37. Пока ты не свалишь в закат
31 мая 2026 г., 20:23
Выбраться из логова сектантов не составило большого труда. Для такого огромного пространства людей там оказалось на удивление мало. На то, чтобы Лайс понял, где именно мы находимся, и решил, в какую сторону следует дальше идти, ушло и того меньше. А вот на то, чтобы он начал мне хоть что-то отвечать, увы, потребовалось почти полдня. Да и то «не беси» и «ты меня раздражаешь» вряд ли можно назвать нормальными ответами на все мои «давай поговорим» и «что мне сделать, чтобы ты перестал злиться?»
Теперь просто волочусь за ним следом, надеясь, что, может, ещё через день он перебесится и вернётся к своим язвительным шуточкам и подколам. Если честно, я уже успел за ними соскучиться. Кто бы мог подумать, что мне чего-то подобного будет недоставать.
— Пришли, — Лайсандр останавливается на середине развилки.
Гляжу на него с недоумением, пытаясь понять, что он имеет в виду. Куда мы пришли?
— В той стороне Кайлор, — показывает мне на более широкую из двух дорог. — Храм находится в южном лесу недалеко от столицы. Если заблудишься, то спросишь дорогу. Там много мелких деревушек, и крестьяне привыкли, что через них все идут в монастырь. Будешь мило улыбаться, то, может, даже еды дадут и пустят переночевать.
— Ты ведь шутишь, да?
— Похоже, что я шучу?
Мотаю головой. Нет, совсем не похоже. Выглядит настолько серьёзным, что у меня по коже проходит холодок от того, как на меня сейчас смотрит. Как взрослый на провинившегося ребёнка. Того и глядишь, скажет встать в угол и подумать над своим поведением.
— Ты ведь изначально всё это время ехал в храм? — прожигает меня взглядом, и я стыдливо прячу глаза, не зная, что на это ответить. — Так вот, я тебя туда вести не собираюсь. Я иду за Каэлем. Дорогу тебе показал, дальше как-то сам разберёшься. Не маленький уже.
Разворачивается и было делает шаг, но хватаюсь за его запястье, не давая меня покинуть.
— Я хочу с тобой.
Даже не поворачивается в мою сторону, будто ему и правда всё равно на то, что, если разожму пальцы и он уйдёт, то мы больше никогда не увидимся. Только плечи немного поднимаются вверх да кисть схваченной мною руки сжимается в кулак.
— Я не Каэль. Это у него внезапно пробудился материнский инстинкт, оттого с тобой и возится. А мне обуза ни к чему. И своих проблем хватает, — произносит твёрдо, и, если бы не совсем тихая, почти незаметная хрипотца на последней букве, то можно было бы поверить в его равнодушие.
Вот только я не верю.
Осмеливаюсь подойти к нему ближе. Позволяет, хоть всё ещё не желает смотреть на меня.
— Пожалуйста, дай мне шанс помочь... Хоть чем-нибудь... — зачем-то делаю ещё полшага и чувствую телом, как напряжены сейчас мышцы в его спине. Но он не отстраняется. Вслушивается в каждую произнесённую мною букву, будто взвешивает её. — Я должен быть рядом и понимать, что вам двоим ничего не угрожает.
Неохотно, но всё же поворачивается ко мне. Смотрит из-под белых пышных ресниц так пристально, что под кожей начинает зудеть. Очень близко. Так, что мне физически тяжело становится просто стоять, ожидая его ответа. Хочется либо отступить, сделав дистанцию более безопасной, либо, напротив, наклониться к нему, стерев это раздражающее, будто специально дразнящее расстояние между нами.
— Допустим, я поверю, что от тебя может быть какая-то польза, — растягивает слова, словно намеренно проверяет мою выдержку. — Даже можем погрузиться настолько в фантазию, что предположим: ты каким-то чудом поможешь мне освободить Каэля. А дальше что?
Не до конца понимаю, какого ответа он от меня ждёт, но что-то внутри само заставляет виновато отвести глаза.
У меня есть только одно «дальше» — мой долг перед человечеством. Ничего другого, увы, в моём будущем просто не может быть. Только возвращение в храм.
Не знаю, что именно Лайс успевает считать с моего лица, но это что-то выбешивает его окончательно. С силой выдёргивает свою руку из моей и, психанув, толкает в грудь настолько неожиданно, что я падаю пятой точкой на землю.
— Да пошёл ты… в свой храм! — шипит, разворачиваясь на каблуках, хлестнув меня белыми прядками по щеке, которая так некстати оказалась как раз на нужном уровне.
Я ведь ещё даже ничего не сказал. На что он, блин, успел снова обидеться?
Отходит, наверное, метров на двадцать, а потом недовольно плюхается на землю, начиная раздражённо дёргать ремешки. Пытается как-то просунуть меж них хвост, но из-за того, что после встречи с чужим ботинком и без того не зажившая рана снова открылась, только шипит что-то на своём рычащем родном языке.
— Это значит, что мне всё же можно пойти с тобой? — выкрикиваю, чтобы точно меня услышал.
— Нет. Это значит, что я устал, а как ты свалишь в закат, я продолжу идти дальше.
— То есть пока я не уйду, ты будешь сидеть?
— Не беси меня, щеночек! — видит, что тяну губы, услышав уже ставшее почти родным прозвище, и рыкает ещё громче. — И не лыбься как придурок!
Встаю с земли. Тщательно отряхиваюсь и сам подхожу к этой колючей язве. Сажусь на корточки перед ним и, не обращая никакого внимания на показательно надутые губы и буравящий меня взгляд, отвожу изящную белокожую ручку от и без того настрадавшегося хвоста.
Бинты серо-бурые, перепачканные в крови и грязи из-под чужого сапога. Смотрю на это, и к горлу накатывает жалость, вина за то, что я не смог этому никак помешать, и злоба на ту сволочь, что с ним это сделала.
— Их бы поменять… — вздыхаю, понимая, что у нас абсолютно ничего для этого нет.
Все тюки с вещами остались у сектантов, а мы смогли с собой взять лишь то, что сам Лайс успел найти в чужих карманах, да пару вещиц со столов, что ему приглянулись. Но, конечно же, ни бинтов, ни зелий регенерации среди этого барахла нет.
— И так сойдёт, — бросает снова взгляд на меня. Сначала в глаза, затем на губы, на шею, а после уводит в сторону, делая вид, что вовсе на меня не смотрел.
Не в первый раз замечаю, что он так делает. И всё время именно в этой последовательности. Иногда, правда, чуть дольше задерживается на шее, тяжело сглатывает и тогда снова поднимается вверх, чтобы увидеть, заметил ли это я.
— Хочешь крови? — провожу большим пальцем по белому хвосту, по которому сейчас сложно понять, просто ли перепачкан или же тёмные пятна проступают сквозь тонкую кожу.
— Хочу, — с надутыми обиженно губками получается даже мило. Вот совсем недавно на меня смотрел как строгий родитель, а теперь мне самому хочется дать ему какую-нибудь сладость, чтобы перестал строить из себя буку.
Отодвигаю и без того разорванный ворот, давая доступ к шее. Наклоняю голову в сторону. Делаю глубокий вдох. И при этом всеми силами стараюсь не думать о том, чем закончился предыдущий такой раз. Хотя, чёрт побери, это очень сложно. Сложно выкинуть картинки из прошлого и не начать надумывать новые уже в этой обстановке.
А сзади нас как раз дерево, к которому его бы можно было так удобно прижать. Да и трава очень мягкая, на такой, наверное…
«Да что с тобой, Элиан? Ты уже совсем поехал крышей?»
Мысленно даю себе оплеуху за подобные фантазии и приказываю думать в этот момент о чём-нибудь очень мерзком. Отрубленная голова ламии, загон со свиньями после побывавших в нём монстров, момент, когда нас везли на телеге и от причитаний Астена мне стало мерзко на душе. Главное — концентрироваться на всём этом, а не на том, как Лайс ко мне пододвигается, наклоняется ближе, касается своими мягкими губами моей кожи и…
Твою ж мать, это и в прошлый раз было так больно?!
Да что со мной не так, что я мог во время чего-то подобного возбудиться? Это вообще ни капельки не приятно, а как раз-таки наоборот. Оно и понятно. Было бы странно, если бы чужие клыки на моём горле вызывали во мне удовольствие, однако, видимо, то, что произошло дальше, притупило воспоминания обо всём остальном.
Лайс пододвигается чуть поближе, начиная довольно урчать от, наверное, самого лучшего деликатеса для демонов. Коготками мягко надавливает на кожу на моей спине. Не царапая, но вызывая мелкие мурашки по всему телу. И мне становится чуть-чуть понятней, почему в прошлый раз боль отошла на второй план. Неплохое такое отвлечение — чужое худенькое тельце, вдавливающееся в тебя.
Отстраняется, слизывая со своих губ оставшиеся капельки крови, становясь очень похожим на довольного кота, объевшегося жирных сливок. Поднимает одну бровь и снимает мои ладони, хрен его знает в какой момент оказавшиеся на его талии.
— Даже и не думай, — встаёт и, показательно переступив через меня, будто и не было всего этого, просто продолжает идти по тропе, как и раньше. — Я всё ещё на тебя злюсь.
Бросаю стыдливый взгляд себе в область паха. Нет, с этим точно надо что-то делать. Не дело, что ему достаточно ко мне просто прижаться, и мне моментально сносит крышу.
«У тебя что, пубертат наступил, Элиан? Думай о деле, а не о всякой пошлятине».
Поднимаюсь и, поправив тунику так, чтобы не бросалось в глаза свидетельство того, куда улетели мои мысли, догоняю успевшего отойти Лайса.
— Из-за того, что я соврал, кто я такой? — уточняю, пытаясь как можно быстрее вернуться к нужным вещам от тех других, абсолютно, совершенно точно ненужных.
— И на это тоже, — опять принципиально на меня не смотрит.
Ага, значит, как пить мою кровь, так всё в порядке, а как разговаривать после, так, видите ли, я его обидел.
— А на что ещё?
— На то, что ты меня задалбываешь своими тупыми вопросами.
— Неправда. Я тебя всегда ими задалбываю, но ты раньше на это не обижался.
— Ну раз ты такой умный, то сам и придумай, на что я на тебя злюсь, — специально ускоряется так, чтобы я не мог за ним поспеть.
Вот же зараза мелкая. Знает же, что я так быстро, как он, ходить не умею.
***
Лайсандр так и не позволил мне пойти рядом с ним, намеренно ускоряясь каждый раз, как я пытался приблизиться, но при этом следя, чтобы я слишком от него не отставал. Ну подумаешь, мне будто бы больно надо с ним разговаривать. Я уже раз триста перед ним извинился. Хочет — пусть дальше дуется. А мне и тут, сзади, неплохо идётся. Вид с этой стороны открывается вполне себе неплохой. Да и тропинка за время, что мы вот так друг за дружкой шагаем, истончилась настолько, что вдвоём по ней уже никак не пройти. Деревья вокруг все какие-то старые да покорёженные. Почти без листвы. Но растут так тесно, что их искривлённые ветви цепляются друг за друга. Под ногами тянутся узловатые корни, спутанные с мхом и жухлой травой. Всё чаще задумываюсь о том, в правильном ли направлении мы идём или же Лайс мотанул не подумав, а теперь ему гордость не позволяет признаться, что он завёл нас непонятно куда. — Ты уверен, что эта дорога ведёт в Кхаридон? — Сомневаешься — так можешь пойти по другой. Тебя никто не держит, — машет рукой куда-то в глубину этого болезненного жутковатого леса. Ага, спасибо. Вот прям сейчас возьму и пойду по кустам туда, куда он указал. Дёрнуть бы его за белые прядки, чтобы прекратил быть таким вредным. Да только боюсь, что он меня за подобное опять покусает. Останавливается, начиная осматриваться по сторонам, и по его лицу понимаю, что я угадал — он нас завёл куда-то не туда, а теперь не знает, что дальше делать. — Мы могли бы сделать привал. Ну правда. Мы шли полночи и весь день. Знаю, что он говорил о том, что демонам нужно меньше отдыха, чем людям. Да и моя кровь заметно прибавила ему сил. А вот у меня ноги давно уже отваливаются. Я не упал тут где-нибудь у обочины только потому, что боюсь, что он из принципа ждать меня не станет. Отмахивается от моего предложения, лишь ещё активней начиная крутить головой в поисках хоть каких-нибудь ориентиров. Вот же упёртая зараза. Может, стукнуть чем-нибудь его по башке, чтобы наконец-то угомонился и дал устроить привал. Да, я тоже хочу побыстрей вытащить Каэля, но, в отличие от него, понимаю, что мы оба не выдержим в таком темпе весь путь. Утомлённо вздыхаю, потираю начавшие слепаться и хуже видеть глаза. Оглядываюсь по сторонам и, найдя самое на вид нормальное место, плюхаюсь на землю, чувствуя, как каждый позвонок отзывается болью, когда облокачиваюсь о ствол старого покорёженного дерева. Наблюдаю за тем, как Лайсандр широкими шагами идёт сначала в одну сторону. Резкий поворот — и возвращается обратно. Интересно, сколько ему потребуется времени, чтобы признать, что ошибся? Твёрдая чешуйчатая кора вдавливается в спину. Веду лопатками, чувствуя, что сзади по коже будто чем-то мазнуло. Надеюсь, что показалось, а не какая-то дрянь с кучей лапок заползла мне под рубаху. Лайс снова нервно прошмыгивает мимо меня, начиная искать ориентиры уже в другой стороне. По позвоночнику снова что-то шкрябает, и я, поняв, что мне точно не причудилось, отстраняюсь от дерева, молясь, чтобы это что-то было не очень отвратным. Осматриваюсь, однако ни на бугристой старой коре, ни на тунике, ни уж тем более под ней ничего нет. Чёртовы нервы. С учётом того, что я буквально недавно был уверен, что потерял всё и почти расстался с жизнью, не удивительно, что у меня потихоньку начинает ехать крыша. Прислоняюсь обратно, и, когда это странное чувство повторяется, упорно убеждаю себя, что это мне мерещится. Я же посмотрел — ни на стволе, ни за ним абсолютно ничего не было. Ни букашки, ни змеи, ни ещё какой-нибудь гадости. Но это ощущение непонятного движения по спине усиливается, несмотря на то, что я там себе внушаю. На всякий случай, просто чтобы точно убедиться, снова отстраняюсь и сразу же натыкаюсь на глаза. Маленькие, чёрненькие, как два уголька, смотрящие на меня прямо из дерева. Следом за ними открываются ещё два, чуть меньше, по обеим сторонам от первых, а затем и зубастая пасть, почему-то находящаяся сверху, а не, как положено, снизу. Кора трескается, крошится, отслаиваясь от ствола, отделяя плоскую и круглую, как блюдце, голову твари. Переворачивается, и вот уже странная морда этого существа становится правильно: сверху четыре глаза, а снизу неестественно широкий рот. Ветки хрустят, постепенно изгибаясь и опускаясь на землю, становясь восемью тонкими паучьими лапами, вот только вместо пушка усеянными маленькими изогнутыми сучками. Самый громкий треск, напоминающий звук срубленного и падающего дерева, — и вот уже и ствол отрывается от земли, превращаясь в длинное туловище. Как собака, вышедшая из воды, отряхивается, только вместо брызг в стороны летят кучи щепок. Мне бы бежать, но весь застываю в ужасе, отказываясь верить собственным глазам. Наверное, я точно сбрендил, раз мне мерещится что-то такое. Деревянная махина хрустит спрятанными в стволе позвонками и, наконец-то вытянувшись, становится ростом метра в три, если не больше. Глаза-угольки перемаргиваются поочерёдно и фиксируются на мне. Широкая пасть, усеянная длинными острыми зубами, медленно открывается, и тяжёлая капля слюны шлёпается прямо мне под ноги. Уже готовлюсь к тому, что меня сожрут. Лишь жмурюсь, почувствовав смердящее гнилью дыхание твари возле самого лица. А в следующий момент на меня резко кто-то налетает со стороны, сбивая с ног, и мы оба кубарем скатываемся вниз с пригорка. Открываю глаза и тут же натыкаюсь на два других фиолетовых. Смотрящих на меня так, что то чудовище уже не выглядит таким страшным. — Может, ради разнообразия, хоть раз попробуешь ни во что не вляпаться?! — рявкает, вскакивая, хватает под локоть и с силой дёргает, заставляя подняться с земли. Тварь, у которой так нагло умыкнули добычу, недовольно рычит. Крутит неповоротливой тушей в поисках нас двоих и, наконец-то найдя, щерится и приседает, готовясь сделать новый прыжок. Даже понять не успеваю, а Лайс уже тащит меня за собой в сторону леса. А я лишь поспешно переставляю ноги да уворачиваюсь от веток, чтобы те не воткнулись мне прямо в лицо. Сзади уже слышится громкий рокот. Хруст перебирающихся ветвей-лап. Клацанье зубов, предвкушающих вкусное свежее мясо. Чуть ли не спотыкаюсь о подвернувшуюся так не вовремя корягу, но вцепившаяся мёртвой хваткой в меня рука удерживает, не давая шмякнуться носом в землю. Резко дёргает вправо, меняя нашу траекторию движения. А через мгновение в том месте, где мы были, раздаётся грохот приземлившегося туда чудовища, разломавшего всё вокруг себя. Лавируем между деревьев, слыша, как эта тварь бежит следом, то и дело врезаясь в толстые стволы, и кажется, что это единственное, что её останавливает. Но очень скоро и это мало-мальское препятствие между острыми зубами чудовища и нашей плотью исчезает. Под подошвой вместо сухой земли всё чаще чавкает сырой мох. Камни становятся скользкими, покрытыми тёмной влагой, а между кочек начинает поблёскивать чёрная стоячая вода. Нога в какой-то момент проваливается по щиколотку в холодную жижу, и я понимаю, что теперь-то нам точно настал конец. Если раньше и был шанс спастись, то сейчас он утонет вместе с нами в этом болоте. — Сюда! — Лайс внезапно меняет направление, утягивая меня куда-то левее, прямо через узкую полоску относительно твёрдой земли. Петляем между кочками и торчащими из воды валунами так резко, что у меня начинает кружиться голова. Ещё один поворот, и я даже увидеть, куда мы бежим, не успеваю. Лишь всклокоченные, разметавшиеся от быстрого бега белые пряди да громкий рык голодного монстра. Сзади раздаётся особенно громкий плеск. На бегу оборачиваюсь через плечо и вижу, как деревянная махина вязнет в трясине. Перебирает лапами, однако чем больше старается двигаться дальше, тем сильней погружается под воду. Недовольно рычит и клацает зубами, наблюдая за тем, как её ужин всё сильнее отдаляется. — Не тормози! — снова дёргают меня, не давая сбавить темп. Монстр ещё долго ревёт и барахтается где-то позади, пока звуки наконец не затихают. И только тогда Лайс позволяет нам остановиться. Наконец отпускает мою руку и устало опирается обеими ладонями о торчащую из болота корягу. Пару минут лишь смотрит в мутную воду, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. — А я говорил Каэлю, что тут топи… — резко выпрямляется, разворачиваясь. — Но нет же, ему-то видней. И ты тоже: «Ой, мы заблудились, заблудились», — пискляво передразнивает, строя плаксивую рожицу. А в следующую секунду снова становится серьёзным. Поднимает указательный палец, тыкая им мне прямо в лицо. Сощуривается, и следующее произносит так, что я невольно втягиваю шею в плечи: — Только попробуйте ещё когда-нибудь во мне сомневаться! Обоих кастрирую!***
Ещё три дня пути Лайс строил из себя обиженную буку, крутя передо мной носом. И это даже было немного забавно с учётом того, что нашим пропитанием занимался исключительно он. Сам ловил мелкую дичь, не доверял мне даже готовить, максимум — хворост на костёр собирать, а потом с любезным «жри» пихал мне большую порцию и тут же показательно отсаживался подальше, чтобы я не забывал, что он вообще-то всё ещё дуется. На четвёртый день мои дурацкие истории всё же пробили эту толстую броню, и он начал кусать себя за уголок губ, не давая им расплываться в улыбке. Но на рассказе о том, как Каэль мне доказывал, что правильно говорить «вервальф», всё же не сдержался и начал смеяться уже в открытую. — …Я ему перечислил все книги, где о них писалось, и чёрным по белому было «вервульф», а он упёрся, и всё: «Ты их убивал? Нет. А я да. Значит, мне лучше знать, как правильно», — специально утрирую привычное хмурое лицо, передавая его слова, раззадоренный тем, как сильно это веселит Лайса. Подносит ко рту белокожую ладошку, приглушая звонкий, разливающийся где-то у меня под рёбрами приятной сладостью смех. Кажется мне сейчас безумно красивым даже с перепутанными волосами, засохшей грязью на одежде после пробежки по болоту и явно уставшим от этого пути. — Он, кстати, думает, что помаду делают из жала красных скорпионов, и, если техника изготовления была нарушена, то, накрасив губы, можно умереть, — хитро косится на меня и, уловив мой непонимающий взгляд, поясняет с кокетливым мурлыканьем: — У меня просто было игривое настроение. А потом как-то не подворачивалось случая сказать, что я пошутил. В розовых глазах мелькает блеск от того воспоминания. Смотрит куда-то вдаль, потом вниз, на перепачканные носы своих сапог, и мягкий оттенок уходит в бледную голубизну. — Надо бы, наверное, как-нибудь всё же сказать этой бестолочи, что это неправда, — добавляет чуть севшим голосом, и в этом хриплом дребезжании чувствуется одновременно и что-то тёплое, и болезненное. — Скучаешь по нему? Дёргает плечами как-то неопределённо. Скорее как «отстань и не задавай тупых вопросов», а не нормальный ответ мне. Тоже бросаю взгляд на верхушки деревьев. Надеюсь, с Каэлем всё в порядке и он понимает, что за ним придут. — И я по нему скучаю, — шепчу одними губами, но прекрасно знаю, что Лайс в любом случае сможет это разобрать. Идём дальше, а мне почему-то так неспокойно на душе. Тянет, свербит, хочет вырваться. Знаю, что не стоит, но всё равно не выдерживаю и говорю приглушённо: — Он думает, что ты его бросишь, когда я от вас уйду. Лишь кадык на тонкой белой шее дёргается. И больше ничего. Будто не услышал, что я что-то сейчас сказал. — Ты бы мог с ним поговорить нормально. Попробовать объяснить, что ты чувствуешь. — Будто ты знаешь, что я чувствую, — раздражённо шипит, но почему-то замечаю, как теперь идёт, смотря лишь себе под ноги. — Не знаю. Но ты бы мог мне сказать. Я бы и правда желал понять, почему он так упирается, хотя на деле всё можно было бы решить лишь парой искренних фраз. Что его постоянно заставляет делать шаг вперёд, а потом три шага назад? Хотелось бы разобраться в нём и… как бы мне ни было больно это произносить, не оставлять их двоих в таком состоянии, раз покинуть всё равно рано или поздно придётся. — Как ты мне о том, что ты древнее божество, запершее мой народ? — резко прожигает меня взглядом, и я понимаю, что зря полез туда, куда не стоило, когда нам и самим ещё ой как долго разбираться друг с другом. — Или как то, что ты постоянно со мной бодался рогами, а оказывается, всё это время знал, что скоро от нас уйдёшь? — Полагаю, то, что я скажу, что мне жаль, ничего не исправит? — виновато улыбаюсь, и самому себе хочется за это врезать. Фыркает и опять отворачивается, не желая на меня смотреть. Мерзко на душе, и самое паскудное, что у меня и правда нет слов, способных хоть как-то всё сгладить. Я по всем фронтам облажался и абсолютно понимаю, почему он на меня так злится. — Знаешь… — пытаюсь сглотнуть липкое неприятное чувство на нёбе, но оно не уйдёт, пока он снова на меня не взглянет. — Если честно, я никогда не хотел быть реинкарнацией Варенора. Я делал всё, что мне говорят, но не чувствовал себя кем-то особенным, — секундная пауза, в которой я сам с собой борюсь, желая продолжить и боясь, что после того, как скажу все станет еще тяжелей. — С вами двумя мне действительно было лучше, чем в храме, и, если бы я мог выбирать, то не возвращался бы к старой жизни. Снова поворачивается ко мне, и в его глазах мелькает что-то странное. Непохожее на то, что было всего пару минут назад. — Так не возвращайся. Почему-то эти совсем тихие слова передавливают мне внутренние органы, и становится больно сделать даже совсем короткий вдох. Больно потому, что теперь, когда он это сказал, я стал ещё сильней желать бросить всё. Все свои обязанности. Все глупые медитации. Все раздражающие обряды. И всех тех, с кем я буду вынужден жить под крышей монастыря. Но так нельзя. — Я не могу, — произношу, чувствуя острое желание затолкать эти слова обратно себе в глотку. — Если я не буду поддерживать равновесие, то мир опять рухнет. И как же сейчас хочется услышать на это эгоистичное Лайсовское «ну и пусть». Как же я мечтаю, чтобы он меня уговорил забить на всё и начать думать лишь о себе. Как же я желаю, чтобы он приказал мне остаться, и я не нашёл ни одного аргумента, которым мог бы ему возразить. — Да-да. Барьер падёт, и демоны выберутся на волю, — раздражённо дёргает плечами на мои слова, и я чувствую, что для него эта тема тоже больная. Почти такая же, как и их отношения с Каэлем. — Но, знаешь, не каждый из нас заслуживает быть с той стороны. Мы, как и люди, тоже бываем разные. Понимаю, что он говорит правду. Да, в меня вдалбливали с самого детства, что барьер отделяет наш мир от страшных чудовищ, в которых нет ничего, кроме жестокости, жажды насилия и ненависти к человеческому роду. Вот только смотрю на Лайса и осознаю, что хоть он и законченный эгоист, мудак, начинающий видеть в людях людей только когда те обретают имена и обзаводятся какими-нибудь отличительными чертами, да и просто мелкое несносное чудовище, которое временами невозможно терпеть, — он не бессердечный монстр, не заслуживающий права на второй шанс. — Я знаю, но там ведь есть и другие. Сам чувствую, что сказал это не столько чтобы ему объяснить, из-за чего я должен вернуться. Нет, я чётко понимаю, что на самом деле единственное, зачем я это произнёс, — это желание услышать, что это неправда. Что мне наврали и на самом деле никакой нужды в моём самопожертвовании нет. Что, если я возьму и просто решу не возвращаться в храм, то мир окончательно не рухнет. Вот только вместо того, чтобы начать мне возражать, слышу совсем тихое: — Есть, — замечаю, как его рука инстинктивно тянется к цепочкам, за которыми прячется хвост. Но в последний момент останавливается и вместо этого добавляет еле различимое: — И, к сожалению, их там куда больше, чем первых. Замолкаем, потому что сложно придумать, что можно сказать после этого. Если даже он понимает, почему я должен вернуться, то какой смысл продолжать дальше этот диалог? Только внутри всё равно всё ноет от чувства, будто мы оба упустили что-то важное. От желания облечь это важное в полноценные слова и понимания, что я не знаю, как это сделать. Просто время от времени кошусь на него, надеясь, что он первым разрушит воцарившуюся тишину. Либо окончательно закроет эту тему, либо поможет мне вытащить наружу то, что раздирает меня изнутри. Но мы всё идём. Дорога тянется. Солнце поднимается выше, начиная жарить сильней, чем во все предыдущие дни. Или, может, мне просто так кажется. Лайс, до этого момента молча шагающий рядом, вдруг неожиданно издаёт нечто среднее между страдальческим стоном и счастливым взвизгом. Резко ускоряет шаг, в конце и вовсе срываясь и начиная бежать куда-то вперёд. Удивлённо смотрю на этого полоумного и, заметив где-то вдали переливающиеся отблески света, наконец понимаю, чему он так обрадовался. Сам ускоряю шаг, уже мысленно предвкушая, как смогу смыть с себя всю налипшую на меня грязь. Как же я мечтаю прекратить вонять тиной. Лайсандр уже на полпути в торопях начинает расстёгивать жилетку. Прыгая на одной ноге, стаскивает с другой в спешке второй сапог. Вниз летит и шёлковая, уже не идеально чёрная, а в грязных разводах рубаха. И, когда берётся за штаны, резко торможу, захлёбываюсь вмиг застрявшим посреди горла воздухом и спешу развернуться на сто восемьдесят градусов от намеченного ранее маршрута. Становится ещё жарче, щёки и вовсе начинают гореть, будто их с силой натёрли. Нет-нет-нет. Это уже перебор. На подобное я точно не подписывался! За спиной уже раздаётся плеск, довольное фырканье, а через секунду и весёлые смешки. А я стою с прямой спиной, руки по швам и отчаянно пытаюсь притвориться деревом. Деревом, которое по новой начинают одолевать разные озабоченные мысли. — Ты серьёзно? Щеночек, ты же уже там всё видел. А-а-а, ну зачем он так! Ну блин! Ну какого чёрта? — Я-я-я, наверное… пойду пока веток насобираю для костра. Делаю шаг и сразу же слышу, как он весело начинает хохотать. — А я надеялся, что ты мне спинку потрёшь. Ещё сильней заливаюсь краской и, втянув шею в плечи, как можно скорее ухожу от него. Ничего, отойду куда подальше и там помоюсь. Без всяких белобрысых, обнажённых и наводящих на неправильные мысли.***
Я успел и помыться, и навернуть два больших круга по лесу. Первый — когда решил, что уже всё, а придя, увидел, что он продолжает намывать свои длинные лохмы. Ну да, на такие и правда нужно кучу времени. Второй — через пару часов, чтобы уж наверняка, и застал ещё лучшую картину: голого, лежащего на животе Лайса, греющегося на солнышке и игриво болтающего босыми пятками в воздухе. А на суку под разведённым, разумеется, им костром — развешанные постиранные вещи. Да он что, издевается? Мы вроде же спешили, а он устроил себе день чистоты. И только в третий раз, когда я уже проснулся под деревом, которое счёл на достаточно безопасном расстоянии от него, я застал Лайса уже почти что одетым. — Как спалось? — мурлычет, застёгивая очередной ремешок из тех, что призваны скрывать белый длинный хвост. — Жучки за задницу не покусали? — Моя задница была прикрыта штанами. А что насчёт твоей? — бурчу, наблюдая за тем, как он, закончив с ремешками, принимается за разорванную дырку на плече. Крутит свисающий лоскут и так и сяк, не зная, как же ему теперь быть в таком непрезентабельном виде. — Так приятно слышать, что ты беспокоишься о моей заднице, — показывает мне острые клычки и снова возвращается к рукаву. Ещё пару минут его дёргает, а потом, психанув, достаёт кинжал и срезает телепающуюся ткань. Получается как-то странно. Манжет и нижняя часть рукава, что кое-как всё ещё прицеплены к рубахе, остаются на месте, но плечо теперь ничего не прикрывает. Подходит к реке, наклоняется, разглядывая, что получилось, и, довольно хмыкнув, совершенно непонятно зачем проделывает то же самое и со второй стороной. Оборачивается ко мне и, видимо ожидая комплимента, интересуется: — Как тебе? Дёргаю плечами неопределённо. С одной стороны, это прям что-то вообще необычное. Лучше бы уже полностью их оторвал, сделав из рубашки ещё одну жилетку. С другой — молочно-белая кожа, виднеющаяся из-под чёрного шёлка, почему-то выглядит куда более привлекательной и манящей, чем если бы он предпочёл мой вариант и открыл тощие руки целиком. — Какая разница, как ты выглядишь, — ухожу от прямого ответа. — Мы вроде Каэля идём спасать, а не собираемся на бал. — Ошибаешься. От того, насколько я хорошо выгляжу, зависит, вытащим мы его или нет. Вопросительно приподнимаю бровь, не видя между этими двумя вещами взаимосвязи. Закатывает глаза и начинает объяснять так, будто бы я совсем тупой и не понимаю очевидных вещей. — Твой рыжий сказал, что Каэля продали дороже, чем обычно дают за рабов. А того, что я взял у этих мудаков, максимум хватит нам с тобой на одного хромого коня в ближайшей деревне и поесть пару раз. Так что мне придётся навестить одного очень старого знакомого, мило ему улыбаться и попросить в знак нашей дружбы сделать мне небольшое одолжение. Что-то мне уже всё это совершенно не нравится. Знаю я его друзей и каким местом он с ними дружит. Мрачнею тут же и следующее уже выходит с едва заметным металлом в голосе: — Просто друг? — Да, щеночек, просто друг, — делает акцент на последнем слове, чтобы подчеркнуть его значимость. — Он бы хотел, правда, чтобы был не просто. Но он… — морщится, будто что-то вспомнив. — Скажем так, не в моём вкусе, а я уже говорил, что сплю только с теми, кто мне нравится. Следующий удар сердца получается чуть громче, чем все предыдущие. Стыдливо прячу глаза вниз, чтобы он не заметил, какую реакцию во мне вызвали его последние слова. «Не надумывай себе, Элиан. Он явно имел в виду совсем другое, и это не имеет никакого отношения к тому, что между вами двумя уже было». Прочищаю горло и делаю вид, что на секунду не выпал из нашего диалога. — То есть тебе дадут денег за просто так? Вот действительно лучше сосредоточиться на этом мутном плане, а не на идиотских, совершенно не ведущих ни к чему хорошему мыслях. — А ты хочешь сказать, что моя улыбка этого не стоит? Показывает мне эту самую улыбку, и я, только было вернувшийся к рациональному, опять начинаю куда-то плыть. Такая одновременно нежная, тёплая и при этом разжигающая внутри пожар. Ласкающая и отпечатывающаяся мелкими иголочками по коже. От неё и правда хочется вывернуть свои карманы, лишь бы не сходила с этого прекрасного личика. Такой хочется посвящать баллады, сочинять сонеты, оставить воспоминание о ней на холсте или же увековечить в твёрдом камне. Вот только единственное, что тревожит, — голые плечики, уводящие от розовых мечт в более низменные и постыдные желания. И что-то мне подсказывает, что и его друг будет реагировать на них точно так же.
Примечания:
Деревянный монстр из этой главы:
https://t.me/Noirville2/84
