38. Не говори о моей красоте
23 июня 2026 г., 13:42
Аренгар — столица Кхаридона. Место, где человеческая жизнь имеет чёткую цену, которую можно рассчитать до медяка, оценить по целому ряду характеристик и высчитать стоимость каждой из них.
Высокий рост и крепость тела — отлично, значит, ты идеально подойдёшь для тяжёлых работ и не сдохнешь на третий день от того, что твой хозяин тебя загонял. Щуплый, но образованный — значит, скорее всего, тебе повезёт, и ты сможешь избежать физического труда, но горе тебе, если твой господин решит, что ты не отработал хоть один медяк из уплаченных за тебя денег. Если же природа наградила тебя красотой, то тебе не придётся истязать себя утомительной работой, и твоей единственной обязанностью будет услаждать очи того, кому ты теперь принадлежишь. Правда, в момент, когда твой очаровательный облик всё же перестанет его радовать, то это придётся делать как-то иначе, и, скорее всего, после этого ты уже перестанешь быть таким красивым.
Но это всё касается тех, кого привезли в кандалах. Если же ты пришёл в этот чудесный город сам, то предполагается, что ты уже не товар, а покупатель. И продлится это ровно до того момента, пока все окружающие будут считать, что у тебя водятся деньги.
Те жалкие крохи, что мы не успели потратить за время дороги, правда, деньгами сложно назвать. Узнай кто из окружающих нас людей, сколько в наших карманах монет, и нас пустят на смех.
Сначала на смех, а потом и на продажу.
Но о том, что мы нищие, благодаря Лайсу не узнает никто. Если что этот мелкий демонёнок хорошо и умеет делать, так это притворяться. Ночь на постоялом дворе, пара кокетливых фраз и один дурак, что обежал всю деревню в поисках нужных красивой незнакомке вещей, и вот уже мы оба не выглядим так, будто провели неделю шастая по кустам и болотам. Купленный на последние деньги конь и я, плетущийся рядом и исполняющий роль слуги, помогают людям не сомневаться, что этот белобрысый при деньгах и приехал сюда их тратить. А ровная осанка и острый взгляд окончательно рассеивают подозрения тех, кто заподозрит в дорогих украшениях обычные дешёвые стекляшки.
Главное — самому верить, что все вокруг не стоят даже того, чтобы стирать пыль с твоих сапог, и все остальные тоже начнут так думать.
— И запомни, щеночек, если Хорелет на тебя посмотрит, то сразу глаза в пол. Ну-у-у, как ты умеешь, в принципе, — бросает в мою сторону косой взгляд сверху вниз, и в этот момент мне и правда на секунду чудится, что он мой молодой господин, который может и отстегать плетью в случае, если я его ослушаюсь.
Чтобы рассеять это видение, специально отворачиваюсь, начиная рассматривать проходящих мимо людей. Очень разных: кто-то босой и в тряпье, кто-то хоть и в скромной, но приличной одежде, а кто-то в красивых шёлковых одеждах, намного более откровенных, чем те, к которым привык я. Но почти у всех на шее похожий стальной обруч — знак того, что человек сам себе не принадлежит. И, что удивительно, даже у некоторых из погонщиков, ведущих на рынок скованную кандалами новую партию только что привезённых рабов, тоже такие вот примечательные украшения имеются.
Рабы, ведущие на продажу других рабов. Что может быть хуже?
— Дай угадаю, и спать я буду в хлеву, — бурчу, чувствуя с каждым шагом, как мне всё больше и больше не нравится это всё.
Мне не нравится это место. Мне не нравится то, что придумал Лайс. И больше всего мне не нравится то, что нам придётся просить помощи у главы одной из шестнадцати самых влиятельных семей Аренгара, а значит, человека, причастного ко всему тому, что творится вокруг.
— Ещё чего. Я тебя знаю. Стоит от тебя отвернуться, и ты тут же найдёшь проблемы на свою очаровательную, но, к сожалению, пустую головку.
Подъезжает к поместью, и чуть ли не сразу к нам подбегают несколько слуг. Один подхватывает поводья, другой уже раскладывает деревянную приступку возле коня, третий протягивает руку, помогая спуститься. Делают всё это так быстро и слаженно, словно каждый день встречают как минимум короля.
— Люблю всё же у него гостить, — довольно мурлычет Лайс, наблюдая за этой суетой.
Я же, наоборот, осматриваюсь вокруг с нарастающим чувством тревоги.
Поместье Хорелета больше похоже на небольшой дворец, чем на дом. Светлый камень слепит глаза под солнцем. Высокие арки, резные балконы, цветные витражные вставки над входом. По обе стороны от массивных двустворчатых дверей, покрытых затейливой резьбой, стоят невысокие пальмы в огромных расписных кадках.
Даже отсюда видно, что денег в это место вбухано столько, что хватило бы на небольшую деревню. А может, и не на одну.
— Господин уже знает, что вы прибыли, — мягко произносит подошедшая к нам девушка, не поднимая глаз. — Он приказал немедленно сопроводить вас к нему.
— Надо же, какая честь, — фыркает Лайс, но уголки губ довольно ползут вверх.
Нас проводят через длинные коридоры с мозаичными полами, мимо небольших внутренних садов и фонтанов. Откуда-то из глубин доносится тихая мелодичная музыка, смешивающаяся с весёлыми, напоминающими перезвякивание колокольчиков голосами. В воздухе тяжёлым сладким облаком висят запахи благовоний, цветов и чего-то приторно-медового.
И всё это настолько роскошное и красивое, что меня от него начинает подташнивать. Особенно когда вспоминаю, за чей счёт существует всё это великолепие.
Наконец слуги останавливаются перед широкими резными дверями. Один из них склоняет голову и распахивает створки.
В центре просторной комнаты — пёстрые ковры и низкие столики, заставленные фруктами, сладостями и бутылками с вином. То тут, то там мелькают силуэты восхитительно красивых парней и девушек в тонких невесомых одеждах, но заметно более дорогих, чем те, что я уже видел на рабах, гуляющих по городу. Вся эта картина кажется идеальной за исключением одного-единственного — низенького пухленького мужичка лет сорока, возлежащего на разложенных посреди комнаты подушках.
Как только мы входим, этот пухлячок как-то сразу оживает. Отпихивает от себя руку юной прелестницы, что как раз-таки собиралась поднести к его губам сорванную крупную ягоду винограда. Пытается быстро вскочить на ноги, но вместо этого лишь забавно телепает конечностями.
— Поднимите! Поднимите меня немедленно! — взвизгивает, и сразу несколько его рабов бросаются выполнять приказ.
И как только оказывается на своих двоих, всплёскивает в ладоши и быстро семенит своими коротенькими ножками в нашу сторону. Распахивает руки и тут же прижимает Лайса к груди. Да так крепко, что субтильный демонёнок страдальчески кряхтит, но почему-то вместо возмущения покорно сносит этот приступ чужой нежности.
— Какой же ты подлец! — выпускает из своих объятий, а затем легонько хлопает пухлой ладошкой по плечу Лайсандра. — Ты же знаешь, что у меня слабое сердце! Мне нельзя переживать. Нет-нет, ни в коем случае нельзя. А ты, негодник, делаешь всё возможное, чтобы оно однажды не выдержало и встало. — Поднимает вверх толстенький пальчик, показывая тем самым всю силу своего возмущения. — Мог бы хоть весточку написать. Хоть три слова, что ты всё ещё жив, а не сгнил в какой-нибудь канаве. Бессердечный! Тебе плевать на мои страдания.
Демонёнок закатывает на это глаза и, обойдя его, без разрешения плюхается на то самое место, с которого только что встал Хорелет. Пальцем подманивает раба с подносом, берёт у него бокал с вином и, лишь сделав пару глотков, скучающе отвечает:
— Если бы я тебе написал, то ты бы начал опять заваливать меня письмами, а я ещё от прошлой горы твоих причитаний не успел отойти.
— Я отдал своё сердце негодяю! О ужас! — картинно прижимает руки к груди пухлячок. — Я ночами не сплю, думая о нём, а он плюёт мне в душу.
— Хорелет, зайка, мы же оба знаем, что ты крепко и сладко спишь, а под боком всегда кто-нибудь из этих милашек, — подмигивает рабыне, что на подносе протягивает ему блюдо с какими-то сладостями. Девушка смущённо опускает глаза в пол, и я даже не знаю, из-за обаяния ли Лайса или от слов, что тот произнёс.
Но, судя по тому, что все вокруг прекрасны как на подбор и одеты в не самые скромные наряды, то можно догадаться, что их господин явно не страдает тут от тоски.
— Это лишь маленькое утешение и не больше, — отмахивается Хорелет. Озирается на меня. Прищуривается, изучая, и, тщательно осмотрев, снова обращается к наслаждающемуся вином и предложенными сладостями Лайсандру. — Ты вот тоже себе кого-то завёл.
— Ты про мою зверушку? — находит меня, мнущегося в дверях, взглядом, и его губы тут же расплываются в довольной улыбке. — Хорошенький, правда? Только вот командам плохо обучен и временами кусается.
Незаметно хмурю брови, дабы показать, что даже если сейчас мне нужно отыгрывать молчаливого раба, это не значит, что я проигнорирую эту колкую шпильку.
Ну и, конечно же, он на это лишь мне подмигивает, а затем всё с той же лукавой улыбочкой делает новый глоток.
— Совсем тебе не подходит. Тебе нужен зрелый мужчина, а не вот этот зелёный юнец, — заключает Хорелет, не заметивший этой нашей бессловной перепалки. Задрав голову, вальяжно разворачивается и возвращается, садясь на подушки рядом с Лайсандром.
— Такой, как ты? — со смешком в голосе интересуется Лайс, но Хорелет, кажется, не заметив этого, лишь согласно кивает.
— Бриллианты должны принадлежать тем, кто знает им цену, — очень серьёзно заявляет, как будто сказал сейчас непреложную истину. Берёт с подноса жирное маслянистое пирожное и сразу же откусывает огромный кусок.
Во мне же почему-то эта его мысль вызывает какой-то дискомфорт. Кажется, что все его речи про неразделённую любовь на деле можно перечеркнуть только ей одной. Лайс для него в первую очередь дорогое украшение, которое очень хочется заполучить в свои руки, а потом им хвастаться перед остальными.
— А ты, значит, знаешь? — демонёнок же вообще не видит в этих словах ничего такого. Хотя я почти уверен, что он и сам понимает, как именно его воспринимают.
— Разве я хоть раз тебе в чём-нибудь отказал? — голос Хорелета становится обиженным. Проглатывает оставшийся кусок пирожного и вытягивает руку, чтобы слуги отёрли перепачканные в жирном креме пальцы. — Я выполнял всегда любой твой каприз, надеясь, что когда-нибудь твоё холодное сердце растает и ты ответишь мне взаимностью.
Тянет шею и, кивнув на другой поднос, показывает, что именно хочет съесть следующим. Тут же ему подносят блюдо, уложенное очищенными и красиво нарезанными различными фруктами. Секунду выбирает и берёт толстый кусок чего-то ярко-красного и, скорее всего, жутко дорогого.
— Кстати о капризах… — Лайс чуть-чуть пододвигается к Хорелету, и тот моментально перестаёт жевать, обращаясь весь во слух. — Купишь мне раба?
Так сладко улыбается, что у меня не остаётся сомнений: ему дадут всё, чего он сейчас попросит.
— Можешь взять любого из моих.
Кивает на стоящих кучкой девушек и парней. И на лицах каждого появляется тревога. Видимо, жизнь в богатом поместье, даже при условии, что иногда приходится угождать не особо привлекательному толстяку, всё равно им нравится куда больше перспективы быть передаренными хоть и жутко красивому, но явно не особо обеспеченному Лайсандру.
И почему-то только сейчас замечаю между ними всеми некое сходство. Все как один не особо высокие, худые и миловидные. У каждого волосы в сложную причёску заплетены, но я чем угодно сейчас поклянусь, что, если распустят, то у всех те будут примерно до пояса, а может, и ниже.
Определённо, у Харелета есть любимый типаж. И какая удача, что идеальное воплощение этого типажа как раз сейчас разлеглось рядом с ним на подушках.
— Ну нет. Таких не хочу, — недовольно дует губы Лайс, даже толком не взглянув на прислугу. — Хочу себе большого и сильного. Я как раз одного такого присмотрел. Ты же мне купишь? — наклоняет голову в сторону, невинно хлопая длинными белыми ресницами.
— А что мне за это будет? — с надеждой интересуется Хорелет.
Напрягаюсь, понимая, что явно тот хочет не просто обычного спасибо за такую услугу. Внутри становится как-то неприятно горячо. Во рту кислит. Пальцы сами сжимаются. Очень хочется нарушить приказ Лайсандра и всё же встрять в их разговор. Закусываю губу и, как было велено, опускаю глаза в пол. Нам нужно спасти Каэля, а значит, я должен молчать.
— А за это я не буду так надолго пропадать и, так и быть, стану отвечать на твои письма.
На секунду думаю, что Хорелет воспротивится, скажет, что это слишком мало за подобную услугу. Но он лишь довольно кивает и кажется совершенно удовлетворённым и теми крохами, что ему дали.
***
Голоса торговцев. Споры покупателей. Скрип телег. Цокот копыт. Всё это сливается в один непрерывный гул, накрывающий целый квартал. Длинные ряды навесов тянутся настолько далеко, что конца им почти не видно. Между снуют люди различных мастей: господа, рассматривающие выставленных на продажу рабов, вооружённые охранники, сопровождающие их, и слуги. Над одним из помостов мужчина громко расхваливает широкоплечего парня лет двадцати, рассказывая о том, какой тот сильный и выносливый. Чуть дальше двое покупателей спорят о цене девушки в тонком хлопчатом платье. А с противоположной стороны продавец перечисляет заинтересованным людям навыки какого-то седого старика так буднично, будто зачитывает характеристики породистой лошади. И хуже всего то, что никто вокруг не считает это чем-то странным. Люди смеются, торгуются, пьют прохладительные напитки, обсуждают цены. Покупают рабов с тем же спокойствием, с каким в другом месте покупали бы хлеб или ткань. Лишь я один ощущаю разрывающее изнутри чувство неправильности. Я и некоторые из закованных в кандалы, что всё ещё не до конца смирились со своей участью и хоть уже не сопротивляются, но видно в их глазах блеск пойманного, но желающего свободы зверя. — Как тебе этот? — в очередной раз спрашивает Хорелет, подводя Лайса к помосту, на котором стоит высокий широкоплечий мужчина. Простая рубаха, начисто выскобленная почти до сияющего блеска голова и абсолютно нечитаемый взгляд. Будто он и вовсе давно уже не здесь. Возможно, где-то в своём мире, где он всё ещё свободен, или там, где может просто обрести покой. Демонёнок лишь морщится, без слов показывая, что ему он не нравится. И так уже, наверное, раз в десятый. Хорелет вокруг него порхает. Воркует. И, найдя очередного подходящего под Лайсовские запросы раба, с елейной улыбочкой предлагает его тут же купить. Но Лайс каждый раз находит в них недостатки: у одного нос кривой, другой чересчур заплыл жирком или же, напротив, тощеват, кто-то старый, кто-то низкий, взгляд тупой или «ну просто мне не нравится, и всё тут». А всё потому, что каждый из них не Каэль. Такие же высокие и мускулистые. Даже был один парень, чертовски похожий на него. Вот только конкретно его на этом рынке нет. — Лайсюшечка, ну мы ведь уже всех пересмотрели. Может, вернёмся к предпоследнему? Он был очень даже ничего, — наклоняется ближе к демонёнку, чуть сильнее сжимая свои пухлые пальцы на чужой талии. Другой рукой нежно отводит от недовольной мордашки белую прядку и так улыбается, будто бы верит, что от благосклонности этой привередливой бестии его отделяет только покупка треклятого раба. Закусываю губу до боли, в очередной раз сдерживая рвущийся наружу порыв врезать этому мерзкому типу. Как же меня бесит то, что он всё время будто невзначай, но всячески пытается полапать Лайса. И то, что тот ему позволяет, тоже бесит. И это тошнотворное «Лайсюшечка» тоже. Всё бесит. И если бы не Каэль. Если бы не понимание, ради чего всё это делается, я бы точно не сдержался. Заломал бы эти липкие ручонки и сказал бы больше никогда даже просто в сторону демонёнка не смотреть. Но надо терпеть. Лайс ведь его терпит, и я должен. — Это всё не то. Я же говорил, что уже видел того, которого хочу, — дует показательно губы, а Хорелет от этого лишь протяжно вздыхает. Он явно из тех мужчин, которым очень нравится подобное поведение. И Лайсовская капризность, и то, что тот вроде как подпускает к себе, но лишь на один шаг. На одно касание. На одну манящую улыбку. А потом снова ускользает, давая понять, что большего тот ещё не заслужил. И кажется, что эта игра самому Хорелету нравится куда больше, чем достижение цели. Если бы он захотел, то ему бы абсолютно не составило никакого труда приказать своим людям схватить Лайсандра. Но так ведь неинтересно. У него и так много тех, кем он может в любой момент обладать, а тут удовольствие в том, чтобы самому найти подход, а не просто взять силой. — Но мы уже всё обошли. Может, того парня, которого ты приметил, давно уже купили. — И? — Лайс вскидывает бровь, будто бы одним этим жестом говоря: «И что с того? Я хочу конкретно его, а значит, ты мне должен его дать». Хорелет прискорбно вздыхает и даёт своим людям распоряжение узнать, кто мог купить заинтересовавшего их раба. А пока ждём, предлагает посетить какое-нибудь увеселительное заведение.***
Горящий факел взлетает под самый потолок. Переворачивается несколько раз в воздухе и уже почти падает вниз, когда стоящий на одной руке юноша ловит его босой ступней. Подбрасывает обратно и одним плавным движением поднимается на ноги, будто у него вовсе нет костей. Свободного места в зале почти нет. Всюду люди. По проходам бесконечно снуют слуги с подносами. Прямо между столиками протискиваются танцовщицы в звенящих украшениях. Одна изгибается так, что я невольно начинаю переживать за сохранность её позвоночника. Улыбается маняще, и, если бы не тонкое металлическое кольцо на шее, то я бы, может быть, и поверил в то, что она тут потому, что ей самой это нравится. Над головами рассевшихся и вечно что-то жующих господ мелькают вспышки огня. Но привыкшие к подобному гости даже особо не реагируют. Знают, что, если кто-то из артистов ошибётся и подпалит хоть одну прядку волос, то тут же поплатится за это своей жизнью. — Тебе здесь нравится, Лайсюша? Здесь ведь лучше, чем в том месте, куда я приводил тебя в прошлый раз? — Хорелет заглядывает в глаза демонёнку, явно надеясь получить одобрение, а может быть, и не только его. Вот только Лайс лишь равнодушно дёргает плечами. — Лучше. В прошлый раз я почти уснул, а тут завывания той бабы не дадут это сделать. — Кивает в сторону стоящей неподалёку поющей девушки, и та, услышав это, тут же бледнеет. Испуганно озирается, уже ожидая, что её погонят прочь, но Лайсандр почти сразу же про неё забывает. Мимо столиков проскальзывает быстрая тень, наклоняется к уху Хорелета, и тот почему-то начинает хмуриться. Взмахивает рукой, прогоняя прочь, а потом, состроив самое скорбное лицо из всех возможных, аккуратно касается чужой белокожей ладошки. Пару секунд молчит и, уловив на себе прищуренный взгляд, громко вздыхает и притягивает тонкие пальцы к своим губам. — Говори уже, — шипит Лайс раздражённо. Но не выдёргивает руку из чужой. Только вторую, ту, что спрятана сейчас под столом, сжимает со всей силы так, что острые коготки впиваются в тонкую кожу. — Боюсь, моя прелесть, в этот раз я не смогу выполнить твоё желание. — Почему? — К сожалению, понравившегося тебе раба выкупили для арены, и сегодня он уже выиграл свой первый бой. Лайсандр, не сдержавшись, скрипит зубами. Напрягается весь. Впиваюсь в него взглядом, желая узнать, что это значит, и еле удерживаюсь, понимая, что мне говорить сейчас точно нельзя. Надо молчать. Терпеть. И отсчитывать удары сердца до того момента, пока один из них вновь не заговорит. Лайс ещё пару минут молчит. Глаза в стол. Будто считает вензеля на скатерти. О чём-то думает, закусывает губу, а после поднимает глаза на Хорелета, и в чёрных бликах плещется что-то, жутко меня пугающее. — Выкупи его, — произносит твёрдо, как приказ. — Сердце моё, я, конечно, безумно в тебя влюблён, но то, сколько теперь за него будут просить, куда дороже твоей улыбки. Давай вернёмся на рынок, и я куплю тебе любого другого раба. Хочешь, даже несколько? — Мне нужен только этот и никто другой. Хорелет прищуривается, изучая вспыхнувший румянец на обычно всегда бледных щеках, часто вздымающуюся грудь и пальцы, что сжались в кулак, чтобы не выдать того, как сильно они сейчас дрожат. И, кажется, в одночасье всё понимает. — Говоришь, просто раба? — Да, — и при этом всем окончательно становится очевидно, что он сейчас нагло врёт. Губы Хорелета растягиваются, а взгляд становится удивительно похожим на тот, что у хищника, готовящегося уже прыгнуть на свою добычу. — Но при этом тебе нужен именно этот и никакой другой? — Да, — а вот теперь это правда. Ему никто другой не подойдёт. Будь он в тысячу раз сильнее, покорнее и красивее Каэля. Ему нужен только он. — И чем же ты мне сможешь за него заплатить? — вроде бы вопрос, но все всё прекрасно уже понимают. Все понимают, каким должен быть ответ на него. Плечи Лайса почти незаметно дёргаются, по лицу пробегает быстрая, но яркая волна эмоций, тут же задавленная усилием воли. А затем с его губ срываются слова, которые для эгоистичного самовлюблённого демона звучат чересчур уж обречённо: — Видимо, тем, чего ты от меня уже давно хотел.***
В комнате, что выделили Лайсандру, пахнет сладкими духами, пудрой и чем-то ещё. Чем-то, забивающим лёгкие, от чего те начинают гореть. Чем-то, что лезет в глаза, вызывая жжение. Чем-то настолько дрянным, тяжёлым и душным, отзывающимся в теле ознобом. Чем-то, что я упорно считаю за дурной аромат, вместо того чтобы признаться хотя бы себе, что дело вовсе не в нём. Опершись о стену, наблюдаю сквозь огромное зеркало на косметическом столике, как Лайс тонкой кисточкой проводит тёмную линию над глазом. Чуть ярче, чем он рисует обычно. И линия, и, в принципе, то, что он сделал в этот раз со своей внешностью. Чёрная шёлковая ткань, украшенная красными узорами, чем-то напоминающими мне капли свежей крови, открывает острые ключицы и белую кожу посередине почти плоской, по-мальчишески груди. И тонкую, ничем не прикрытую ножку, торчащую из-под этой тряпки, тоже замечаю. Даром что такая длинная, почти в пол, всё равно ничего не скрывает. Его абсолютную обнажённость под ней так точно. — Если бы он узнал, какой ценой ты его освобождаешь, — шепчу, продолжая пялиться на то, как он себя подготавливает для другого. Не для Каэля. И не для меня. — Он не узнает. Взгляд сквозь зеркало сталкивается с моим. Как немой приказ, которому не надо быть проговорённым вслух, чтобы я его понял. — Но я буду знать. Головой сильнее в стену вдавливаюсь. Так, чтобы больно было. Лучше уж в голове, а не там, под рёбрами. Снова возвращается к раскрасу лица. Делает вид, что кроме этого его и вовсе ничего не заботит. Взмах пушистой кисточки по скуле, чтобы бледная кожа обрела хоть какой-нибудь цвет. Затем берётся за флакон с духами, делая пару пшиков в районе ключиц и на шею. Приторно сладкие. Совсем не подходят ему. Его собственный запах куда приятнее. Осматривает себя и вместо того, чтобы наконец-то встать, принимается переделывать то, что уже и так давно идеально. Опять поправляет стрелку, и без того ровную. Стирает и заново проходится румянами по щекам и, потерявшись во всём том процессе, произносит таким же бесцветным голосом, как и его лицо до всей нанесённой им краски: — И тебе тоже об этом думать не стоит. — Ресницы, которые он в этот раз зачернил, опускаются вниз, и мне приходится только догадываться, какой именно цвет глаз у него сейчас. Может быть, голубой? Или даже ярко-фиолетовый? — Считай, что мы просто с ним сходим на ужин. Хмыкаю на эти слова. Просто ужин. Просто обычный разговор. А после просто обычный секс. Без чувств. Без эмоций. И без его на то желания. — У меня не получится. У меня не получится не думать, что с ним будет сегодня происходить. Не получится не представлять пухлые пальцы на тонкой талии. Не получится выкинуть из головы образ нависающего жирного тела, вдавливающего другое, хрупкое, в кровать. Я бы к чертям напился, но что-то подсказывает мне, что это не поможет. А даже если я отключусь... что будет, когда я всё же выплыву из этого небытия в мир, в котором теперь навсегда останется какое-то гнилостное чувство отвращения? — Попробуй притвориться, что это так... — голос сейчас чересчур тихий, чтобы я смог разобрать интонацию, с которой он это проговаривает. — Сам не заметишь, как начнёшь в это верить... Отталкиваюсь от стены и делаю шаг в его сторону. Просто хочу увидеть его глаза, когда спрошу следующее. — Ты так всегда делаешь? Притворяешься, пока не получается самому себя обмануть? Копается в кисточках и в различных расставленных баночках. Уверен, что специально концентрируется на них, а не на разговоре со мной. Специально медлит, чтобы найтись с ответом. Специально все внимательно изучает, хотя и так знает, что находится в каждой из них. — Так легче, чем пытаться бороться в этом дерьмовом мире. — Я так не смогу, — получается более жёстко, чем должно быть. Раздражённо. Даже с толикой обвинения, будто бы я имею право его в чём-то винить. — У меня не получится не думать о том, что он будет сегодня делать с тобой. Я не ты, Лайс. — Верно. Поэтому тебя не должно волновать, как именно я распоряжаюсь собственным телом. — Не должно... но волнует... — делаю еще полшага к нему. Не потому, что в этом есть какая-либо нужда. Просто само как-то тянет. — Я не хочу, чтобы ты спал с ним через силу... — Ещё один шаг, а потом замираю, не зная, что же будет, если я всё же до него дойду. Или договорю. — Если честно, я бы не хотел этого даже если бы он тебе нравился... Снова взгляд на меня. И, может, это отражение так его искажает, а может, он и правда немного другой. Долго смотрит. Пристально. Так, будто бы пытается во мне что-то найти или же понять. — Почему? — Потому что мне больно от одной мысли, что ты будешь с кем-то другим, — не выдерживаю и первым разрываю наш сцепившийся взгляд. Ему явно проще. Ему не приходится выворачивать сейчас душу наизнанку. — Знаю, что тебе плевать, и я не должен тебе всего этого говорить. Жду, что рассмеётся или же, фыркнув, скажет что-то вроде: «Вот именно», но почему-то молчит. Звук аккуратно отложенной кисточки на столик. Скрежет отодвинувшегося пуфика. Пару тихих, выдающих себя лишь шелестом длинной ткани, шагов. И я всё же решаюсь опять поднять взгляд на него. Стоит очень близко. Задрав голову, чтобы сподручнее было вглядываться в моё лицо. Изучает каждую линию. Каждую чёрточку. Будто бы впервые видит и пытается по внешнему виду понять, какой я... И можно ли попробовать мне довериться. — И что же мне тогда делать? Я ведь уже подготовился к ночи с ним, — наконец произносит, и я слышу в этом плохо скрываемый намёк. — Будет жалко, если этим всем никто не воспользуется. Его глаза и без того всегда невероятно красивые, сейчас кажутся и вовсе волшебными. Манящими. Притягивающими к себе. Наклоняюсь к нему так медленно, что кажется, будто бы не сам это делаю, а тянет магнитом. — Ты уверен? — на грани слышимости шелестит, когда до наших губ остаётся лишь пара миллиметров. Настолько близко, что уже почти чувствую их. И его дыхание на моих. — Не будешь жалеть, как в прошлый раз? — В этот раз точно нет, — говорю и тут же запечатываю этот ответ на его губах. Пусть знает, что в этот раз будет не так, как в предыдущий. Ни сожалений, ни ненависти, ни чувства совершённой ошибки. Только его вкус на губах и сладкое, плавящее осознание того, что в этот раз мы оба этого хотим. Вжимаю его в себя, комкая тонкую, абсолютно не скрывающую его изгибы ткань. Он такой горячий, нежный и кажется очень податливым. Но лишь на пару секунд, а после маленький эгоистичный монстр в нём просыпается, обхватывает меня за шею и начинает тянуть к себе. Показывая, что ему надо больше. Что ему надо жёстче. Ему надо горячее. Трётся об меня. Стонет прямо в мой рот и, не выдержав напряжения, просто отталкивается от земли, и вот уже его ноги обвились вокруг моей талии. Тут же подхватываю его за бёдра, помогая удержаться. Становится выше меня в таком положении. Ладошками с двух сторон держит моё лицо. И целует так, будто бы пытается мной насытиться. Получить то, по чему уже давно изголодался. Ёрзает по мне, трясь об мой живот вставшим членом. Да так, что мне с трудом удаётся сохранять равновесие. Кажется, что у меня слишком мало рук, чтобы удерживать эту ненасытную заразу. Мне бы ещё хоть одну пару. Разворачиваюсь и с силой прижимаю его к стенке. Он тихонько охает мне в рот, но уже через мгновение забывает об этой причинённой ему боли. Опять начинает пытаться ёрзать, и мне приходится сильнее вжаться в него. Тёмная ткань уже сама спала с острых плеч, удерживаясь только на локтях. Будто намекая, что на нём ещё куча мест, которые мне надо будет изучить. Отлипаю от его губ, кусаю легонько за челюсть, потом за шею и дорожкой из влажных поцелуев, иногда с небольшим применением зубов, спускаюсь ниже, до самой груди. Языком едва касаюсь его соска. Обвожу аккуратно, и он выгибается тут же дугой. Стонет так сладко, будто бы специально провоцируя меня. На секунду замираю, зачарованный этим зрелищем. Я в жизни своей ничего прекраснее его в это мгновение не видел. Как бы я хотел его вот таким сохранить. Запыхавшимся, податливым, с блестящими от похоти глазами и припухшими от жёстких поцелуев губами. — Ты такой... Закрывает мне ладошкой рот, не давая договорить. — Не надо, — шепчет и тут же, не отводя руки, легонько целует меня куда-то в область скулы. — Не говори мне того, что я уже слышал много раз, — ещё один поцелуй чуть ниже, уже в щёку. — Не говори о моей красоте, — проводит кончиком носа по краю уха. — Не говори, что таких, как я, больше нет, — снова губами по коже. — Не говори о своих чувствах ко мне. Наконец разжимает мне рот и, прежде чем впиться в него, выдыхает едва различимо: — Не хочу слышать ничего, что говорили мне другие. Только не от тебя. И правда, зачем мне ему что-либо из этого говорить. Он ведь и сам знает, что красив. Снова мои губы на его шее, а пальцы вжимаются куда сильней, чем до этого. Зачем мне говорить о том, что в жизни никого похожего не встречал и вряд ли встречу. Он ведь стопроцентно слышал это уже кучу раз. Языком собираю выступившие мурашки на его теле. А ногтями в него. Так, что любому другому бы подобное не понравилось. Другому да, но не этому, что жмётся ко мне лишь сильней, всем видом показывая, что вот так вот ему как раз и нравится. Зачем не признаваться в чувствах к нему, ведь то, что между нами сейчас, куда громче любых слов. Честнее. Искреннее. Возвращаюсь к его губам. И всеми силами стараюсь не сорваться в пропасть. Не уйти туда, куда он меня пытается утянуть. Остаться в себе и не прекращать контролировать. Просовывает руку между нами, пытаясь расшнуровать завязки на моих штанах. Прикусывает меня за нижнюю губу, немного её оттягивает и сам мычит, будто бы это я ему сделал больно. И как же ему не имётся. Как же хочется побыстрее стянуть с меня штаны. Рычит, шипит и бесится, что я такой злой и не собираюсь ему с этим помогать. Наконец справляется с завязками и тут же рукой обхватывает мой член. Пару раз быстро по нему проводит, после пытается сам подвести к своему входу, но в таком положении никак не дотянется. Недовольно стонет мне в губы, снова больно кусает, будто бы это я виноват. Но тут же, опомнившись, зализывает укус и принимается ластиться, ёрзая на мне, всячески показывая, что очень хочет, чтобы я в него вошёл. Ладно. Раз он так просит. Толкаюсь в него, громко и часто дышу. Почти получается сдерживаться. Почти быть нежным и сохранять в голове мысль, что ему в этот раз не должно быть больно. Он выгибается, стонет и будто бы специально давит сильнее своими ногами, чтобы я вошёл ещё глубже. Чувствую, что он внутри уже не настолько узкий, как в прошлый раз, и кажется чем-то смазанный. Значит, подготовка была не только внешней. Ну что ж. Этим и правда было грех не воспользоваться. Проталкиваюсь дальше, в голове крутя единственное: «Медленнее. Осторожнее. Не так, как хочется сделать. Не рывком. Не до самого конца». Пальцами зарывается в мои волосы, тянет и снова недовольно рычит, пытаясь сам побыстрее полностью насадиться. Ему эти все нежности и промедления ни к чему. Ему нужно, чтобы всё внутри горело, чтобы было больно и на грани. И как же трудно сдерживаться, когда и самому сейчас хочется точно так же. Не выдерживаю и выхожу из него почти на всю длину. А потом резко, с громким шлепком, вгоняю обратно. О да. Так ему куда больше нравится. Стонет и, кажется, в одночасье становится покорней. Ещё один шлепок — и он размякает в моих руках. Ещё — и без того горячее тело становится и вовсе обжигающим. С каждым новым движением увеличиваю темп. Вбиваюсь в него. В комнате лишь наши стоны, хрипы и звуки частого соприкосновения кожи к коже. Последний шлепок — резко из него выхожу, сдёргиваю с себя и, развернув, заставляю руками опереться за косметический столик, за которым совсем недавно красился. Красился, то и дело поглядывая через отражение на меня. Сейчас, в принципе, тоже на меня смотрит. Смотрит, пока я трахаю его сзади, и сам любуюсь тем, как он выглядит в этот момент. Весь раскрасневшийся. Кусает себя за губы, пытаясь сдерживать крики. Растрепавшиеся белые пряди лезут в лицо. И при этом неотрывно смотрит в мои глаза с таким голодным блеском, будто бы хочет меня сожрать сейчас заживо. Нет, таким, как сейчас, его точно видеть никому кроме меня не позволительно. Разве что, может, ещё одному. Собираю всклокоченные белые пряди и нагло вру себе, что только чтобы не мешали мне любоваться его лицом. А никак не потому, что и самому так больше нравится. Натягиваю сильней и обманываюсь, что это лишь для него. Только потому, что он от этого начинает дрожать, сдавливать меня изнутри и выгибаться, вскрикивая и выплёскиваясь прямо на косметический столик. На банки с разной дрянью, которой он сегодня пользовался. На зеркало, в котором я сейчас наблюдаю его ставшее утомлённо-довольным лицо. Притягиваю ближе, заставляя лопатками прижаться к моему торсу. Обхватываю поперёк груди. Специально покрепче, чтобы он не смог проделать тот фокус, который сделал в прошлый раз и из-за которого я кончил куда раньше, чем мне бы хотелось. Теперь намеренно двигаюсь медленно, наблюдая через отражение, как он, закрыв глаза, часто дышит. Я бы сказал ему, как он сейчас хорош, но мы ведь договорились с ним без всего этого. Запрокидывает голову назад. Тянется ко мне. И, найдя мои губы, уже совсем лениво их целует. Ведёт языком по кромке нижней, почти неощутимо прикусывает и даже не пытается сейчас проникнуть внутрь. Всё еле-еле. Нежно. Будто показывая мне, что ему нужна секундная передышка. И такой узкий сейчас, что даже почти не двигаясь чувствую его острее, чем до этого. Ведёт плавно коготками по моей руке, держащей его. Всё ещё подрагивающим телом вплотную ко мне. И скользящим по моей ноге хвостом тоже ласкает, будто всем собой пытается меня умаслить сейчас. Ещё один нежный поцелуй в губы, а после... а после скользящее чувство перетекает с ноги на ягодицу. От неожиданности сильнее давлю ему на рёбра. Он охает, выпуская воздух, и начинает смеяться. — Так нечестно, — стону, чувствуя, что его хвост теперь там, где ему находиться совсем не положено. Да, куда тоньше, чем то, к чему я привык. Но чёрт, вот сейчас я был сосредоточен совсем на другом. — Хочешь сказать, что не нравится? — игриво мурлычет эта зараза и, будто желая добить, толкается назад попкой, насаживаясь посильнее на меня. Зажмуриваюсь и с силой втягиваю воздух. Да чёрт побери, мне так нравится. Нравится, когда одновременно и спереди, и сзади. Нравится, когда на члене сжимается узкое горячее кольцо, а во мне самом скользит его хвост и давит на все самые чувствительные точки. — Я не был к этому готов, — рычу и в отместку за такую коварность опять принимаюсь входить в него резко. Да и пусть на самом деле и самому так больше нравится. Но буду убеждать себя, что это месть ему, а не моё желание сильнее всё это прочувствовать. Кусаю его за шею и, заметив в отражении, что его член снова встал и теперь игриво покачивается при каждом нашем шлепке, опускаю руку, обхватывая его полностью. Ровный, красивый, совсем немного меньше моего и, кажется, созданный для того, чтобы я его трогал. Дёргаю в такт своим движениям вверх-вниз, невольно подмечая, что и его хвост под этот ритм подстраивается. Это просто идеально. Вот так, как сейчас. Разве что я бы и сам не отказался, чтобы и меня кто-то стискивал в этот момент, как это делаю с Лайсом. Опять начинает дрожать, и в этот раз я лишь ускоряюсь. Рука на его члене принимается двигаться быстрее. Мой в нём пульсирует от переполнившегося напряжения. Его хвост... Ах, этот чёртов хвост. Он и становится последней каплей. Наши громкие стоны смешиваются в один общий. И непонятно, кто же всё же был первым — я или он. Скорее всего, оба. Лишь когда нахлынувшая волна удовольствия отпускает, а на её смену приходит сладостное чувство приятной усталости, разжимаю руки и кое-как на дрожащих ногах делаю пару шагов назад. Спотыкаюсь о край кровати и только каким-то чудом падаю в неё, а не на пол. Это было хорошо. А становится ещё лучше потому, что почти сразу же чувствую, как мне на плечо ложится его голова. Прижимается весь и кажется абсолютно довольным. Оба просто молчим. Я пальцами перебираю его длинные прядки, он подушечками водит по моей груди. Вот бы можно было вот так навсегда. Без завтра. Без проблем. Без дурных мыслей, что даже сейчас уже потихоньку начинают лезть в голову. — Я всё испортил, да? — спрашиваю и почти сразу же чувствую, как лежащая на мне голова задирается, не понимая, о чём я. — Теперь у нас не получится вытащить Каэля? И всё из-за меня? Приподнимается на локтях, заглядывает мне в глаза и очень нежно, едва касаясь, проводит пальцами по моей скуле. Непривычно. И то, как на меня сейчас смотрит, и как, в принципе, себя ведёт. Медленно качает головой из стороны в сторону. — Нет. Ты лишь не позволил мне решить всё тем способом, к которому я привык. Наклоняется ко мне, и ни один из тех поцелуев, что были у нас с ним до этого, ни в какое сравнение не идёт с тем, что происходит сейчас. Он куда нежнее, куда мягче, и почему-то мне кажется, что в нём есть что-то ещё. Не привычная страсть и похоть, а... благодарность.
