ещё раз спросить:              — Может, всё же начнём резать посередине хвоста? — проводит пальцем по месту, где чешуйки почти что сходят на нет. — Здесь мягкая кожа, так что пойдёт как по маслу.              — Я тебе яйца отрежу. Тоже пойдёт как по маслу, — шипит Лайс, впиваясь коготками в край стола ещё с большей силой, чем до этого. — Сказал, что тебе нужно только жало, значит режь только его.              — Цепляешься за каждый сантиметр, будто есть разница, какой длины у тебя останется хвост, — фыркает некромант, словно речь сейчас не о части чужого тела, а о ломте хлеба, которым не захотели делиться.              Думаю, для него и вправду непривычно, что кто-то вот так держится за свою конечность. Только, пожалуй, он не учитывает того, что раньше его жертвы были не особо живы и поэтому не возражали поделиться всем, что имеется. А тут вдруг какой привереда попался: лишнего не режь, нервы и позвонки не задевай и вообще оставь, по возможности, всё в нормальном состоянии.              Что-то мне подсказывает, что он в принципе уже пожалел о том, что уточнил, какая именно часть его интересует, и теперь приходится так мучиться.              — Давай хотя бы на пять сантиметров ниже возьмём? Всяко будет легче, — никак не сдаётся, хотя уже любому на его месте стало бы очевидно, что торг в данном вопросе совсем неуместен.              Лайс наконец поворачивает голову к нему. Тянет губы в чрезмерной и очевидно раздражённой улыбке и тихо, почти что ласково обращается. Вот только не к нему, а к стоящему рядом Каэлю:              — Дорогой, если эта мразь отрежет хоть на миллиметр больше, чем мы договорились, то снеси ему голову.              Даже не знаю, просто ли это угроза или его и правда довели до того, что он забыл, что эта голова нам вообще-то очень-очень нужна. Но рука и без того уже взвинченного и окутывающего всё вокруг себя аурой гнева наёмника и вправду, услышав этот приказ, ложится на рукоять меча. И, о чудо, этого оказывается вполне достаточно для того, чтобы некромант наконец-то понял, что ему никто не пойдёт на уступки.              Морщится, показывая всем видом, что остался недоволен принятым решением, но, несмотря на это, всё равно берётся разглядывать свои инструменты. Было тянется к огромному тесаку, но меняет траекторию движения, неожиданно выбирая вместо него совсем неподходящий для чего-то подобного ланцет. Присматривается, выискивая подходящее место. И одним быстрым движением вгоняет острие под выступающий край чешуйки.              Дёргаюсь и только силой воли заставляю себя не отвернуться. Режет где-то внутри, будто его сейчас вонзили в меня, а не в чужой хвост. Тонкая багровая струйка медленно стекает вниз, и я клянусь, что чувствую, как такой же влажный след появляется и на моей коже.              Лайса же и вовсе выгибает от боли. Острые коготки впиваются ещё сильнее в край стола, оставляя на нём отчётливые белые полосы. Сжимает зубы до скрипа, и на секунду кажется, что скорее треснет эмаль, чем он издаст звук. Будто можно просто переждать, перетерпеть, пережить это за счёт одной только злости. И всё же, не выдержав, рыкает и тут же сам глушит себя, не давая звуку разлиться по комнате.              — Лайс, может, всё же выпьешь зелье? — спрашиваю, пытаясь поймать его ставшие нереально огромными, мутновато-блестящие глаза. — Ничего ведь страшного не случится, если ты уснёшь?              — Тебе надо — ты и пей, щеночек, — еле-еле выдавливает из себя слова, но всё равно пытается язвить. Упёртая зараза. — Вот смотри, как побледнел, того и глядишь отключишься.              Сжимаю чуть сильнее кулаки, чувствуя, что меня всё меньше и меньше начинает волновать, чего хочет он, и всё больше и больше тянет, не спрашивая, затолкать в него зелье силой. Поворачиваю голову на Каэля, надеясь, что, может, хоть он ему что-то скажет. Пусть достучится до этого психа, раз меня он не желает слушать. Но вижу, как того и самого уже чуть ли не колотит от злости на эту упрямую белобрысую бестолочь.              Цепляется взглядом за первый попавшийся пузырёк на столе и, рывком схватив, тыкает прямо под нос Лайса.              — Либо ты сам выпьешь, либо я волью в тебя это силой, — шипит с такой злобой, что любой другой бы не рискнул сейчас с ним спорить.              Любой другой — да. Но только не эта белобрысая умалишённая зараза. Приподнимает голову ровно настолько, чтобы было заметно, что даже через боль умудряется давить подобие ухмылки.              — Себе влей. Сказать куда?              — Я предупредил, — рявкает раздражённо Каэль.              А в следующую же секунду хватается за белые, взмокшие от напряжения и переставшие быть такими идеально гладкими и блестящими волосы. Дёргает раздражённо, задирая Лайсу голову. Зубами вытягивает пробку из тёмного пузатого флакончика, подносит к губам — и… ничего. Понятное дело, их лишь плотнее сжимают, кажется, теперь ещё и принципиально ему назло.              — Какого хрена ты такой упрямый? — уже чуть ли не воет от бешенства.              Да меня и самого тянет спросить: с хрена ли? Чего эта упёртая зараза так боится, что готова так страдать? Что мы плохо проследим и ему оттяпают всё же чуть больше хвоста? Или что он нас так всех задолбал, что мы в какой-то момент не выдержим и согласимся уже всего его отдать некроманту на органы? Ан-не. Знаю. Он просто так всех нас хочет довести до предела, что готов ради этого терпеть собственную боль.              Уже хочу предложить помочь разомкнуть Лайсу челюсти, чтобы хотя бы вдвоём с ним как-нибудь справиться, но раньше, чем успеваю что-то сказать, Каэль находит другое решение.              — Ладно, чёрт с тобой, — рычит и в ту же секунду вливает жидкость из пузырька уже себе в рот.              В голове всплывает глупейшая мысль, что, может, он решил в таком случае сам чем-то накидаться, чтобы не видеть всего происходящего, но её моментально опровергают. Губы наёмника резко, с раздражением и без капли романтики впиваются в чужие. И те другие, что до этой секунды упрямо сжимались, тут же забывают о своей упёртости, становясь как никогда податливыми. Расслабляясь вместе с телом, которое, кажется, даже на время перестаёт чувствовать боль.              Успеваю лишь с шумом набрать побольше воздуха в грудь, а Каэль уже отстраняется. Тыльной стороной ладони касается рта, стирая вместе с частью зелья, что всё же успела пролиться, и вкус чужих губ. Намеренно обходит стороной направленные теперь на него взгляды, сосредотачиваясь на опустевшем пузырьке. И, видимо, пытаясь хоть как-то сгладить неловкость, буркает с наигранной строгостью себе под нос:              — Скажи спасибо, что так, а не через другое место.              Вот только Лайс не то что сказать спасибо, но, кажется, в принципе забывает, что надо бы хоть как-то на это отреагировать. Такой растерянный, потерянный, размазанный тем, что только что произошло. Такой, что я не смог бы сейчас разозлиться, даже если приложил бы к этому все свои силы. Такой, что еле удаётся сдержать смешок. Хоть сам понимаю, что эта моя реакция… странная.              — Когда начнёт действовать? — спрашивает Каэль, специально делая вид, что вообще ничего не случилось. Хотя прекрасно вижу по тому, как держится полубоком, чтобы даже краем глаза не увидеть продолжающего на него пялиться Лайса, что всё же случилось. Случилось, и он сам это знает.              Некромант берёт опустевший флакончик, считывая с него криво прилепленную бумажку с корявыми буквами. Хмыкает, отставляя, и, принимаясь дальше ковыряться в твёрдых, не желающих так просто поддаваться чешуйках, равнодушно сообщает:              — Это слабовато для демона. Ты бы хоть спросил, что брать, прежде чем в него вливать. Если хочешь, можешь повторить этот же фокус с соседним пузырьком — он помощнее будет и усыпит даже вервольфа.              Каэль клацает раздражённо зубами, косится в сторону злосчастного пузырька, затем всё же на Лайсандра. Вздыхает и, совсем уж отчаявшись, скорее просто чтобы уточнить, чем действительно на что-то надеясь, спрашивает:              — Выпьешь?              — Нет, дорогой, теперь тем более… — насмешливо тянет, но вместо окончания фразы с губ срывается болезненный стон, который он, отвлёкшись, просто не успел подавить.              Подносит руку ко рту, не давая ему повториться. Вдыхает, проталкивая с усилием в себя кислород. Видно, что терпит, как и то что так просто не сдастся.              — Это точно на него не подействует? — с надеждой спрашиваю, потому что, если честно, не верю, что Лайс на самом деле позволит Каэлю второй раз повторить такой же приём.              Без зелья во рту точно бы разрешил, но с ним, кажется, что нет никаких шансов. А чем его ещё так же шокировать, чтобы он на время ослабил свою оборону, я даже не знаю. Разве что попробовать самому провернуть такой фокус…              «Ну уж нет! Глупая идея, Элиан! Очень-очень глупая! Даже думать о чём-то подобном не смей».              — Если только самую малость, — пожимает равнодушно плечами некромант. — Но даже от этого отвлекающего манёвра, по сути, было больше толку.              Раздаётся тихий хруст. Против воли опускаю глаза вниз, видя, как наконец-то отслоилась раскромсанная белая чешуйка. А сколько таких ещё? Тонких, но при этом твёрдых настолько, что обычное лезвие их с трудом берёт. Острее любого кинжала и призванных быть опаснейшим оружием в арсенале беззащитных на первый взгляд альринари. Скрывающих мягкую плоть, до которой так жаждет добраться некромант.              И если это только первая, а Лайса уже так корёжит, то что будет впереди?              — Неужто там всё так плохо, что на тебе аж лица нет, щеночек, — хрипит, но уже даже не пытается скрыть, что измождён. Измучен всеми этими днями и злоключениями, которые ему пришлось пережить.              — Да нет, просто представил, чем теперь ты мне будешь угрожать, когда я тебя снова выбешу, — отшучиваюсь, потому что не знаю, что ещё ему на это сказать. Что мне больно даже смотреть, а задумываться о том, каково ему, и подавно?              — Не переживай, я найду способ, если что, — хмыкает и, кажется, даже чуть меньше морщится, чем до этого.              Ну хоть что-то. Если пить больше зелья не хочет, пусть хотя бы на мою болтовню отвлечётся. Меня ведь вроде как именно для этого и позвали.              — Ну как вариант, можешь мне угрожать, что задушишь своими длинными косами, — продолжаю этот бредовый диалог, не желая при этом задумываться о том, что он ведь и правда лишился своего главного оружия.              Понимаю, что это глупо, но почему-то теперь он мне кажется куда беззащитнее. Нуждающимся в ком-то другом.              Взгляд на крепкий торс стоящего рядом наёмника.              И гоню эту мысль, не давая ей уцепиться.              — Или ещё лучше — притушить свой норов, — буркает Каэль. — Тогда угрожать в принципе никому не придётся.              И хоть думаю, что, в отличие от наших слов, он в свои не вкладывал ни капли шутки, Лайса они веселят куда сильнее, чем мои. Настолько, что, кажется, не так сильно вздрагивает, когда за первой чешуйкой откалывается уже вторая.              Но как только голоса снова сменяются другими, более неприятными звуками, доносящимися от разрезаемого хвоста, вижу, как быстро он опять весь сжимается. И сам морщусь, понимая, что так нельзя. Лучше уже что-то болтать, чем слушать всем троим, что там происходит.              Вот только, как назло, теперь в мыслях нет ничего, кроме бледного лица, нахмуренного настолько, что на гладком лбу появилась заметная складка. Кроме губ, в которые он впивается с такой силой, что на них проступают алые бусинки крови. Кроме глаз, что пусто водят по полу и закрываются каждый раз, когда он вздрагивает. Тонкие прядки волос белыми змеями спадают вниз, извиваясь при каждом таком вот рефлекторном движении. Раньше, когда заплетал их в косичку, они не так сильно привлекали моё внимание. А теперь смотрю на них постоянно, вспоминая, почему они распущены.              — Ты говорил, что каплю тебе дал потомок Элтароса? — неожиданно вспоминаю о том, что он сказал мне ещё тогда. А я ведь давно хотел его об этом спросить. Почему бы не сейчас, раз всё равно не могу придумать другой темы для разговора.              — Сказал, — подтверждает и на этот раз после очередного сильного импульса боли не спешит открыть глаза.              — Где ты его нашёл? — спрашиваю, потому что надо. И знать надо, и спрашивать надо.              — Да он особо и не прятался. — Мне кажется, или говорит эту фразу чуть тише, чем до этого? — Ходили слухи о нём, а он их и не опровергал. А когда напивался у нас в борделе, то даже порой сам говорил о том, что особенный и способен на то, что другим не под силу.              Как-то одновременно и грустно становится от того, что история оказалась не такой захватывающей, как я ожидал, и почему-то неприятно, что он снова вспоминает о той своей работе.              — Значит, он был твоим клиентом? — спрашиваю уже более тоскливо, потому что не хочу слышать этот ответ, но что поделать — сам начал этот разговор, и снова замолкать вообще не вариант.              — Нет, не моим, — мотает головой и как-то чуть пошатывается в этот момент. Совсем чуть-чуть, будто у него просто на секунду закружилась голова. — Он ходил всегда только к одной. Говорил, что ему нравится её голос, — шумно сглатывает и следующее произносит уже куда тише. — Нравился и когда пела, и когда стонала, и особенно когда плакала. Когда плакала — любил больше всего.              Открывает наконец глаза, но вместо того, чтобы найти мой взгляд, упирается ими куда-то в стену за мной. И, может, мне только кажется, но они будто пьяные.              — Не могу вспомнить только, как её звали. Вроде бы что-то на Р… Розалия… Роза… Розали… Хотя нет, точно не Розали. Там было что-то цветочное, это я точно помню.              — Это не важно, — останавливаю его, понимая, что с ним точно что-то не то. Он явно говорит не так, как обычно. И это зацикливание на несущественной детали…              Делаю шаг к нему, желая получше рассмотреть, что сейчас происходит в его глазах. Осоловело на меня смотрит и, мотнув головой, продолжает:              — Нет, очень даже важно. Важно, потому что, когда она пришла ко мне вся в красном, я подумал… красная роза. Точно, значит, всё же Роза.              Кошусь на Каэля, чтобы убедиться, что и он это заметил. Тоже хмурится, понимая, что тот бред, что начинает нести Лайс, явно вызван зельем, которое, как нам обещали, вообще не подействует.              — И ее комната была в красном… И он тоже… А она… Плакала… Просила помочь спрятать тело.              Пошатывается, пытается удержать себя нетвёрдыми руками, но вместо того, чтобы зацепиться за стол, промахивается. Каэль лишь в последний момент успевает его подхватить. Придерживает аккуратно за плечи, пытаясь осторожно помочь усесться обратно. Но стоит Лайса опять отпустить — кренится в сторону, как плакучая ива, пялится в пол, продолжая, кажется, уже просто сам с собой разговаривать, вообще переставая обращать внимание на то, что происходит с его телом.              — Только как можно спрятать того… — с каждым словом всё неразборчивее, смазаннее, непонятнее. С каждой секундой уходя всё глубже от нас в тот момент, в котором застрял. — …кто не собирался умирать?              — Надо же. Какой слабый демон попался, — удивляется некромант, с интересом рассматривая то, что сделало его зелье.              — С ним всё нормально будет? — напряжённо интересуется Каэль и, получив в ответ лишь кивок головы, который отчего-то вообще не выглядит уверенным, прижимает Лайса сильнее к груди.              Опьянённое тело сразу же растекается по ней, но такое ощущение, что вообще не замечает, что что-то в его положении изменилось.              — Он обещал что угодно тому, кто скажет, где её искать, — уже почти не слышно, так что мне приходится прислушиваться, чтобы хоть что-то понять. — А мне не надо было что угодно… Мне надо было… не умирать…              Последние его слова и вовсе тонут, заглушаемые моим ставшим сейчас не к месту громким дыханием. Пытаюсь его задержать, чтобы не пропустить, что же ещё он скажет. Но теперь вместо его голоса лишь тишина. Тишина, прерываемая лишь негромким шкрябаньем лезвия по уже наверняка переставшим быть белыми чешуйкам.       

***

      Длинные пряди волочатся по деревянному полу. Хочу сказать Каэлю, чтобы приподнял голову Лайсу повыше, но в последний момент, передумав, просто подхожу и сам их поднимаю, чтобы точно не испачкались. Вряд ли это мелкое заснувшее чудовище нам простит, если с его шевелюрой что-то случится. Собираю его чересчур густые и не желающие умещаться в моих руках волосы, стараясь идти как можно ближе, чтобы ни в коем случае ненароком не дёрнуть.              Доносим его до диванчика, на котором нам любезно разрешил разместиться некромант, пока мы будем ждать, когда он завершит теперь и свою часть сделки. Разжимаю пальцы и делаю три шага назад. Три шага, чтобы Каэлю было удобнее осторожно опустить обмякшее тело. Три шага, которые кажутся мне чересчур тяжёлыми, будто бы речь сейчас не о расстоянии, а о чём-то другом.              — Думаешь, долго он так проспит? — произносит очень тихо, хотя вряд ли Лайса сможет хоть что-то разбудить. Рука ложится на ставшую вновь мелово-белой щёку, проводит вниз и одёрнувшись сжимается, прерывая это движение.              Запретил себе. Вижу прекрасно, что запретил. Пресёк на корню — эту мимолётную, необдуманную нежность, которую, если честно, я бы ему сейчас спокойно простил. Но будет глупо сказать ему об этом, поэтому лишь отвечаю на заданный им вопрос.              — Чем дольше, тем лучше. Он и так последние дни находился на пределе. Ещё и эта операция… пусть поспит.              Пусть спит, прекратив наконец-то строить из себя сильного. Пусть отпустит контроль, упрямство и все проблемы, что скопились в его голове. А когда проснётся, то всё уже само решится.              — Тебе бы и самому сейчас не помешал отдых, — поворачивается, кивая мне на кресло в дальнем углу. И я, честно говоря, не пойму: из-за заботы ли обо мне или из желания, чтобы им двоим не мешал. В любом случае идти туда самому не хочется.              Каэль, будто чувствуя это, вздохнув, подходит ко мне, берёт за руку, утягивая в сторону кресла, и, сам сев в него, усаживает меня на колени. А я думал, что он останется с ним, а не со мной. Мне казалось, что сейчас это было бы куда логичнее.              — Нам бы всем отдохнуть, — проговаривает, надавливая мне на плечо, чтобы я наконец-то расслабился и облокотился о его спину.              Поддаюсь, и хоть не сразу, но становится легче. Всё ведь почти закончилось. Да, через кровь и боль, но мы ведь с этим всем справились.              Рассматриваю худенькое тельце, что даже на не таком уж и большом диванчике занимает от силы половину. Может быть, если бы так не сжимался во сне, то мог бы чуть больше, но, видимо, даже зелье не смогло его полностью расслабить.              — Ему бы, скорее всего, понравилось, что он такой мелкий занял весь диван, а нас двоих согнал на единственное кресло, — хмыкаю, пытаясь рассмотреть в спящем лице что-то большее, чем видел в нём раньше. Заметить то, что не удавалось прежде. — И всё же странно это было.              — Что именно?              — То, что он тогда говорил. Как думаешь, с чего вдруг его так неожиданно прорвало?              Почему именно об этой девушке он решил рассказать, а не о чём-то другом? Было ли это раскаянием, или же я сейчас пытаюсь найти в мелком эгоистичном демоне крупицу чего-то человеческого?              — Ты поднял тему, а зелье развязало язык, — дёргает плечом равнодушно. — Тем более он ведь и до этого всегда любил поболтать.              — Да, но не так. А тут… — пытаюсь среди сотен несвязных рваных мыслей найти ту, которую он бы смог понять. — Будто бы его действительно это беспокоило. Как думаешь, может быть, он себя винит за сделанный выбор?              Чувствую, как тело подо мной напрягается в этот момент. Сжимает пальцы на моей тунике. Подтягивает поближе к себе. Так, словно пытается мной защититься от хрупкого лежащего без сознания тельца напротив. Но чувствую, что, как и я, смотрит лишь на него. Точно так же почему-то не может отвести от него глаз.              — Не ищи оправданий там, где их нет. — Не пойму, то ли усталость в его голосе, то ли всё же грусть. А может, что-то и вовсе другое, чего я не могу распознать. — Если бы у него и правда была совесть, то он бы начал рассказывать совсем о другом.              И я, кажется, знаю, о чём он говорит. Чего бы он хотел на самом деле услышать вместо истории про какую-то девушку, которой, скорее всего, уже давным-давно нет в живых.              Поворачиваюсь к Каэлю, и он сразу же морщится, будто не хотел, чтобы я сейчас видел его лицо.              — Ты не веришь, что он искренне может о чём-то жалеть?              Пытаюсь увидеть, что происходит внутри его тёмных глаз в этот момент. Но он, кажется, это понимает и специально прячется за чёрными ресницами, отвечая мне на вопрос:              — Я не верю, что он в принципе способен задумываться о чувствах других. Он всегда думал лишь о себе, — в этих тихих, еле различимых звуках чувствуется шершавая хрипотца. И что-то ещё. Что-то, что он не хочет мне показывать. — И мне не кажется, что это хоть когда-то изменится, — последнее и вовсе почти задавил, размазав по нёбу, чтобы было едва различимо              Понимаю, что он не хочет об этом говорить. И при этом ужасно хочет хоть с кем-нибудь этим поделиться. Хочет, чтобы его поняли. Подтвердили, что он имеет на это право. Право продолжать любить и при этом не прощать.              — А если бы он когда-нибудь всё же понял, что был не прав, и захотел бы всё исправить? Ты бы дал ему второй шанс, если бы он искренне попросил у тебя прощения?              Сам не понимаю, почему для меня это так важно. Почему весь замираю и прекращаю дышать, вслушиваясь в его ответ.              — Он бы этого не сделал.              И точно так же не понимаю, почему меня не устраивает то, что услышал. Почему мысль о том, что Каэль перестал верить в то, что им получится всё починить, мне жжёт изнутри вместо того, чтобы порадовать.              — Что будет, когда я вернусь в монастырь? — горло сжимает при этих словах, не давая мне произнести их нормально. — Вы двое так и продолжите? Он за тобой бегать, а ты — и дальше держать его на безопасном расстоянии?              Удивлённо на меня смотрит, будто не ожидал, что я когда-либо подниму эту тему. Ни то, что мне всё же придётся с ним расстаться, ни то, что я решу проговорить вслух то, что творится между ними.              — Если честно… — запинается, пытаясь подобрать слова. Или же чуть-чуть продышаться, прежде чем сказать то, что хочет. — Я думаю, что, когда ты уйдёшь, то и ему перестанет быть всё это интересным.              — Вот как, — не знаю почему, но на языке появляется вкус горечи. Неприятное чувство осознания, что я не могу сейчас сказать ему со стопроцентной уверенностью, что он ошибается.              Я не знаю, что творится в голове Лайса. Почему он всё время то приближается, то отдаляется. Почему такой нестабильный и вечно мечется из стороны в сторону. И почему тогда пришёл ко мне в постель, а затем решил делать вид, что ничего не случилось.              Руки Каэля сжимаются на моей талии ещё сильнее. Утыкается в мой ворот, зарываясь в грубую ткань, будто хочет спрятаться от нашего разговора. От него и от мыслей, что теперь в нём крутятся.              — Прости, — его дыхание скользит по моей коже. Тёплое, мягкое и при этом вызывающее ощущение, будто меня царапает кто-то изнутри.              — За что?              — За то, что тебе приходится всё это терпеть. И меня… и его.              — Да ладно, мне уже даже начало нравиться его идиотское чувство юмора, — хихикаю как-то нервно и не могу понять, откуда во мне это взялось. Не было же этой тревоги, а тут так резко нахлынуло. Придавило холодной волной, заставив одновременно всё тело покрыться изморозью.              — Я ведь не про это, Элиан, — шепчет мне в шею, и меня от этого начинает мелко трясти.              Да что со мной?              Жмурюсь и мысленно молюсь, чтобы не продолжал. Чтобы за извинениями не последовало чего-то другого. Чтобы дальше не было того, что я раньше мечтал услышать, а теперь готов на всё, лишь бы этого не произошло.              Пытаюсь расслабиться, но сам понимаю, что чересчур сильно сейчас сжимаю его ладонь. Чуть ли не давлю на неё, будто бы сам того не осознавая пытаюсь отвести от себя. А он, кажется, даже не замечает этого, лишь громко дышит, подбирая дальнейшие слова.              — Могу вас отвлечь?              Оба вздрагиваем, не сразу поняв, кто же выдернул нас из этого момента. Лишь через секунду замечаю в проёме некроманта с насмешливо поднятой бровью, смотрящего на нас с долей насмешки и любопытства.              — Вы всё починили? — вскакиваю на ноги, чувствуя внутри облегчение от того, что можно больше не продолжать наш разговор.              — Не совсем… — тянет, явно пытаясь подобрать, как именно стоит дальше продолжить. — Скажем так, возникли кое-какие проблемы…              Не успевает даже договорить, как Каэль рывком подрывается с кресла. Два быстрых шага — и уже нависает, тяжело дыша, над озадаченным такой реакцией некромантом.              — Какая нахрен проблема? — рявкает так, что и меня передёргивает.              — Совсем небольшая. Я бы даже сказал — пустяк, — успокоительно проговаривает некромант, делая шаг назад, чтобы было как-то проще смотреть на вспыхнувшие от ярости чёрные глаза. — Просто мне совсем чуть-чуть… — сводит вместе указательный и большой палец, показывая, насколько незначительная заминка произошла, — …не хватило энергии для починки. Вот если бы вы достали хотя бы пару… — думаю, что скажет «штук», и давлюсь, услышав продолжение, — …десятков заряженных кристаллов.              Даже не сразу понимаю, что не ослышался. Да одного бы вполне хватило, чтобы оживить пять его мертвецов. Я, конечно, понимал, что на починку капли уйдёт уйма сил, но честно надеялся, что ему вполне хватит того, что имеется.              Уже хочу спросить, не путает ли он чего, но мой вопрос опережает другой. Причём кажется куда более существенный.              — Где я должен их, по-твоему, взять?              Некромант бросает напряжённый взгляд на сжавшееся, кажется, ещё сильнее от наших криков спящее тельце. И я понимаю сразу же, что дело абсолютно не в количестве жутко дорогих и редких кристаллов. Не в том, что, скорее всего, нам бы попросту не хватило денег, чтобы столько закупить. Дело в Лайсе и в том, что он не сможет спокойно прождать, пока Каэль будет ездить, ища его спасение. Даже если сразу найдёт в ближайшем городе. Даже если не будет делать долгих привалов. Даже если загонит лошадь до изнеможения.              — Ты сказал, что сможешь починить.              Ладонь наёмника ложится на рукоять меча.              — Заставил его терпеть боль.              Шаг — и его глаза становятся угольно-чёрными.              — Дал ему надежду.              Слышу звук начавшего медленно выходить лезвия.              Срываюсь раньше, чем он сделает то, что точно окончательно всё разрушит.              — Постой! — выкрикиваю, вцепившись в его запястье с такой силой, что мои собственные пальцы начинают болеть. — Ему нужен источник энергии. У нас он есть.              Не сразу встречаемся взглядами, и даже когда делаем это, вижу в нём ярость, которая не даёт мыслить трезво. Не даёт понять, о чём я говорю. И только спустя несколько гулких ударов моего встревоженного сердца вижу, что его зрачки начинают сужаться до нормального состояния.              — Есть? — переспрашивает, хмуря брови, то ли всё ещё не поняв, о чём я говорю, либо догадавшись, но моя идея ему не понравилась.              Киваю и всё же, хоть и нерешительно, выпускаю его руку.              Зачем нам искать какие-то жутко дорогие кристаллы, если у нас есть тот, кто способен их заменить? Поворачиваюсь к некроманту, выпрямляюсь и проговариваю уверенно:              — Я дам энергии столько, сколько потребуется.       

***

      Грубоватые на вид пальцы перебирают тонкие полупрозрачные нити. Так аккуратно, почти невесомо цепляют одну из них. Лениво обводят вокруг фаланги. И мне чудится, что она, поддаваясь чужой силе, скользит, извивается и, находя небольшую петельку, сама цепляется, становясь частью мерцающего, невидимого обычному глазу узора. Алые осколки под ним дрожат, прямо как живые, в нетерпении ожидая момента, когда же они наконец снова станут единым целым.              Ещё одно лёгкое движение руки — и в плетении появляются новые завитки. Маленькие камушки снова дёргаются, и где-то в глубине них появляется едва заметное сияние. Становится ярче. С каждой секундой раскаляясь и приобретая более глубокий, насыщенный цвет. Но стоит нитям начать истончаться, как и свет тут же тухнет, будто залитый водой.              Некромант, не глядя, тянет руку ко мне, и я, уже зная, что от меня требуется, подставляю распахнутую ладонь. Подцепляет двумя пальцами одну из моих ярко сияющих золотистых нитей, от чего чувствую, как под кожей начинает зудеть и покалывать.              Так похоже на то, что я уже чувствовал во время обрядов. И при этом совершенно иначе.              Моя энергия быстро вплетается в уже побледневшие в руках некроманта нити. И те, напитавшись, снова становятся яркими.              Непривычно наблюдать со стороны, как моими силами вот так легко управляет кто-то другой. Вообще не прилагая и сотой доли усилий, которые вкладываю я, когда пытаюсь провернуть что-то вовсе не такое сложное. Так странно, что в чужих руках моя собственная магия будто оживает. И точно так же странно то, что некромант всё это время молчит. Лишь изредка что-то под нос себе напевает, вообще никак не реагируя на меня. Будто я и впрямь просто заряженный камень и не стою ни крупицы его внимания.              А я ведь уже подготовился. Собрался с мыслями, придумав, что буду ему отвечать. Вот только меня какого-то хрена никто не спрашивает. Ни когда я только зашёл к нему. Ни в момент, когда стал концентрироваться. Ни сейчас, когда мы уже сидим напротив друг друга кучу времени, и это было бы абсолютно логично.              — Вам совсем не интересно? — наконец не выдерживаю и сам спрашиваю. Просто потому, что устал ждать того, что всё никак не случится.              — Что именно? — равнодушно произносит, выплывая на секунду из транса, в который сам себя погрузил этими однотонными движениями.              — Узнать, как я это делаю?              И тут же слышу тихий смешок. Будто бы я сказал что-то очень-очень глупое. Протягивает очередную нить через петельку, не поднимая на меня глаз. Затем ещё одну. Вновь тянется к моей ладони. И только когда я уже думаю, что так и продолжит молчать, спрашивает.              Но не то, что я ожидал.              — А зачем мне оно?              Удивлённо хлопаю ресницами, пытаясь понять, что с ним не так.              — Хотите сказать, вам всё равно? — с сомнением сощуриваю глаза.              Хоть убей, не верю, что он не задавался вопросом, кто я и как создаю энергию абсолютно из ничего. Ну не может же быть такого. Просто не может.              — Как думаешь, почему я предпочитаю жить посреди глухого леса, а не с людьми? — спрашивает совсем не в тему.              Непонимающе на него смотрю и, видя, что он ждёт, пока я отвечу, всё же дёргаю вверх плечами.              Какой же он странный. И его поведение, и то, как он живёт.              Наклоняется над столом и пальцем подманивает меня, чтобы тоже к нему пододвинулся.              — Я не хочу себе проблем, — шепчет, будто сообщая мне самый страшный секрет. — А чужие тайны всегда их притягивают.              — То есть вы намеренно предпочитаете от всего отдалиться?              Кивает, снова принимаясь сплетать тонкие призрачные нити. А я вообще не знаю, как на это стоит реагировать.              С одной стороны это ведь вроде как даже лучше. Никаких тебе расспросов, ни жалких попыток выкрутиться из неудобной темы. А с другой — мне теперь с ним находиться один на один ещё некомфортнее.              Бросаю грустный взгляд на дверь. За ней уже слышатся тихие шепотки. Голос Лайса кажется всё ещё полусонным, неуклюжим, с мягкой хрипотцой. А Каэля — таким тёплым, слегка шершавым, как войлочный плед, чуть колющийся на коже.              Как бы я хотел сейчас к ним. Но понимаю, что вернуться могу обратно лишь с каплей.              — Хотя если ты уж сильно хочешь, чтобы я хоть что-то спросил, то я могу, — вырывает меня из моих мыслей некромант. — Не думаю, что этот вопрос тоже потом выйдет мне боком.              Смотрит только на свои беспрерывно двигающиеся пальцы, но при этом замечаю, как его губы растягиваются даже не в улыбке. Скорее в насмешке.              — И что вы хотите узнать? — уже морально готовлюсь ответить буквально на всё. На любой самый каверзный вопрос.              — Я так и не смог понять, кто в вашей троице с кем.              И всё же ему удаётся выбить из моих лёгких воздух. Просто потому, что это единственное, чего я не планировал услышать.              Опускаю взгляд вниз, на свою руку, в которой мерцают тонкие энергетические нити. Смотрю на них, пытаясь найти ответ на заданный им вопрос. Но откуда бы ему там взяться?              — Если честно… — шёпотом, так, чтобы почти неразличимо было. Так, чтобы и сам не услышал, что я это сейчас скажу. — Я тоже.