Лгать нельзя говорить правду

***

      Это давно стало рутиной. От нового дня нет никаких ожиданий. Подъём, натянутая улыбка, завтрак с родителями, обмен любезностями. Мать улыбается ей на прощание так, будто она действительно счастлива. Впрочем, может так и есть. Отец ласково гладит волосы и опускает руку ниже, поглаживая щёку большим пальцем. Сыльги делает глубокий поклон.       Улыбка спадает стоит ей повернуться к ним спиной. Она знает, что отец тоже не улыбается. Но ему придётся играть чуть дольше, пока мать дома. А заметит ли она, если он перестанет? Сыльги не уверена. Она даже не обращает внимание на то, что отец и дочь выходят в школу в разное время с небольшим промежутком. Впрочем, это не имеет большого значения.       Школа ничуть не лучше. Поддержка имиджа, игнорирование косых взглядов, выслушивание бессмысленных монологов Чо Ара. Сыльги прекрасно понимает, почему она общается с ней, поэтому ничего не говорит.       Сыльги вынуждена признать, что её компания – далеко не самая ужасная из возможных. Это знание всех сплетен, которые, к удивлению Сыльги, бывают действительно интересными, бесплатные обеды и полная защита от того, кто хуже Чо Ары. А хуже многие, если не все.       Безусловно, все люди порочны. Каждый по-своему и каждый в разной степени. Порок вещь вечная, искушающая и ядовитая. Подобно яркому, концентрированному пятну краски на стене. Кто-то усердно пытается его оттереть, кто-то прячет его за ширмой, а кто-то, не стесняясь, гордо выставляет на всеобщее обозрение. Сыльги косится на парту спереди. К последнему типу определённо относятся Ю Джеи и Чхве Гён. Даже сейчас они глупо смеются над чем-то в телефоне Джеи.       Сыльги сложно поверить, что Ю Джеи, такая вся из себя независимая, красивая, ненормальная и больная на голову, но чертовски умная, не прикладывая к этому никаких усилий, сидит за одной партой с абсолютной идиоткой, которая даже своё имя правильно написать не может. Третий и последний номер. Настоящая команда века.       Болтовня Ары больше не достигает её ушей. Это часть ежедневной рутины: Сыльги смотрит на Джеи и не может не думать о том, что будет, если эта чокнутая решит учиться всерьёз. Она снова и снова проигрывает в своей голове этот сценарий: имя Джеи на первой строке, её самодовольное лицо и взгляд отца в толпе.       Они встречаются взглядами, и Сыльги почти кипит. Если бы Ю Джеи была смертным грехом – это была бы гордость. Вот только гордость – один из самых главных людских пороков. Гордость опасна и губительна для человеческого сознания. Это Сыльги знает, как никто другой.       Возможно, ей также подходит тщеславие, но эти лавры давно забрал кое-кто другой. Сыльги отводит взгляд и косится на соседнюю парту. Картина всегда одна и та же: Ким Нари тявкает, словно маленькая агрессивная чихуахуа, пока Джу Йери поправляет макияж, даже не слушая. Ухо улавливает непрекращающуюся болтовню Ары. Номер один и номер два действительно слишком похожи друг на друга.       Сыльги почти тошнит, когда она думает об этом сравнении. Йери ничего не понимает. В самым страшных кошмарах Сыльги имя Джу Йери стоит наряду с Ю Джеи в самом верху списка.       Все затихают. В класс заходит У Дохёк. Он обводит учениц взглядом и останавливается на дочери. От его улыбки веет фальшью, но Сыльги давно привыкла к этому. Ведь помимо гордости и тщеславия, людям свойственно врать.       Враньё – это вещь для человека обыденная, естественная по натуре. Люди часто врут друг другу и даже себе. Сама же ложь, как порок, совсем уж призрачна и неуловима. Ходи себе по тонкой грани, да только сумей вовремя остановиться. А вот искажение фактов – это совершенно другой уровень порока. Оно всегда приводит к плохим последствиям, независимо от мотивов. И невозможно ничем оправдать столь зверский поступок, способный разрушить чью-то невинную жизнь.       Искажение фактов, изнанка истинности, отрицание достоверности – всё это беспросветно очерняет душу человека, накладывая тяжёлые оковы неисправимой порочности. И сам цвет души, по большей мере, тут не причём. Душу всегда можно перекрасить вручную, выпотрошить сгнившие участки и заменить их фальшивыми кусочками. Эстетическое наслаждение душой всегда можно спокойно воссоздать искусственно, а вот снять порочные кандалы – нет. И будет уже совсем неважно, насколько осквернено твоё сознание.       Сыльги искренне верит, что порок и грех по натуре своей необходимы. Они служат ограничениями людского разума, этакой линией дозволенного, что способна удержать то самое понятие «человечности». Сыльги, правда, давно уже не знает, сколько раз сама опасно проходит вдоль этой грани.       Быть может, вся она уже давно греховна с ног до головы. Быть может, в душе её нету даже маленького белого пятнышка. Быть может, её собственный людской порок давно вышел за все рамки дозволенного. Она не знает. Но, как бы то ни было, она просто старается не упасть на самое дно окончательно. Ведь мир вокруг давно потонул в таком же неопределённом хаосе, как и её собственные принципы. Отбросив лик человеческий, люди отчаянно вгрызаются друг в друга, чтобы выцепить себе какое-нибудь тихое и безопасное местечко. Чтобы потом отчаянно каяться кому-то свыше и надеяться на лучшее после смерти.       И вот как понять, что ты сам ещё чист хотя бы на грамм, если все рядом сидящие уже давно покрыты этим толстым слоем тёмной, словно вязкий мазут, греховности? Сыльги вновь не может дать себе чёткого ответа.       Звонок прерывает поток нескончаемых мыслей, не позволяя Сыльги утонуть. Отец ласково подзывает её к себе. В глазах одноклассниц она уедет домой вместе с добрым отцом, но они оба знают, что разойдутся сразу же, как только переступят порог школьных ворот. До тех пор они будут играть в счастливую семью. И если кто-то заметит, как Сыльги непроизвольно отклоняет голову назад, когда учитель привычно взъерошивает её волосы, то ничего не скажет. И, если кто-то уже видит их фальшивую игру насквозь, это всё равно не покажется никому странным. Статус важен – его нужно поддерживать. Почему-то такое поведение вызывает у других лишь жалость и уважение. Так не должно быть.       Они останавливаются у школьных ворот. Ученицы всё ещё выходят. Начинается второй этап. Это сравнимо с прятками. Обычной детской игрой, на деле. Однако тут, как и во всех других играх, важны мелочи. Осторожные и незаметные.       – Как дела в школе? – из его голоса сочится забота, но взгляд – пустой, нечитаемый.       – Всё хорошо, отец.       Их детская игра балансирует на тонкой дощечке вдоль обрыва. Сыльги прятаться умеет, как никто другой и поэтому смело шагает над бездной.       Отец неожиданно резко поднимает её лицо за подбородок, молча требуя посмотреть ему в глаза. Сыльги играет правда хорошо, искусно прячет всякое волнение и наигранно удивляется.       – Что такое, папа? – глотку обжигает неприятная желчь от этого ядовитого обращения, так давно пропитанного наглой ложью, но Сыльги знает, когда нужно его применить. Она знает эффект.       Улыбка на его лице теперь настоящая – хищная. Отец и сам прекрасно знает, что их игра – одна сплошная ложь и набор обязанностей. Пока Сыльги держит рот на замке и не доставляет лишних проблем, он обеспечивает её нормальной жизнью и позволяет общаться со сверстниками.       В прятках всегда есть охотник. Тот, кто ищет. Отец ищет в её глазах страх, но Сыльги прячется лучше.       – Я очень горжусь тобой, дочь моя.       Обращение заставляет Сыльги почти выдохнуть, но она сдерживает себя и улыбается в ответ. Фальш оседает липким слоем на коже. Они оба мастера своей игры.       – Спасибо, отец, – она кидает взгляд на проходящих мимо учеников и говорит чуть громче: – Езжай без меня – хочу зайти в магазин.       Их детская игра – и способ выжить, и скоропостижная погибель. Сыльги давно не пытается зайти дальше. Ведь пока она обеспечивает ей безопасность, нет смысла рисковать.       Правила простые, но мелочи важны.       Отец легко кивает, достаёт из кармана кошелёк и протягивает несколько купюр. Они кланяются друг другу и расходятся в разные стороны.       Краем уха Сыльги слышит смех и нецензурную лексику. Шаг непроизвольно замедляется, когда она замечает Джеи. Гён, конечно же, идёт рядом. Стоит Джеи поймать её взгляд, как Сыльги тут же отворачивается и переходит на быстрый шаг. Гён дразняще кричит ей вслед, чтобы та не споткнулась, а потом слышен громкий вскрик и смех Джеи.       Карма – сука. Сыльги надеется, что она будет чаще давать о себе знать.

***

      Сыльги не покупает много. Отец может дать ей на руки хоть миллион вон, но в его глазах будет читаться, что последствия большой траты будут необратимы. Сыльги не рискует.       Продавец у прилавка – давний знакомый. Когда-то Сыльги пыталась играть с ним так же, как с отцом, ведь напускная вежливость – это то, без чего взрослые не могут жить. Станет ли она такой в будущем? Или она будет больше походить на Нам Бёнджина?       Он не любит разговаривать с клиентами. Сыльги уверена, что на него написано больше жалоб, чем на кого-либо другого в магазине.       По мнению самой Сыльги, Бёнджин – странный. Она не может не заметить, как он всегда подмечает её присутствие в магазине. Сыльги клянётся, что чувствует его взгляд на себе, даже когда стоит в огромной очереди, а когда она подходит к кассе он резко, почти маниакально, рассматривает её с ног до головы. Это неуютно, но Сыльги не может сказать ни слова. Она не посмеет. Это плохая привычка. Сыльги это знает.       Она игнорирует тот факт, что Бёнджин – их сосед. Она игнорирует тот факт, что чувствует, как за ней наблюдают, когда она выходит из дома. Она игнорирует тот факт, что это ощущение не пропадает и дома.       Она запирает дверь, себя, своё сердце, свою душу и свой разум. Сыльги пережила ещё один день без происшествий. Перед сном голоса отца, Джеи, Йери и Бёнджина шепчут ей на ухо:       Завтра – другой день.