Лгать нельзя говорить правду

Хорошее дарует сил надежду,

Плохое смоет волнами поток.

Наша любовь – маяк судьбы небрежной.

Наши слова – святой воды глоток.

***

      Шум людских голосов отныне не кажется Бомсу таким раздражающим. Лица людей больше не смазываются в размытое пятно. Всё вокруг выглядит ярче и… живее. Таблетки всё же помогают.       Жизнь после фестиваля стала заметно спокойней. Конечно, окончательно забыть обжигающие руки на теле она никогда не сможет. Они всё ещё  свежи в её сознании, всё ещё не позволяют спать по ночам, однако теперь Бомсу хотя бы не ощущает, что он за ней наблюдает. Не ощущает его присутствия даже когда находится дома. Не чувствует грязное дыхание на шее. Теперь её не бьёт крупная дрожь при любом взаимодействии с мужчинами.       Она впервые за долгое время выезжает с семьёй на отдых. Она впервые за долгое время нормально с ними разговаривает. Не боясь сболтнуть лишнего, не боясь осуждающих взглядов.       Бомсу не хочет вспоминать слёзы мамы и разбитое выражение на лице отца. Не хочет снова окунаться в ядовитые воспоминания. Таблетки помогают тревоге утихнуть. Это главное. Разговор со специалистом ощущается спасительной соломинкой.       Она никогда не подозревала, что может говорить так много. После первых двух сеансов из неё начал литься нескончаемый поток слов, в котором смешалось всё – её страхи, боль, ненависть, желание сбежать и спрятаться как можно дальше.       И Бомсу страшно. Всё ещё страшно. Однако таблетки не дают жгучим воспоминаниям вспыхнуть с новой уничтожающей силой. Бомсу чувствует непривычную лёгкость.       Её врач следит, чтобы она не перебарщивала, чтобы спасение не стало зависимостью.       Учитель У говорил, что она грязна с ног до головы, что это её вина, что родители никогда не смогут принять свою дочь такой. И Бомсу поверила. Она бы не смогла выдержать разочарованных лиц её родных, не смогла бы пережить этот стыд. Она не хотела рушить свою семью. Учитель У говорил, что она должна молчать, если хочет всё сохранить.       Бомсу всегда хотела, чтобы папа считал её сильной. Но она облажалась, прогнулась, проиграла.       Страх одержал над ней победу, подмял под себя всякий здравый смысл. Ей нужно было лишь молчать и спрятаться куда подальше. От себя, от учителя У, от проницательных взглядов одноклассниц и порицания общественностью. Бомсу не хотела лишних проблем для папы и мамы. Она выбрала тропу тихой ненависти.       Но избежать соблазна было трудно. Пистолет так хорошо сидел в руке, так приятно ощущался его вес, когда Бомсу выкрала его у своего отца. Это был порыв, но как же давно она об этом думала.       Три патрона в магазине почти ничего не весили. Они предназначались только для него. Бомсу продумала всё до мелочей. Времени было достаточно. Но Сыльги – с испуганным взглядом и отчаянными попытками выбраться из крепкой хватки сразу двух мужчин – всё испортила. Вся холодная ярость выплеснулась резким импульсом. Потому что они трогали Сыльги так же, как учитель У когда-то касался её самой.       Тело Бомсу двигалось на автомате. Звуки выстрелов заглушили навязчивый шум в ушах. Бомсу ни о чём не жалеет. В тот момент глаза Сыльги отпечатались зеркалом в её душе. Казалось, что ненависть к ней никогда не была обоснованной. Бомсу никогда не забудет их первый нормальный разговор.       От полицейского участка веет безопасностью. Бомсу смотрит пустым взглядом на свои ладони и представляет форму пистолета в руке. Холод металла, тяжесть рукоятки. Тревога всё ещё не отступает. Взгляд учителя У ощущается откуда со стороны. Даже если его на самом деле там нет.       Она поворачивает голову и обращает внимание на потерянную Сыльги, сидящую рядом. Кажется, будто нужно что-то сказать. Бомсу не знает. Ей просто хочется немного отвлечься.       – Мне не жаль, – её голос безэмоциональный, уверенный, насквозь пропитанный накопленной в груди ненавистью. Пусть Сыльги знает об этом.       Какое-то время они неловко молчат.       – Хорошо, – ответ на удивление спокойный. В её глазах плещется странная искренность и… сочувствие? Бомсу нервно отворачивается.       – Мне лишь жаль, что я не застрелила твоего отца, – она пытается снова, продолжает говорить. Может, надеется увидеть реакцию: гнев, даже обычный вздох или предостерегающий взгляд – что угодно, что сделал бы Дохёк на месте своей дочери. Но Сыльги отворачивается, задирает голову к потолку.       – Тебе стало бы легче, если бы он умер?       Бомсу кивает мгновенно, на секунду представляет эту картину. Невольная улыбка украшает губы.       – Да.       К ним приближается мужчина в форме. Он зовёт Сыльги. Прежде чем встать и развернуться к Бомсу спиной, она невесело ей улыбается и коротко добавляет:       – Мне бы тоже.       Бомсу иногда вспоминает эти слова. Тревога не ушла и никогда уже не уйдёт окончательно. Она прекрасно это знает, хотя не может не надеяться на лучшее. Но сейчас это совершенно не важно. Сейчас она едет с семьёй на отдых, таблетки ощущаются приятным весом в кармане, а папа считает её сильной. Он сказал это так много раз, чтобы вырезать это на сердце Бомсу.       Всё донельзя лучше. По крайней мере, в реалиях её бренного существования уж точно. Бомсу жалеет лишь о том, что не использовала третью пулю по назначению.       Совсем немного.

***

      Ара всегда знала, что ей нужно быть осторожной. Предусмотрительной. Быть дочерью обычных офисных работников в элитной школе сравнимо с постоянной игрой на выживание. Поэтому с самого начала стоило найти друга. Безопасный вариант. И, на первый взгляд, самой выгодной из всех возможных опций являлась У Сыльги. Отличница, тихоня и дочь учителя. Кто бы мог подумать, что все основные события будут разворачиваться как раз вокруг неё? Уж точно не Ара. По крайней мере, эта мысль появилась в голове далеко не сразу.       Их дружба – обычная формальность. Сыльги не стремилась сближаться, скорее наоборот, провела границу и строго её контролировала. Ара не была против. Ей не нужна была сама дружба – нужны были привилегии, а статус подруги старосты давал ей всё необходимое. В какой-то степени их можно было назвать деловыми партнёрами. Потому что Сыльги тоже находила в их общении выгоду.       Иногда Ара думала, что стоило выбрать Йери. Однако та уже была во всю оккупировала фанатками и Ким Нари. Ара не хотела быть одной из девочек на побегушках, которую легко выбросить.       Джеи? Богатый и несносный номер три. Слишком непредсказуемая, к тому же Чхве Гён под боком уже портила ей репутацию. К тому же Джеи – страшная болтунья. И Ара тоже.       Сыльги же всегда говорила мало, больше предпочитая слушать. Ара быстро привыкла к этому, на самом деле, это даже облегчало задачу. Она старалась поддерживать хотя бы иллюзию диалога между ними. Она прекрасно знала, что особенно наблюдательные всё заметят, всё поймут, но главной целью было поддерживать образ их дружбы перед параллельными классами и учителями. Особенно перед учителем У. Ара не спрашивала об этом. Никогда ни о чём серьёзном не спрашивала.       Она просто знала, что Сыльги общается с ней из-за отца. Лишних подробностей Ара себе не позволяла.       Было немного неприятно осознавать, что она никогда не станет для Сыльги настоящим другом. Что их глупый спектакль закончится вместе с выпускным. Сыльги была очень хорошим слушателем и умела вовремя дать совет. Но Ара прекрасно понимала, что, в первую очередь, использует её сама.       В какой-то момент она начала замечать больше подозрительных мелочей. Учитель У всегда казался ей странным, но его слишком уж добродушное поведение с дочерью и контрастно-холодный взгляд пугали до жути. Ара видела, что Сыльги тоже его боится. Невозможно не заметить, когда общаешься с ней каждый день.       Чёрт, даже Чхве Гён заметила.       Но Ара не спрашивала. Она всегда лишь наблюдала. Это казалось лучшим решением для обеих. Ара уже давно поняла, что их дружба обеспечивала безопасность не только ей, но и самой Сыльги.       Ара никогда не забудет жуткий зуд, когда взгляд учителя остановился на парте спереди. В тот день она хотела бы перестать быть такой наблюдательной. Но Сыльги тоже заметила. Во взгляде горела необычная решимость. Ара лишь надеялась, что обойдётся без сильных потерь. Ведь что-то точно должно было измениться.       Она не задавала вопросов, когда Сыльги доверила ей странные диски. Она никак не прокомментировала то, что вместе с Сыльги пришла Ю Джеи, держащая её за руку. Но по-настоящему напряглась, когда Джеи обратилась к ней с просьбой помочь спасти Сыльги.       Может, Сыльги не чувствует того же, но Ара поговорила бы с ней и вне формальной обстановке. Она бы сходила с ней в любимую пиццерию. Она бы смеялась с ней в караоке. Но она не хотела разрывать их «уговор». Если Сыльги не хочет большего, Ара не будет настаивать.       И Ара не признает, как предательски громко подскочило сердце, когда Сыльги написала ей после фестиваля. Не признает, какой широкой стала улыбка, когда впервые за всё их общение она увидела в словах Сыльги что-то более живое. Это была искренность. И Ара её заслужила.       Ара чувствует гордость и непривычную лёгкость, когда прибегает в класс с очередной новой сплетней. Ещё больше её распирает, когда к ним подсаживается Джу Йери. Которая теперь не кажется таким плохим вариантом. Потому что Ара для неё куда больше, чем девочка на побегушках. Она – её личный источник сплетен. Может, Ара и не входит в её топ пять, но Йери обращается к ней как с другом. И Ара получает всё, что так хотела изначально.       Оказывается, настоящая дружба ощущается гораздо лучше. Особенно когда сочетается с уверенностью в собственной безопасности. Ара не знает, будут ли они общаться через несколько лет, однако теперь это не кажется мимолётной мечтой. Это кажется реальностью. Впрочем, а какая разница? Главное, эти воспоминания останутся с Арой на всю жизнь. И она соберёт как можно больше, пока она с ними.       О большем она и мечтать не могла.

***

      Жизнь Нам Бёнджина непримечательна. Обычна. Таких историй по всему миру миллиарды. Бедная семья. Единственный ребёнок. Нежеланный ребёнок. Ребёнок, который верил, что когда-нибудь станет нужным, что найдёт своё предназначение. И он нашёл. В пустой маленькой квартире, будучи обычным продавцом в магазине. Не окончивший университет, одинокий и никому не нужный парень услышал то, чего не должен был. Или должен. Может, такова была судьба. Может, он был избран, чтобы помочь, чтобы спасти девочек из объятий монстров.       В тот день он перестал пытаться связаться с роднёй. В тот день все его накопления на учёбу ушли на скрытые камеры. Может, он возомнил себя героем. Но в итоге он правда им стал.       Судебные процессы были утомительными. Благо, не нужно присутствовать на всех. Но он был готов остаться ради них. Ради тех, кого он так старался защитить. Ради тех, кто спас и его тоже. Квартира никогда не была такой живой. Бутылки воды никогда не заканчивались так быстро, а мармеладные медведи никогда не покупались так часто. И не для него.       Бёнджин много думал. О будущем, о прошлом, о родителях, о новых друзьях, о Сыльги, о жертвах… Ему нужен был лишь небольшой толчок, чтобы сделать первый шаг.       – Сколько тебе лет, парень? – полицейский потягивает сигарету. Бёнджин узнаёт его сразу.       Отец Ким Бомсу. Одноклассницы Сыльги. Девочки из видео.       – Двадцать один, – он низко кланяется, но не принимает протянутую сигарету.       Мужчина усмехается. По-доброму.       – Не куришь? Молодец, – он делает ещё одну затяжку. – Из тебя вышел бы неплохой полицейский.       Он больше ничего не говорит. Бёнджин не знает, что ответить. Они стоят рядом ещё пару минут, пока отец Бомсу не тушит окурок.       – Что планируешь делать? – интересуется.       Бёнджин немного мешкает:       – В армию, думаю, пойду.       Мужчина довольно мычит.       – Хороший выбор, – он уходит к машине и кидает напоследок: – Надеюсь увидеть тебя в наших рядах после.       Армейская форма непривычна, но довольно удобна. Бёнджину нравится спокойный цвет формы. Нравится работать, нравится общаться с товарищами, нравится чувствовать себя нужным. Он помнит, как тяжело было уйти поначалу, когда он только-только начал выстраивать доверительные отношения с подругами, с Сыльги, которая стала ему почти сестрой. Они пообещали писать. И не обманули.       Каждое новое сообщение отзывается радостью в груди.       У нас всё хорошо, оппа.       Мы тебя очень ждём!       Не хватает твоих мармеладных мишек. В магазине будто вкус не тот.       Даже Джеи что-то пишет. Хотя Бёнджин уверен, что её кое-кто заставляет.       Эй, хватит покупать столько воды – у нас теперь есть фильтр!       Я всё ещё злюсь за тот раз.       Сыльги немного скучает по тебе. Вас разделили при рождении или что-то в этом роде?       Придурок.       Бёнджин даже не может злиться. Однако его удивляет не это. Потому что он мог ожидать, что Сыльги заставит Джеи, мог ожидать, что сама Сыльги будет писать больше всего, но почему-то большинство писем приходят от Гён и Йери. Совместно.       Без тебя тут как-то сыро. Понял? Типа ты воду покупаешь всегда, а теперь сыро.       Гён, кажется, не может жить без твоих мармеладных медведей. Есть какой-то рецепт?       Твоя квартира такая серая. Не думал сменить место жительства по приезду?       Странно. Очень странно. Бёнджин никогда не чувствовал себя лучше.

***

      Гён каждый день говорит себе, что всё давно позади. Что больше нет необходимости копить в себе всю ту омерзительную пустоту. Что на теле давно уже нет чужих рук и никогда больше не будет.       Гён говорит себе это каждый день, но верит лишь отчасти. Это всё ещё слишком сложно и близко, словно она делает один шаг вперёд, но два назад. Ей всё ещё страшно, искренне страшно думать об этом. Обратно совсем не хочется. Стоять на месте, правда, тоже.       Её путь наверх долгий и муторный. Он начинается с малого, но одновременно с этим самого главного шага – увольнения из клуба. Гён никогда ещё не чувствовала такой лёгкости. Впервые она не на дне, и это пугает. Она боится, что лестница в любой момент может упасть снова, и Гён вновь сорвётся в бездну.       Вот только эту лестницу кто-то бережно придерживает.       Гён не сразу признаёт это, но вокруг появляются люди, которые помогают подняться выше.       Мама начинает чаще с ней общаться, её дела теперь идут немного лучше, Джеи вытаскивает на прогулки, Бёнджин не забывает про мармеладных мишек, а Йери… просто рядом. Этого, кажется, уже хватает с лихвой.       Мозг Гён ничего ей не объясняет, поэтому каждое новое ощущение сбивает с толку. Впервые это происходит в школе спустя пару недель, после ареста Дохёка.       Слухи о его деятельности и работе клуба распространяются почти мгновенно. Гён старается не обращать внимания на то, как много к ней приковано внимания.       Она идёт по коридору, упорно стараясь пройти уровень в игре. Ей нет дела до шёпотков вокруг. Она уже привыкла. Но неожиданно до её ушей доносится слишком странный вопрос.       – Почему ты заинтересована в Чхве Гён? – это определённо голос Ким Нари.       Гён ставит игру на паузу и прижимается к стене коридора. Это кажется интересным.       – Она же такая безответственная, глупая, грубая и некультурная. А ещё, ты слышала? Она спала с людьми за деньги... в том самом клубе, – слова неприятно жгут в груди.       Гён со всей силы сжимает приставку в руках и тихо цокает. Внутри клокочет гнев и желание кого-нибудь ударить. Кому бы Нари не говорила эти слова, Гён обязательно ей это припомнит.       – И что? – слишком уж знакомый голос обрывает все мыслительные процессы.       Гён замирает. Мелодичный голос Йери эхом оседает в груди. Тепло. Слишком тепло.       – Эти качества делают её живой. Мне это и нравится, поэтому я вытащила её оттуда, – Йери делает акцент на определённом слове, которое заставляет сердце замереть. Гён ненароком сглатывает. Это не может быть правдой.       Почему так предательски тепло?       Мозг упорно молчит, как обычно. Иногда Гён кажется, что он не умеет думать. Поэтому она делает единственное логичное, по её мнению, решение – игнорирует приятное чувство, которое продолжает разрастаться в грудной клетке. Она заходит в класс быстро и, упорно игнорируя резкую тишину вокруг, проходит к своему месту.       Почему, почему так тепло?       Гён игнорирует и вопросительный взгляд Джеи, и странную ухмылку Йери.       Да пошли они нахуй.       Мозг упорно молчит. Йери пишет всё чаще, а Гён не может не ответить. Йери предлагает съехаться, и Гён чувствует, что не может отказать. Не хочет отказывать.       Жизнь с ней кажется терпимой, даже чуть-чуть приятной. В какой-то момент тепло рядом с Йери становится сильнее. Почти превращается в пожар. Это пугает до ужаса, потому что всё может закончиться в любой момент. Гён это знает. Она не может не помнить.       Солнце медленно склоняется в горизонту. Кроваво-красный закат проникает в комнату редкими лучами.       Гён сидит у себя на кровати и внимательно следит за настенными часами. Осталось ровно четыре часа и двадцать четыре минуты до конца её дня рождения.       Гён не двигается с места и ждёт возвращения мамы. Она обещала принести торт и подарок. Она обещала прийти. Хотя бы сегодня. Хотя бы в такой важный для неё день. И маленькая Гён ждёт. Ей плевать, забудет ли мама подарок и торт. Она просто хочет, чтобы мама наконец пришла домой. Поздравила, обняла, поговорила с ней. Не оттолкнула, не сказала, что они обязательно поиграют завтра. Они никогда этого не делают. Гён не хочет ничего, кроме тепла маминых объятий и сказки на ночь.       На место солнцу выплывает луна. Маленькая стрелка часов неумолимо приближается в двенадцати. Гён всё ещё сидит на кровати и ждёт возвращение матери. Она верит – мама ведь обещала.       Ожидания Гён разбиваются вместе с тихим щелчком часов. Остаётся ровно две минуты до конца её дня рождения. Мама не возвращается домой.       Маленькая Гён засыпает спустя двадцать шесть минут с наступлением нового дня. Её надежды засыпают вместе с ней, прячась глубоко в потёмках разума.       Маленькая Гён больше не верит в тепло маминых рук. С утра торт отправляется в мусорку, ненужный подарок на дальнюю полку, а записка матери в ящик возле стала. Ей больше ничего не нужно. Она больше ничего не хочет.       Гён ни о чём не подозревает, когда Джеи зовёт её прогуляться. Она ничего не ждёт, игнорирует большую коробку в её руках. Джеи протягивает её и поздравляет с днём рождения. Что-то слишком согревающее покалывает в груди. Гён ничего не ждёт, поэтому принимает подарок с излишней осторожностью.       Они возвращаются в квартиру, и Гён не может мечтать о большем, держа в руках шлем виртуальной реальности, но громкий звук хлопушки вырывает из мыслей.       Сыльги, Йери и даже Бёнджин, всё ещё в форме, стоят в коридоре с тортом и несколькими пакетами. Квартиру заполняет поздравительная песня и громкий смех. Гён растерянно хлопает глазами, поджимает губы и чувствует предательски подступающие слёзы. Её голос дрожит, когда Йери предлагает загадать желание и задуть свечи.       В мыслях Гён нету ничего, что можно было бы желать. Она, вроде как, всё ещё ничего не хочет, но дразнящая улыбка Йери заседает слишком глубоко. Она обнимает её, шепча какие-то глупости, пока Гён впитывает тепло её рук и улыбается слишком ярко.       Она думает о том, что кое что всё таки хочет. Тепло рук Йери становится самым главным желанием.       Она чувствует другие, более крепкие, руки, которые обнимают следом. Упаковка знакомых и таких любимых мармеладных мишек оказывается в собственной руке. Она не знает, что Бёнджин сказал, чтобы приехать. Она обязательно спросит позже. А сейчас она позволяет себе расслабиться в крепких объятиях и, совсем немного, заплакать.       Каждый день Гён говорит себе, что всё плохое давно позади. И с каждым новым днём она верит в это всё больше.

***

      У Джу Йери всё ещё идеальная жизнь. Никакой драмы всё ещё нет. Странно, наверное, думать об этом, учитывая произошедшие события, но Йери вынуждена признать, что для неё ничего не изменилось. Изменилось всё вокруг неё, но не она сама.       Впрочем, а чему там меняться?       Разве что её давно выстроенному топу пять. Уже недействительному. Выброшенному в мусорку после фестиваля.       Ким Нари контактирует с ней всё меньше. Скорее для поддержания некой формальности. А может, для собственной выгоды. Это не имеет значения, пока она не надоедает. Даже с Арой она теперь общается ближе. Она не может скрыть самодовольства. Йери готова делится всем своим кошельком за сочные сплетни. А Ара, как оказалось, больше любит, когда ей оплачивают еду. Что ж, Йери быстро приняла это к сведению.       Жизнь Джу Йери теперь стала официально идеальной во всём. Она всё же нашла свою сумасшедшую компанию друзей, нашла, пускай и не очень приятные, приключения на пятую точку. Причём такие, что повторять больше и не хочется. Желательно вообще стереть из памяти.       Она никогда не расскажет кому-то, кроме Бёнджина и Джеи, настоящие подробности дела. То, как Дохёк оказался за решёткой на пожизненном слишком быстро. Невероятно быстро. Так, что влияние родителей Йери не играло большой роли. Потому что, очевидно, деятельность Дохёка подпортила репутацию клуба. Причём насколько, что его закрыли, постоянные клиенты были схвачены полицией, как и директор.       Йери ни за что не расскажет ни Сыльги, ни Гён, что далеко не все клиенты получили должное наказание, что некоторые вообще отделались лёгким штрафом, не расскажет, что директор, хоть и получил огромный срок, вероятно, просто уехал из страны.       Йери не расскажет, потому что больше это их не касается. Потому что У Дохёк за решёткой, а Сыльги наконец получила возможность жить.       Йери ни за что не расскажет, как боролась за то, чтобы двух мужчин, которые в тот день чуть не изнасиловали её лучшую подругу, посадили надолго. Не расскажет, как заплакала в зале суда, услышав приговор.       Потому что не она должна плакать. Она будет сильной за них всех. Будет помогать так, как только может.       Однако про себя тоже забывать не планирует. Потому что в её идеальной картинке не хватает всего одного пунктика. Партнёр. Парень? Девушка? Какая разница? Йери просто нужен кто-то идеальный. И нет смысла искать, когда кандидат настолько рядом.       Чхве Гён странная в самом идеальном смысле этого слова. Йери не уверена, что ей делать с этой мыслью. Но она знает, что делать, когда она съезжает от родителей и видит, что Гён не может.       Конечно, она предлагает съехаться.       И, конечно, Гён соглашается.       Просторная квартира кажется немного маленькой для Йери, но она уютная. Будет легко привыкнуть. Гён, с другой стороны, осматривает каждый угол с открытым ртом.       Но что-то не так. Йери чувствует странную пустоту, словно не хватает какого-то элемента.       – Чего-то не хватает, ты так не думаешь?       Гён отвечает в своём стиле:       – Хуй знает.       – Ну, так спроси, – она понятия не имеет, откуда это взялось, но Гён отвечает, не задумываясь.       – Бёнджин в армии сейчас.       Озарение накатывает на Йери.       – Точно. Напишем ему. Нам не хватает мармеладных мишек.       Гён фыркает:       – И воды.       Йери ласково закатывает глаза.       – У нас теперь есть фильтр, Кёнги, – обращение выскальзывает само, но Гён моргает в шоке и оборачивается так медленно, словно они в комедийном фильме.       Йери надеется, что романтика в жанрах там тоже присутствует.       – Как ты меня назвала?

***

      Тюремная камера напоминает кабинет. У Дохёк чувствует себя на своём месте. Но не потому, что раскаивается. Он уже каялся перед Богом много раз. Он уверен, что попадёт в Рай после.       Тут холодно. Сыро. Одиноко. Ровно так, как ему нравится. Может быть, совсем немного, но он скучал по этому спокойствию. Размытое изображение не мешает наслаждаться тишиной. Глаз ноет в самом худшем смысле.       Он проиграл.       Проиграл Ю Тэджуну.       О, как приятно было брать его дочь силой. Как приятно было наблюдать за его младшей, извивающейся в салоне машины, задушенной, плачущей. Но он не учёл, насколько она похожа на отца.       Ю Тэджун был гением. Дохёк совсем немного хотел быть похожим на него. Но он восхищал ровно так же, как и раздражал. Он был таким счастливым, таким нормальным, таким правильным и умным, что это вызывало тошноту.       Дохёк хотел увидеть разбитость на его лице, хотел увидеть, как он плачет, как семья рушится вдребезги. И он умер. Вместе со своей дочерью. Но удовлетворения не было. Дохёку всегда нужно было больше.       Раньше Хиюн заставляла его чувствовать себя полным. Ему больше никто не был нужен. И он заставил её нуждаться в нём. Он заставил её поверить в Бога, в Его милость и прощение.       А потом родилась Сыльги.       И Дохёк ничего не почувствовал.       Его дочь ничего не значила. Но она стала всем миром для Хиюн. Она думает, что он не видит этого. То, как мать защищает дочь. То, как не позволяет ей оставаться с ним наедине. И Дохёк не был зол. Сыльги его не интересовала.       Никогда не заинтересует. Интерес к Хиюн давно прошёл. Она выросла. Дохёк никогда не любил взрослых. Они грубые и непослушные. Порочные и грешные. Как он сам.       И Сыльги стала такой же. Его родная дочь, так на него похожая. И всё из-за дочери Ю Тэджуна. Глупо было надеяться, что её интерес совпадает с его. Глупо было предполагать, что она так же избрана, как и он.       Смех Тэджуна громко звенит над ухом.       – Дохёк-а… – он тянет этим отвратительно-приторным тоном. Его глаза сверкают, а Дохёк хочет их вырвать. – Ты знал, что таракан может прожить девять дней с оторванной головой, пока не сдохнет от голода?       Девять дней. Ровно столько потребовалось У Дохёку, чтобы почувствовать голод. Чтобы прочувствовать отсутствие удовлетворения целиком. Да, босс его разбаловал, а потом бросил. Этого стоило ожидать. Собственное отражение в зеркале словно смеётся над ним.       Ю Тэджун раздражал так сильно, но сейчас он мёртв.       Ю Джена была такой податливой и милой, что Дохёку немного жаль.       А Ю Джеи лишила его глаза и собственной дочери.       Дохёк думает, что это честно, что такова игра, в которой он не смог одержать победу. Однако их результаты были так близки. Может, ему стоило надавить на Бомсу сильнее. Может, ему следовало задушить её в тот день. Может, следовало забыть о том, кто её отец. И всё равно он оказался в его наручниках.       Дохёк глубоко вздыхает и думает, думает, думает…       Какая жалость, если бы его отвели на электрический стул, для последней трапезы он выбрал бы Джеи.       О, как бы он хотел, чтобы Ю Тэджун это увидел. Как бы он хотел отправить ему запись с видеорегистратора. Он бы вырезал финальную часть. Оставил бы лишь момент с удушением, чтобы Тэджун увидел, как его младшая дочь страдает от тех же рук, из-за которых когда-то безвозвратно была сломана старшая.       Дохёк всегда думает, что Тэджуну не стоило умирать в тот день. Он должен был остаться. Он должен был всё увидеть. Глаз ноет от фантомной боли. Дохёк царапает пальцами повреждённую кожу. Рана ещё не зажила. Она кровоточит сильнее.       Он представляет, как вырывает глаза Ю Тэджуну. Он даже не знает, почему так его ненавидит. Иногда кажется, что он похож на Хиюн. Тот же мгновенный эффект, но совершенно разные последствия.       Его присутствие ощущают все в комнате. Молодой владелец престижной больницы. Дохёк ненавидит его с первой же ухмылки, с первого взгляда, направленного на него. Ненавидит с того момента, как Тэджун начинает за ним наблюдать. Замечает слишком много.       – Дохёк-а, – он хочет вырвать ему язык из-за этого чересчур ласкового прозвища, – почему ты всегда околачиваешься возле старшей школы?       Он спрашивает много раз. Дохёк отвечает ему лишь однажды. Пишет ему сам. Отправляет адрес, поглаживая по голове его старшую дочь. Дрожащую, плачущую и почти бездыханную.       Его голос звучит в голове как тяжёлый звон церковных колоколов.       Трус.       Ты никогда не подойдёшь к тем, кто крупнее тебя.       Дохёк не скрывает этого. Он любит миниатюрных. Таких, как дочери Ю Тэджуна. С искрой в глазах, которую можно погасить. Не любит таких, как жена Ю Тэджуна. С морщинами и грубым выражением лица. Не любит, как её выражение лица меняется, когда она смотрит на мужа.       Хиюн никогда на него так не смотрела. Поэтому она была идеальной от начала и до конца.       Кто-то врывается в камеру и держит его окровавленную руку. Но Дохёк облизывает алую жидкость. Это не кровь – это вино. Он чувствует его вкус на языке, чувствует тупую приятную боль в голове. Дохёк складывает руки вместе и снова и снова повторяет строки одной и той же молитвы.       И слеза катится по щеке, когда вместо Бога ему на ухо снова шепчет Ю Тэджун.       Дохёк-а…       Голова бьётся об кирпичную стену. Медики оттаскивают его грубо, почти делая хуже, будто он этого заслужил.       Он не заслужил. Он давно прощён. Он умрёт и попадёт в Рай.       А Тэджун всё шепчет и шепчет. Смеётся над ним, ждёт его там же. Он ведь тоже в Раю. Наверняка. И Дохёк больше не знает, чего хочет.       Ты знал, что крокодилы глотают камни, чтобы глубже нырнуть?       Дохёк должен был знать, что он утонет, проглотив слишком много.

***

      В жизни Джеи изменилось многое. И одновременно с этим будто всё осталось прежним. Утро, как и раньше, начинается с кружки кофе и прогулки с Джэюном. Телефон по прежнему заряжается по правую руку от кровати. Только теперь к остальным пунктам добавляются тёплые объятия и трепетные поцелуи. Боги, Джеи соврала, её жизнь ощущается совершенно иначе.       Она улыбается неприлично много. Неконтролируемый шторм превращается в тихую гавань, когда знакомые прикосновения оседают тёплыми пятнами на коже. Джеи тянется к рукам, совсем как кошка, щурится едва ли и Сыльги к себе поближе прижимает. Словно с ней вновь может что-то случиться. Хотя она прекрасно понимает, что страхи эти надуманные, нежели представляют собой реальную угрозу, однако она всё равно жмётся ближе и нежно-нежно переплетает ладони.       Всё так невозможно хорошо, что хочется навсегда оставаться в этих моментах.       В жизни Джеи, на самом деле, меняется почти всё – её связь с матерью, дружба с Гён, восприятие самой себя и, в первую очередь, их с Сыльги отношения. Это всё так по-новому, так отрезвляет. И как-то на душе становится непреодолимо легко.       В злополучный вечер матери не было на фестивале. Возможно, оно и к лучшему. Джеи не может представить, как сильно бы она испугалась, увидев свою дочь в такой ситуации. Но в больницу она, конечно же, приехала. Джеи навсегда запомнит, как сильно дрожат её руки, с каким напряжением она тянула каждый слог, пытаясь подавить бурлящий в груди ужас.       Джеи никогда не будет её винить. По правде говоря, в тот момент ей даже стало легче. Казалось, что даже этого хватает с лихвой. Слова матери ощущались режущим трепетом в груди. До сих пор ощущаются, если быть уж совсем честной.       И после этого они поговорили. И ещё раз, и ещё. Джеи не ожидала каких-либо продвижений или слёзных речей, но мама приятно удивила. Стала чаще писать, иногда даже звонить. Она пишет по сей день, и Джеи чувствует, словно глубокая, наскоро заштопанная рана наконец начинает затягиваться. Это не может не радовать. И Джеи знает, что мама никогда не скажет об этом напрямую, но ей нравится Сыльги. Она почти всегда спрашивает, как у неё дела.       В этом есть что-то согревающее. Самые близкие ей люди ладят друг с другом. Джеи кажется, что она готова взорваться от количества переполняемой изнутри радости.       Она наконец поговорила с Гён. По-своему. А как иначе? Они вышли на вечерний перекур, хотя и не сделали ни одной затяжки. Джеи больше не видит смысла пытаться заполнить пустоту в груди химозным привкусом. Да и пустоты, как таковой, больше и нет. Гён тоже отказывается, ссылаясь на какую-то странную отговорку про мармеладных мишек. Джеи хищно ухмыляется. Ей кажется, что в жизни Гён тоже появился свой маяк. Она снова начинает источать ту самую бурлящую жизнь и поразительное упрямство, которое было спрятано глубоко в её душе.       Девятка бубен вновь переворачивается. Джеи думает, что цифра шесть подходит Гён гораздо больше.       Они много смеются, много дурачатся и спорят, только теперь между ними нету сокрытого напряжение и недомолвок. Джеи больше не чувствует себя виновником чужого краха. Гён наконец нашла свой путь наверх. Ухватилась за лестницу, которую ей бережно протянул кое-кто другой.       Джеи это замечает. Замечает короткие взгляды и острые шутки. Гён светится рядом с Йери и уж больно много улыбается. Глазами уж точно. Джеи не может это игнорировать, возвращает тихое «Пялишься», разрываясь от самодовольства, когда видит нахмуренные брови и недобрый блеск в глазах подруги. О, Джеи готова поспорить, что Гён в любовных делах даже хуже её самой.       Они когда-то говорили об этом. Ещё в начале своей дружбы.       – Каким ты видишь своё будущее? – Джеи приподнимается на кровати и смотрит на Гён.       – Чё? – она лениво отворачивает голову от экрана приставки и косится на подругу с явным недоумением.       – Ну, в плане... семья там, дети... – Джеи звучит неуверенно. Ей хочется узнать, нормально ли это – не хотеть этого. Не хотеть иметь такого человека рядом в принципе.       Гён громко цокает и усмехается.       – Мне нахуй никто не сдался.       Джеи улыбается. От этих слов становится намного легче.       – Значит, умрём одинокими дамами и заведём сорок кошек? – Гён цокает ещё громче и закатывает глаза.       – Ой, да не пизди мне тут. Ты сто проц найдёшь себе кого-то и станешь такой тошнотворно-милой, что меня вырвет на твоей свадьбе.       Джеи нервно усмехается и ударяет подругу по плечу. Глубоко в душе она надеется, что этого никогда не произойдёт. Она не переживёт ещё одной ошибки. Только не снова.       В конце концов, Гён всё же оказалась права. Хоть и не полностью. Джеи и вправду нашла себе «кого-то». И стала именно такой «тошнотворно-милой», как Гён и предсказывала.       Однако, справедливости ради, сама Гён выглядит ещё хуже, когда смущается. Джеи обещает себе написать самую смазливую речь на свадьбу-годовщину-не-пойми-что их странных отношений.       Создаётся впечатление, что все гештальты её ошибок закрываются один за другим. Спустя примерно пару дней после окончательного решения суда по делу У Дохёка Джеи идёт в церковь. Она не ищет каких-то знаков или посланий свыше. В первую очередь она хочет навестить папу. Вновь ощутить то сокровенное единение.       Здание церкви не отталкивает, но и не манит. Религия в жизни Джеи сыграла так мало, однако всё равно стала её значимой частью. Она заходит внутрь и не чувствует какого-то божественного присутствия, но ей кажется, что где-то недалеко, из ниоткуда и одновременно с этим отовсюду, за ней наблюдает папа. Он точно рад её видеть. Джеи улыбается.       В ней больше нет вины. Нет жгучего эгоизма, разрывающей пустоты и других глупых метафор. Зато в Джеи поселяется любовь, такая чистая и искренняя, такая всепоглощающая и окутывающая мягким светом, что хочется плакать.       Джеи любит и, о Боги, любима в ответ. Любима её дамой сердца, её самым смелым героем. Джеи так любима, что готова погрузиться в этот океан чувств с головой, захлебнуться им без остатка. Сыльги была права. Их любовь – это так больно, так идеально и сладостно хорошо, что все остальные проблемы на фоне меркнут.       В жизни Джеи меняется абсолютно всё. Утро начинается с двух кружек кофе и совместной прогулки с Джэюном. Телефон заряжается по правую руку от кровати, чуть левее телефона Сыльги. Долгие объятия и трепетные поцелуи дарят Джеи долгожданный смысл. Сыльги и есть смысл. Их любовь – это всё.

***

      Сыльги чувствует мирное дыхание над ухом. Джеи не спит. Но не говорит ни слова. Сыльги чувствует прикосновение губ к макушке, чувствует тёплые ладони, ласкающие спину, чувствует сердце Джеи, колотящееся в горле. Они вместе уже несколько месяцев, а она всё ещё так нервничает. Это заставляет эго Сыльги взлететь.       – Эй, герой, – Джеи легонько тычет её в нос, – о чём ты думаешь?       Она не поднимает головы. Бурчит в голую кожу, наслаждаясь мурашками:       – О тебе.       Пульс Джеи подскакивает снова. Сыльги ухмыляется. Её девушка это чувствует.       – Лиса, – новое прозвище вызывает смешок. Сыльги поднимает взгляд и встречается с искрящимися карими глазами.       Но выражение стремительно сменяется на обеспокоенное.       – Ты в порядке? – и Сыльги прекрасно знает, о чём она спрашивает.       Завтра последнее заседание по делу её отца. Ей до сих пор кажется, что процесс слишком долгий, что здесь даже нечего обсуждать, однако она помнит, как раздражённо звучала Йери, когда сказала, что всё идёт слишком быстро.       Но это должно быть хорошо?       Сыльги старается не думать об этом. Отец скоро окажется за решёткой. Единственно, за что Сыльги переживает – это его срок.       – Я справлюсь, – она отвечает. Но Джеи недовольно мычит и целует в лоб.       – Я не только про это спрашиваю, – бурчит. Сыльги улыбается.       И думает. Много думает. Потому что она не в порядке. Пока нет. Потому что суды, допросы, репортёры и одноклассники давят. Потому что ей не дают прохода, потому что Сыльги чувствует, что задыхается, когда не находится в объятиях Джеи. Наивно было полагать, что всё закончится сразу.       Её начали избегать в школе. Клеймо дочери педофила не могло хорошо сказаться на репутации. И, нет, её не травят. Уж точно не посмеют, когда рядом с ней всегда сумасшедшие Гён, Йери и Джеи. Сыльги собрала вокруг себя самую лучшую охрану.       Бёнджин тоже помогает. Забирает её из школы лично, когда может. Первое время ходил слух, что это её парень. Джеи это не нравится. Но Сыльги определённо не против подобных слухов, если её девушка продолжит цепляться за неё как коала.       Хотя внешний мир давит со всех сторон, дома стало лучше. Мама извинялась так много, плакала так сильно, что у Сыльги на сердце остался очередной шрам. Она никогда не задумывалась, каким образом родилась у такого человека, как её отец. Лучше бы никогда не думала.       Но мама никогда не была такой нежной. Больше никакой молитвы перед едой. Никакого напряжения за столом. Мама старается. Сыльги это видит. Она ценит каждую попытку наладить контакт и делает то же самое. Они впервые искренне обнимаются. Впервые Сыльги не вздрагивает от поглаживания по голове. Впервые Сыльги чувствует, что мама её любит.       Отношения с друзьями стремительно налаживаются. Гён всегда ворчит, Йери всегда платит, Джеи хочет побывать везде и сразу, а Бёнджину приходится за ними присматривать. Сыльги поддерживает отношения с Арой. Никакой формальности больше нет. Они общаются не часто, но этого достаточно. Даже Бомсу иногда пишет. Они обмениваются лишь короткими сообщениями и видео, и Сыльги благодарна. Однажды она получила от Бомсу короткое сообщение.       Ты реально не похожа на него.       Без контекста. Внезапно. И она расплакалась. Джеи обнимала её весь день.       Гештальты закрываются один за другим. Сыльги никогда не забудет, как иначе ощущалась жизнь, когда она впервые зашла в любимый магазин после ремонта. Перестановка произошла не только в нём. Словно в ремонт вместе с магазином отправили и всю её жизнь.       Даже воздух кажется другим. Взгляд Бёнджина за прилавком больше не вызывает дискомфорт, напротив, она подходит к нему в первую очередь.       – Посоветуете что-нибудь? – она звучит немного игриво. Бёнджин улыбается.       – У Вас сменились запросы за эту неделю? – хотя в этом есть нотки игры, Сыльги прекрасно знает, что он спрашивает серьёзно. Она всегда брала одно и то же.       – Не совсем. Я бы взяла то же самое, но… – она мешкает. Глаза бегают по прилавку. – Добавлю упаковку мармеладных мишек.       Бёнджин хрипло смеётся.       – Кажется, я вызвал у вас зависимость, – он имеет в виду не только Сыльги. – Ну, по крайней мере, они больше не курят.       Она приподнимает бровь.       – Откуда ты знаешь? – они никогда не говорили об этом. При Бёнджине тоже никто не курил.       Парень пожимает плечами.       – Гён рассказала. Она выглядела гордой, но нервной. Просила вместо пачки сигарет мармеладных мишек.       Сыльги странно мычит.       – Она ведь не сигареты курила?       Бёнджин хмыкает.       – Наверное, поэтому здесь я их ни разу и не видел.       Они разговаривают до тех пор, пока покупателей не становится больше. Сыльги вежливо кланяется и убегает с пакетом в руках. Внутри стандартный набор, но вдвое больше, а также две упаковки мармеладных мишек. Потому что теперь она не одна, а Джеи уже подходит ближе и с яркой улыбкой машет ей рукой.       И теперь, в их общей квартире, всё кажется правильным. На своих местах. Квартира Сыльги сдаётся. Ни мама, ни она не хотят там больше жить. Джеи наконец пользуется деньгами отца. В ней больше нет той вины, которую Сыльги чувствовала раньше. Они обе свободны. И это самое главное.       – Я буду, – наконец отвечает. Джеи щекочет её бок и ухмыляется.       – Надеюсь, а то снова займёшь третье место, – она дразнит. Сыльги закатывает глаза. Как они только до этого дошли?       Таблица лидеров сдвигается. Сыльги моргает в шоке, ученики вокруг шепчутся. Йери игриво бьёт её по плечу.       – Знаешь, я боялась, что он что-то с тобой сделает, если ты опустишься ниже, – она шепчет так, чтобы никто не услышал. – Но теперь в этом нет необходимости? Не раскисай – придётся постараться, чтобы вернуть титул.       Кто-то нежно обхватывает её руку.       – Точно. Разве так не веселее, Сыльги-я? – и для Сыльги это дружеское соперничество становится отдушиной.       Они вместе смеются и смотрят на таблицу лидеров.       Первое место – Джу Йери.       Второе место – Ю Джеи.       Третье место – У Сыльги.       Где-то неподалёку Гён бурчит, что они сумасшедшие. Но её имя теперь на двадцатой строчке. Впрочем, вряд ли она сама об этом знает.       – Ты снова много думаешь, – поцелуй в щёку. – Головка не болит?       Сыльги игнорирует её тон, прижимается ближе и довольно мычит, когда руки Джеи начинают блуждать.       – Сыльги-я… – голос опускается ниже. Сыльги вздрагивает. – Ты знала, что во время секса вырабатываются эндорфины, которые являются обезболивающим?       Пульс подскакивает с новой силой. Уши краснеют. Сыльги качает головой. Чувствует, как губы касаются мягкой кожи на ушной раковине и легонько прикусывают.       – Головные боли – плохой повод не заниматься сексом, – она зализывает укус. Сыльги задыхается, но заставляет себя взять немного контроля. Немного сдерзить.       – Не думаю, что ты узнала об этом от папы, – она знает, что это не является больной темой. Джеи нравится говорить о нём.       – Не от него, – она разворачивает голову Сыльги и встречается с ней взглядом, – сама вычитала.       Джеи наклоняется первая. Они целуются так, словно не хотят отпускать. В этом есть голод, нежность, жадность и любовь. Сыльги чувствует всё. Она притягивает девушку ближе, цепляется за волосы и стонет ей в рот, когда язык проникает внутрь.       Они не занимались сексом после первого раза. Сыльги никогда не смогла бы это сделать ни в своей квартире, ни в доме Джеи. Не смогла бы не думать о скрытой камере, не смогла бы не думать об ужасном сне. Но сейчас они в их общей квартире.       Это их дом. Их место. Чистое, без каких-либо тёмных пятен. Место, в котором они нарисуют собственную историю самостоятельно. Сыльги думает, что лучшего места для их второго раза, первого после всех событий, не найти.       Джеи теперь намного смелее. Она больше не спрашивает – она берёт. Но она замедляется, даёт Сыльги пространство, позволяет оттолкнуть. Её губы колеблются над точкой пульса всего секунду, прежде чем нежно пососать. Сыльги тихо стонет и прижимает Джеи ещё ближе. Она хочет слиться с ней воедино.       Губы, зубы и язык на шее вызывают головокружение. Сыльги смутно замечает, как одежда оказывается на полу, как Джеи опускает голову ниже: целует грудь, аккуратно кусает набухший сосок и тут же зализывает. Она отстраняется всего на мгновение, но Сыльги уже недовольно шипит.       – Тс-с, герой, – она посмеивается и целует ключицу. – Просто хотела спросить, не хочешь ли ты что-нибудь сделать?       Джеи поднимает голову с намерением. Сглатывает. Значит, она помнит. Сыльги всё ещё не может оторвать взгляд от прекрасного адамово яблока. Невольно облизывает губы.       – Хочешь попробовать? – Джеи низко тянет, намеренно растягивает каждый слог, позволяя Сыльги наблюдать за движением в горле. – Я дам тебе то, что ты хочешь.       Глаза Сыльги загораются от предвкушения, когда её девушка опускается ниже. Пока она не останавливается прямо возле её ожидающего рта.       – Если ты хорошо попросишь, – она дразнит. Всё ещё медленно произносит каждый слог. Сыльги не может терпеть.       – Джеи-я… – её голос хриплый, слабый, желающий. Она чувствует, как пульс Джеи подскакивает. – Пожалуйста, дай мне попробовать.       И она быстро сдаётся. Мычит так нетерпеливо и опускается ниже, позволяя Сыльги облизать кадык.       – Не откуси только, ладно? – Джеи хочет усмехнуться, но Сыльги прикусывает кожу. Она чувствует и слышит хриплый стон. – Сыльги-я…       Она ухмыляется и сосёт сильнее, наслаждается каждым звуком. Руки блуждают под рубашкой, оглаживают живот, поднимаются выше, прямо к груди, и опускаются снова. Джеи нетерпеливо стонет. Сыльги ёрзает под ней. Разочарованный стон вырывается изо рта, когда Джеи отстраняется снова.       – Подожди, мой герой, – нежный поцелуй в губы. Не короткий, но и недостаточно долгий. – Я тоже хочу кое-что попробовать.       Сыльги не нравится эта идея. Она ещё не насытилась. Но решение пересматривается, когда Джеи начинает покрывать поцелуями всё тело. Шея, ключицы, плечи, грудь, живот и ниже.       Громкий стон срывается с губ, когда поцелуй падает на внутреннюю сторону бедра. Джеи, конечно же, дразнит. Сосёт, кусает, облизывает, но не там, где так нужно Сыльги. Бёдра дёргаются в нетерпении, а Джеи смеётся. Сыльги чувствует дыхание на клиторе, но прикосновения не следует. Но Джеи нежно дует, а Сыльги очень хочет её ударить.       – Сыльги-я… – она уже ненавидит этот до жути знакомый дразнящий тон, от которого она сейчас взорвётся. И обязательно заберёт с собой Джеи. – Ты знала, что час секса заменяет десять километров бега?       Она делает это снова. Поэтому Сыльги отвечает тем же. Она знает, что это то, чего так хочет Джеи. Что ж, ей не нужно уговаривать. Сыльги хватает её за волосы и тянет прямо к пульсирующему от желания клитору.       – Блять, – она задыхается, чувствуя язык и губы, обхватывающие всё, что нужно, – заткнись, чокнутая.       Вибрация от смешка вызывает приятную дрожь во всём теле. Сыльги хрипло стонет, не отпускает, а Джеи не возражает. Она пожирает, сосёт и облизывает клитор. Сыльги задыхается, когда два пальца нежно проводят по влажному входу.       Джеи в этот раз не дразнит. Она входит резко, одновременно особенно сильно облизывая клитор. Сыльги крепче сжимает простынь одной рукой, другая впивается в волосы Джеи мёртвой хваткой, голова откидывается на подушки, а стон выходит приглушённым, но громким.       Реакция нравится Джеи. Она работает усерднее. Её движения изучающие. Она ищет идеальный темп. Много времени не требуется. Через пару минут Сыльги превращается в дрожащее месиво. Она стонет и повторяет имя Джеи как мантру, кончает резко и громко.       Джеи не останавливается. Но немного замедляется. Теперь она тягуче собирает тёплую жидкость, вызывает у Сыльги дрожь аккуратными толчками. Она отстраняется только когда рука начинает отталкивать, а не притягивать ближе.       Сыльги подрагивает в её объятиях, расслабляется, чувствуя прикосновение губ к виску, челюсти, уху, губам… Джеи целует её везде, шепчет всякие глупости, а Сыльги позволяет себе раствориться в этой заботе.       Но Джеи всё ещё тяжело дышит. И Сыльги хочет вернуть услугу. Хочет увидеть Ю Джеи под собой, увидеть, как дрожит её кадык, когда она будет дрожать, задыхаться и умолять.       Требуется время, чтобы перевернуть их. Тело Джеи податливое в её руках. Она позволяет ей всё. Выгибается навстречу прикосновениям, тихо стонет её имя и шепчет слова согласия, когда Сыльги колеблется в очередной раз.       И она не думает о завтрашнем заседании. Не думает о внешнем мире, о невыносимых одноклассниках и репортёрах, не думает о записях, не думает ни о чём, кроме любимой девушки в своих объятиях.       Они будут спутаны вместе до самого утра. Придут уставшие, не выспавшиеся, но совершенно довольные. Будут выслушивать поддразнивания от Йери и Гён. Сыльги увидит игривый блеск в глазах Бёнджина и закатит глаза. Мама сделает вид, что не замечает. Ну, либо правда не заметит. Отец даже не взглянет на неё. И Сыльги больше не будет интересно, о чём он думает.       У Дохёк получит пожизненное заключение, а Сыльги почувствует свободу окончательно. Все страхи останутся в зале суда. И, может быть, когда-нибудь в будущем, в объятиях Джеи, Сыльги даже не сможет вспомнить их ощущение.

В конечном счёте лживость убеждений

Познает истину в забвении своём.

Ведь время лечит, лечит без сомнений,

Оставив прошлое в пучине тьмы морской.