Точка опоры

Макишима Ая 25 лет, Нью-Йорк, 3-й курс Барнард-колледжа У кучи моих западных знакомых есть истории о том, как они узнали, что Санта-Клауса не существует. Я из Японии и никогда всерьез не отмечала Рождество, пока не перебралась в Штаты, и в Санту, ясное дело, не верила. Но у меня была собственная детская трагедия подобного масштаба: в свои нежные одиннадцать из-за своих дурацких старших братьев я перестала верить в любовь. Один из них, Рен, самый старший, тогда расстался со своей девушкой. И не знаю почему, но я приняла это близко к сердцу, почти расплакалась. Мне казалось, у них все всерьез и навсегда, как положено. Однако это было только полбеды, или даже, вернее сказать, четверть беды. Хребет мне переломило заявление моего второго брата, Юске, который разочарованно изрек с высоты тринадцати прожитых лет, что я уже такая большая, а все еще верю в глупые сказки про какую-то любовь, пора бы повзрослеть. Вот тогда я не выдержала и все-таки разревелась — от грусти и обиды — и решила срочно взрослеть. И, пожалуй, чуть раньше положенного времени спрятала свои чувства за непробиваемым заслоном из цинизма и скепсиса. К тому же жизнь раз за разом подтверждала тезис Юске: Рен менял девчонок как перчатки, да и у меня самой отношения не особо клеились. По всему получалось, что любви и правда не существовало. Не существовало для всех, кроме того тринадцатилетнего правдоруба, который в нее ни капельки не верил, а потом в один прекрасный день просто взял да встретил свою судьбу, словно в сопливых мелодрамах. Представьте, с какими эмоциями я наблюдала, как он месяц за месяцем, а потом год за годом пестует свои чувства… Человек, что так уверенно мне заявил, будто любви не существует, нырнул в нее с головой. О, я была в бешенстве! В общем, я задумала эту серию интервью как расплату за свое разбитое детское сердце. Ладно, шучу. На самом деле это междисциплинарный проект по курсу творческого письма, в котором я пыталась изучить полифонические нарративы на практике. Несколько десятков пространных высказываний от очень разных людей, разбросанных по всему свету и связанных лишь тем, что когда-то каждый из них засвидетельствовал историю любви моего брата. Благодарю. ありがとう. Gracias. Danke. Tak. მადლობა. Hvala. Diolch. Отдельное спасибо моей наставнице Ханне Войнич, без которой ничего бы не вышло. Dziękuję bardzo. Посвящаю эту антологию Юске, который сначала отнял, а потом вернул мне точку опоры. Тадокоро Джин 27 лет, Тиба, управляющий пекарни «Madeleine» Ох, я услышал о Тодо задолго до того, как познакомился с ним лично. Мы тогда только перешли во второй класс старшей школы, мечтали ставить спортивные рекорды и регистрировались на все велогонки в зоне досягаемости. Естественно, каждый по своему профилю: плоскач, холмы, горы, все дела. А потом в школе мерялись результатами. В основном мы с Киндзё, конечно, из Юске-то тогда слова лишнего было не вытянуть. Сама знаешь. Спрашиваешь его: «Ну чё, как успехи?», а он плечами пожимает или фыркает себе под нос, максимум скажет: «Нормально» или «Как-то доехал». Причем без разницы, пришел он в хвосте или победил с двухминутным отрывом. Надежнее было залезть в интернет и посмотреть результаты самому. И тут вдруг после очередной гонки он приходит в клуб явно на взводе и с порога заявляет: «До меня на финише какой-то парень докопался. Такой придурок, словами не описать». Блин, все еще считаю, что тогда Юске выдал самый точный портрет Тодо… Вообще не помню, чтобы до этого твой брат настолько ярко выражал эмоции. Я еще тогда подумал: эх, жаль, что это разовая акция. Однако, кажется, где-то через две недели, может, через три, Юске снова о нем упомянул. Как-то вскользь сообщил, что проиграл тому самому парню. И изо всех сил делал вид, будто это его нисколько не задело. Мы с Киндзё многозначительно переглянулись: мол, теперь-то он, наконец, прочувствовал дух истинного соперничества. Но потом они начали созваниваться. И списываться. И вместе тренироваться. Комментарий в сторону: даже самое ожесточенное соперничество такого обычно не предполагает. Вот тогда я впервые услышал его имя — Дзинпачи Тодо. Юске брал трубку с таким недовольным лицом — я со смеху помирал. Типа, если он тебя так бесит, заблокируй его, да и дело с концом. Но он не блокировал. А я отчего-то даже не задавался вопросом: почему, собственно? Сейчас, оглядываясь назад, думаю: каким же остолопом я был, все же было очевидно, буквально лежало на поверхности. Короче, позор на мою голову, но я реально не просек, что они встречаются. Может, из-за его дурацкой привязанности к гравюр-айдолам?.. Слабовато для оправдания, не находишь? Ну, как бы то ни было, что есть, то есть. Такой вот друг у твоего брата, Ая. Дошло до меня только через год, получается. В наше последнее школьное лето, прямо перед Межшкольными. И дошло, скажем так, в два этапа. Не знаю, стоит ли о таком вообще рассказывать, ты все-таки его младшая сестренка… Да знаю я, знаю, что тебе уже двадцать пять, но все же как-то неловко. Юске меня потом прикончит. Ну, ладно… Кхм. Короче, переодевались мы как-то после тренировки, и он неудачно вытащил из шкафчика свои штаны — из карманов вывалилось все, что там было. Россыпь монеток, ключи, какой-то измятый рисунок и… в общем, два презерватива. К слову, наш клубный закуток был крошечный, и свидетелями стали все. Юске-то, конечно, хоть бы хны, собрал свое добро в мертвой тишине — и бровью не повел, но Онода — ну, ты знаешь Оноду, — покраснел аж до корней волос, ладно, хоть в обморок не брякнулся. Чтобы как-то разрядить обстановку, я ляпнул, мол, неужто девчонку подцепил, как же так, Тодо ведь с ума сойдет от ревности. Юске ухмыльнулся этой своей фирменной ухмылочкой, по которой ни фига не понять, прикалывается он или говорит всерьез, и тихо ответил, что ревновать к самому себе довольно тупо, но с Тодо все возможно. Уж не знаю почему, но я решил, что это просто не самая удачная шутка, и посмеялся, а он улыбнулся в ответ. А неделей позже мы с первоклашками завалились к вам домой смотреть запись с трассы, которую нам предстояло проехать. Всех, естественно, тут же, как магнитом, притянуло к пробковой доске над столом Юске. Как же модники их там называют?.. «Мудбордами»? Ага, точно. Мелкие знать не знали, что он рисует и шьет, поэтому больше всего заинтересовались эскизами, выкройками и этими его бесчисленными кусочками тканей. На самом деле я тоже все это обожал, но в тот раз залип на фотки. Их было две, и на обеих был Тодо. Одна вся такая художественная, с какой-то выставки: Юске будто бы снимал сам себя, через зеркало, но в фокусе при этом был Тодо, который стоял поодаль и рассматривал престранную картину. А вторая с вашей семьей. Да, та самая, где твоя мама и Рен крепко обнимают Тодо в четыре руки — Каэдэ-сан явно от чистого сердца, Рен просто прикалывается, — а твой отец стоит рядом и прикрывает улыбку ладонью. Как только я увидел этот снимок, сразу вспомнил те слова о ревности, которые, оказывается, вовсе не были шуткой. Я тогда посмотрел на Юске краем глаза, и он тут же понял, что до меня наконец все дошло. «С прошлой осени», — сказал он еще до того, как я спросил, давно ли они вместе. Не было ли мне обидно, что он не рассказал? Даже не знаю. В моменте, конечно, что-то внутри засвербело: типа, алло, я вроде как твой друг, чё, так сложно было прямо сказать? Если б это был не Юске, я бы точно губы надул. Подумал бы, что мне не доверяют или считают каким-то дремучим гомофобом. Но к тому времени я уже как-то свыкся с уникальной картиной мира твоего брата. Более чем уверен: он реально не понимал, на кой черт мне знать, что он с кем-то там встречается. И в конце концов, знаешь, я тоже хорош. Сама посуди: целый год не замечать очевидного… Макишима Каэдэ 53 года, Тиба, генеральный директор «Kaii & Teos Ltd.» Все, что происходит с Юске, всегда как гром среди ясного неба. Помнишь, как в средней школе он бросил художественный клуб? Нет? Тебе тогда сколько… хм… лет тринадцать, наверное, было. В общем, возвращается он домой, демонстрирует свое последнее творение — какэмоно с оммажем на Токо Синоду, — внимательно слушает, как мы с папой рассуждаем, слишком это авангардное решение для такой традиционной формы или нет, многозначительно кивает, а потом вдруг ни с того, ни с сего заявляет: «Ладно, пойду в ванную. А, и кстати, я ушел из клуба». Так же было и с велоспортом. И с новым цветом волос. И с Дзинпачи тоже. В смысле, я правда не подозревала, что он с кем-то встречается. Признаться честно, к тому моменту мне вообще стало казаться, будто ему совершенно не интересна эта сторона жизни. Волновало ли меня это? Хм… А должно было? Думаю, в каком-то смысле я даже испытывала облегчение — после бесконечной вереницы девчонок Рена. В общем, как-то вечером мы все втроем собрались на кухне — кажется, это был конец ноября, да, точно, — папа включил свой джаз и колдовал над мясом, Юске по его указанию резал зелень, а я отлынивала от работы и успокаивала совесть бокалом мерло. Когда телефон зазвонил в первый раз, Юске просто сбросил. Однако на второй вызов все-таки ответил: вытер руки, довольно нервно сообщил, что ему сейчас неудобно говорить, помолчал, тяжело выдохнул и направился к гостиной. Не знаю, докуда он в итоге дошел, но его «охренеть» мы с папой услышали вполне отчетливо. Обычно он, как ты знаешь, такую лексику не использует, по крайней мере, при нас. Сэйдзи посмотрел на меня с немым вопросом. Ну, а я не Дельфийский оракул, знала не больше его — только пожала плечами в ответ, но тоже напряглась. Когда Юске вернулся минут через пять, он и слова не проронил, просто стал дальше резать зелень, кивая в такт музыке. Пришлось брать дело в свои руки: я прочистила горло и как можно осторожнее поинтересовалась, не случилось ли чего. Юске удивленно на меня покосился, потом глянул на папу, покачал головой, снова принялся за зелень и совершенно спокойно выдал: «Все в порядке. Просто со следующего сезона моего парня включают в программу развития». Я сначала подумала, что ослышалась, и твой папа, кажется, решил так же, в любом случае мы оба в унисон переспросили: «Что?» И Юске принялся нам рассказывать о Федерации велоспорта, о том, как они каждый год отбирают самых перспективных молодых гонщиков со всей страны, что это фактически золотой билет в юниорскую национальную сборную, и о другой велосипедной чепухе. Это все было, безусловно, занимательно, но интересовало нас совсем другое. Поэтому я оборвала его на полуфразе: мол, погоди, ты сказал «твоего парня»? Он ответил: «Ну да», — стряхнул с ножа налипшую зелень, всучил разделочную доску папе и безо всяких дальнейших объяснений пошел себе спокойно мыть руки. У Сэйдзи тогда аж глаз задергался. А из меня, как из рога изобилия, посыпались вопросы. К счастью, Юске не стал особо артачиться и попытался развеять наши тревоги. Даже пообещал как-нибудь познакомить нас со своим таинственным кавалером, правда, без особого энтузиазма. Не знаю, чего я ожидала… Вот кого ты себе представляешь, когда слышишь «без двух минут спортсмен национальной сборной»? Я, конечно, была в курсе, что велосипедисты — это тебе не тяжелоатлеты, но моя фантазия упорно рисовала какое-то гигантское нагромождение мускулов, не особенно обремененное интеллектом. В итоге перед встречей я была как на иголках. Поэтому, когда я случайно, взглянув в окно ресторана, приметила на улице Юске, а рядом — весьма и весьма приятного на вид молодого человека, у меня гора с плеч свалилась. Ладно, чего кривить душой, увидев их, я повернулась к твоему отцу и прошептала: «И каким, интересно, образом Юске это удалось?» Только, пожалуйста, не говори об этом своему брату, ладно? Шучу, шучу. Знаю, что скажешь. Макишима Сэйдзи 54 года, Тиба, глава инвестиционного отдела «EVA Group» Наверное, нам нужно какое-то скандальное заявление для затравки, как считаешь? О! Придумал одно. Когда я узнал, что Юске встречается с парнем, я был в ужасе… На этом, к сожалению, скандальность иссякает. В ужасе я был не из-за того, что считал, будто геев нужно изолировать от общества и лечить, конечно, нет. Один из моих друзей — открытый гей, и с принятием этого факта у меня было ровно ноль проблем. Но именно из-за того, что один из моих друзей гей, я прекрасно знал, что каким бы толерантным ни становилось наше общество, гомосексуалам все равно приходится сталкиваться с трудностями, о которых гетеросексуалы обычно даже не подозревают. И, конечно, я, как и любой родитель, не хотел, чтобы мой сын через это проходил. Поэтому я немало обрадовался, когда Юске сказал, что девушки ему тоже нравятся. Знаю, прозвучит ужасно, но тогда я подумал: ладно, рано или поздно эти отношения закончатся, и, может, в следующий раз повезет. Ну, а потом мы с твоей мамой познакомились с Тодо. Естественно, он сразу мне понравился, более того — он меня заинтриговал. Тодо совсем не походил на друзей и… гм… приятельниц Рена, которые будто вечно соревновались за звание самого terrible среди enfants terribles. Я, конечно, не всерьез. Обыкновенно я находил их поведение очаровательным, если шалость не заканчивалась нарушением закона. В конце концов, кто в свои семнадцать не бросал вызов социальным условностям?.. Ох, ну, только ты, Ая. Боюсь, ты и правда одна такая, солнышко. Не жалеешь, что упустила все веселье? К чему это я?.. Да, точно, Тодо меня покорил. И дело было вовсе не в его стати, пытливом уме или безупречных манерах. Уже в первую нашу встречу он показался мне не по годам серьезным. Помню, когда я поделился этим наблюдением с Юске, он очень удивился — не потому что сам так не считал, а потому что обычно этого никто не замечал. Да, да, конечно, я знаю, как он ведет себя на гонках или во время интервью. Тодо, безусловно, умеет располагать к себе людей и привлекать внимание. Но что, по-твоему, лежит в основе этого: бесконтрольная импульсивность или до мелочей выверенная стратегия? Ха! Думаешь, я знаю правильный ответ? У Тодо спроси. Макишима Рен 31 год, Лондон, владелец «Ren» и «Nagori» Не знаю, почему родители сомневались, что это надолго. Из-за возраста, наверное. В семнадцать и правда как-то рановато подыскивать себе спутника на всю жизнь. С другой стороны, мама с папой сами сошлись, когда были не намного старше… Как бы то ни было, я понял, что у Юске и Тодо все серьезнее некуда, почти сразу, как приехал. На самом деле за те две недели, что я пробыл дома, с Тодо я виделся всего раза три. Но все пространство вокруг Юске было пронизано его незримым присутствием: ободок на книжной полке, джерси Хаконе в шкафу, учебник английского уровня B1 с закладкой-подсолнухом у окна, омамори на школьной сумке, милые записочки на стикерах в углу пробковой доски. А когда все семейство приехало встречать меня в аэропорт, волосы Юске — совсем уже длиннющие — были мастерски заплетены в рыбий хвост. Меня это настолько удивило, что вместо приветствий я тут же бросился нахваливать его прическу. Серьезно, выглядело просто отпадно. Юске тогда жутко смутился, провел пальцем под носом и сказал, что это Тодо снова фигней маялся. Помню, как меня позабавило его напускное недовольство, за которым ясно читались нежность, привязанность и робкая радость. Наверное, я понял все куда быстрее родителей еще и потому, что с головой зарылся в рисунки брата. Той зимой я приехал как бы в отпуск, но, вообще говоря — чтобы помочь ему собрать портфолио. Казалось, мы целыми днями только и делали, что рассматривали, обсуждали, выбирали, отбраковывали и группировали его наброски и эскизы. И следов Тодо на них было еще больше, чем в комнате Юске. А мама с папой стали смотреть на их отношения иначе только после истории с газаром. Это было незадолго до Нового года, в самом конце декабря. Мы с Юске даже не услышали, как Тодо позвонил в дверь, потому что почти на повышенных тонах спорили, стоит ли включать в портфолио фантазии на тему традиционного японского костюма в современных реалиях. Я был уверен, что тут и думать нечего: национальный колорит с заделом на проблему поиска идентичности сразу прибавит ему очков в глазах комиссии. К тому же идеи нарядов были отличные, один из них Юске даже потом для меня отшил — многослойное платье с открытыми плечами, реверанс в сторону дзюни-хитоэ, — и оно отлично продавалось. Нужно было только перерисовать все эскизы в одном стиле, работы меньше, чем на полдня. Но Юске упирал на то, что лишний раз подчеркивать свои корни — это моветон. Не знаю, как я тогда сдержался и не схватил его за плечи, чтобы вытрясти всю дурь. Нет, ну серьезно: пусть это хоть трижды моветоном будет, ты хочешь в колледж поступить, а не получить шоколадную медаль за примерное поведение! Собственно, когда наша уже не самая культурная дискуссия достигла своего апогея, к нам и присоединился Тодо. Вокруг полный хаос: по всем поверхностям разложены рисунки, фотки, бумага, фурнитура, какие-то папки, булавки и кнопки. На фоне играет особенно заунывная композиция Филипа Гласса с бесконечно повторяющимся назойливым мотивом. Мы с Юске в шаге от того, чтобы вцепиться друг другу в глотки. А Тодо — само спокойствие и изящество — склоняется передо мной в безупречном приветственном поклоне. Увидев своего парня, брат тут же смягчился — плечи расслабились, губы дрогнули и сложились в ленивую полуулыбку. Уверен, не будь меня рядом, расстояние между ним с Тодо мигом бы сократилось до нескольких миллиметров. Юске начал извиняться за бардак и, кажется, решил освободить кусочек дивана, чтобы было куда присесть, но Тодо его остановил, замахал руками и сказал, что не хочет нас отвлекать, вроде как все равно собирался вернуться к нашим родителям и помочь им с обедом, а сюда зашел просто поздороваться и кое-что занести. Тут он достал из своего кожаного шопера затейливо упакованный сверток и, легонько склонившись, протянул его Юске. Семья у нас, пожалуй, даже чересчур вестернизированная, но все же не настолько, чтобы отмечать Рождество. Поэтому я решил, что это подарок в честь какой-то личной даты — типа трех месяцев с их первого поцелуя или что-то вроде того, — но лицо Юске выражало такое искреннее недоумение, что и это объяснение пришлось отмести. Тем не менее подарок он принял и, покосившись на меня, с осторожным сомнением спросил у Тодо, можно ли открыть. Тот быстро кивнул. Я сказал, что, наверное, лучше оставлю их наедине, но Тодо немного нервно рассмеялся и уверил, что внутри нет ничего такого. После чего я уже не мог так просто уйти. Проигнорировать столь благодатную почву для подначек было бы преступлением. Поэтому я смиренно покивал и стал допытываться: такого — это какого? Скулы Тодо тут же покраснели, но он быстро включился в игру, и, пока мы с ним перебрасывались обтекаемыми фразочками разной степени пошлости и язвительности, Юске развернул бумагу. Внутри была ткань. Однотонная, розовая, очень добротная на вид. Дотронувшись до нее, Юске крупно вздрогнул, а потом осторожно сжал ее пальцами с краю, и по тому, как сложилась складка, я сразу понял, что это газар. Розовый газар, который брат искал целую вечность — года три, не меньше, — с тех самых пор, как в средней школе помешался на Баленсиаге и его коллекциях шестидесятых. Даже я периодически участвовал в его поисках, и перед поездкой домой всегда обходил несколько магазинов тканей. Но что-то всегда было не так: то цвет не тот, то качество хромало, то она была принтованная, то ее было слишком мало. Задача казалась невыполнимой. Мы с мамой даже шутили между собой, что, если Юске найдет этот несчастный газар, наверное, наступит конец света. А теперь он держал его в руках. Откровенно говоря, оттенок был все же немного не тот. Не пыльный розовый, а, скорее, испанский розовый — самую чуточку уходил в желтизну. Но Юске явно было на это плевать. Понятия не имею, что он тогда чувствовал. По виду — собирался свалиться в обморок. Я шепнул Тодо, что теперь-то мне точно стоит оставить их наедине, и на этот раз он не стал меня отговаривать. Когда я зашел на кухню, папа печально вздохнул, и в ответ на мой немой вопрос, объяснил, что рассчитывал увидеть Тодо. Я сделал вид, будто смертельно обиделся, и заявил, что вообще-то тоже умею готовить и поддерживать светскую беседу. Мама с сомнением смерила меня взглядом, а отец насмешливо фыркнул. Я для проформы подулся секунд пять — больше не выдержал, потому что очень уж хотелось объявить, что Тодо с Юске, а тот, по-видимому, переживает катарсис или у него нервный срыв. Мой драматизм не произвел на маму особого впечатления, но она, не отвлекаясь от резки моркови, все-таки спросила, что случилось. И я, наконец, рассказал про розовый газар. Вот тогда мама, наконец, отложила нож в сторону, а папа даже тихонько присвистнул. Думаю, примерно с тех пор родители и начали относиться к Тодо иначе. Перестали видеть в нем случайного знакомого, который рано или поздно исчезнет с их радаров. Вроде как повысили в ранге. Аракита Ясутомо 28 лет, Иокогама, дата-инженер «Fujin Technologies» Напомни-ка, почему я вообще на это подписался? Точно, халявный ужин. Надеюсь, он будет того стоить. Вообще, если так подумать, ты пришла прямо по адресу. Мой мозг — бездонный кладезь идиотских историй с участием Тодо. Ты же в курсе, что мы с ним делили комнату в общаге при школе? А потом еще и квартиру вместе снимали. Наверное, поэтому и были постоянно на ножах. Да любой бы на стену полез от такого соседства! Ну, любой, кроме твоего братца, вестимо. Хм… Я бы с радостью рассказал тебе о какой-нибудь жести, о чем-нибудь жутко неприглядном и мерзком — только бы разбить твои розовые очки. Но вот незадача: ни о чем подобном я слыхом не слыхивал. И, знаешь, это жутко бесит: Тодо нередко вел себя, как последняя скотина — с кем угодно, но только не со своим Маки-тяном. Его он, блин, боготворил, как сраные диснеевские принцессы — своих принцев-полудурков. Один-единственный раз за все эти годы я решил, что между ними случилась реальная хрень. Где-то в середине осени во втором классе. Тодо долго не возвращался из Тибы — правда долго, за одиннадцать перевалило, а его все не было. Я решил пройтись по соседям: мало ли, может, он к ним заглянул, но никто его не видел. Возвращаюсь — а он сидит на кровати: левая рука вся в крови — костяшки пальцев стесаны, у локтя какие-то царапины, на лице ссадины, глаза пустые, и на меня — ноль внимания. Ясное дело, я тут же спросил, какого хрена с ним произошло, но он ни черта не ответил, даже головы не поднял. Я позвал его по имени, повторил вопрос, а когда снова не получил ответа, подошел и потряс за плечо. Тогда он все-таки очнулся, сказал: «Юске… он…» — и разрыдался, как ребенок. Ну чего ты так на меня смотришь? Я знал, что Тодо гей, знал, что они встречаются или типа того, и был в курсе, что этим вечером они были вместе. А теперь Тодо сидит передо мной весь в крови и рыдает. О чем еще я должен был подумать? Понимаю, твой братец больше похож на гигантского палочника в костюме человека, но тем не менее он, как и все мы, был спортсменом. Сильным и ловким, сечешь? В борьбе на трассе он особо не церемонился, мог как бы невзначай и по ребрам двинуть. Короче, если бы ему реально захотелось принудить Тодо к… к чему бы то ни было, тот бы вряд ли сумел отбиться. Слишком уж ему доверял. И вот стою я посреди комнаты, думаю, что делать — звонить в скорую? в полицию? метнуться бить морду твоему брату? — и потому пытаюсь вытянуть из этого придурка, насколько все плохо. Вдруг у него под одеждой жуткие гематомы или разрывы — мне-то откуда знать?! И тут он, видимо, обращаясь ко всем известным богам, вопрошает, ну, почему, почему Юске не может остаться учиться в Японии… У меня тогда просто мозг взорвался, я не выдержал и натурально взревел, мол, Тодо, твою ж за ногу, что, блин, случилось? Он сразу снизил градус драмы и, наконец, объяснил: Макишима собирается поступать в какой-то крутой лондонский колледж, и потому он, Тодо, очень, очень, очень расстроен. Мне захотелось пробить головой стену, но я — оцени выдержку! — заставил себя сесть на свою койку и спросил, с хера ли он тогда весь в крови. Тодо оглядел свои руки, тронул пальцами скулу, поморщился и сказал что-то вроде: «А, это… Хотел выпустить пар. Решил проехать свой обычный кружочек и навернулся на спуске у озера. Темно уже было. Ерунда. Скоро пройдет». Ерунда! Скоро пройдет! В итоге, когда до него дошло, о чем я сперва подумал, я еще и крайним оказался. Потому что позволил себе помыслить такое о его Маки-тяне. Он со мной потом дня два не разговаривал. Что, кстати, было не так уж плохо. Тодо Дзинпачи 27 лет, Мадрид, велогонщик «Bora–Hansgrohe» Поверить не могу, что ты уломала Аракиту в этом поучаствовать! Улет! Он просто душка, скажи? Конечно, я его обожаю. Но сердце его, увы, навеки отдано твоему брату… Да я серьезно! Не в плане, что они крутят интрижку у меня за спиной, это вряд ли. Но они правда дружат. Такие прямо бро из американских фильмов, с этими всеми задушевными разговорами под бутылочку пива. Не веришь? А придется поверить! Поначалу меня и самого это обескураживало. Юске мог выбрать буквально кого угодно из моего окружения, но нет, ему приглянулся самый ершистый и несговорчивый. М-да… На самом деле я многим ему обязан. Очень многим. Аракита был первым, кому я открылся. Хотя и не планировал. Это произошло спонтанно. И — подчеркиваю — по его вине. Мы только-только заселились в комнату в общежитии и, видимо, активно изучали, докуда простираются чужие личные границы. Не помню уже, из-за чего мы тогда поругались, но слово за слово — и все пришло к тому, что он сказал, будто я веду себя как педик. А я был так зол, что взял да и ляпнул, что это, наверное, потому, что я и есть педик. Сначала Аракита, кажется, не воспринял это всерьез, но когда до него дошло, что я не шучу, он сразу стушевался. А вечером попросил прощения. Не припоминаю, чтобы он потом еще хоть раз просил у меня прощения. С тех пор, если кто-то в школе или на гонках говорил что-то гомофобное — причем не обязательно обо мне, больше всего в этом плане почему-то доставалось Хаято, — Аракита выливал на этого несчастного ушат словесных помоев. К слову, он и без причины так делал, поэтому слава храброго защитника квир-сообщества за ним не закрепилась, только репутация редкостного грубияна. Но мы-то знаем: не все герои носят плащи. А почти на излете того учебного года — сакура тогда стояла вся в цвету — он буквально собственными руками закончил мой самый ужасный роман. Это был второй раз, когда я с кем-то встречался. И впервые все было… ну, будто бы по-взрослому. Поэтому я довольно долго закрывал глаза на то, каким на самом деле… м-м… омерзительным человеком был тот парень. Серьезные отношения ведь учат идти на уступки, да? Наступать себе на горло. Задвигать свое мнение в дальний угол. Так мне тогда, в шестнадцать, казалось. Вообще этот парень жил в Иокогаме, потому что учился в Кэйо, но виделись мы обычно в Одаваре. Тут его никто не знал, и потому он чувствовал себя спокойнее. Понятия не имею, что я в тот раз сделал не так. Может, снова был назойливым или чересчур много болтал, или смеялся слишком громко, или дотронулся до него на людях. Но он решил предъявить мне претензии прямо на улице. В аккурат перед комбини, из которого лениво выползал Аракита. Я был готов сквозь землю провалиться. Такой стыд… У меня не было иллюзий, что он тактично сделает вид, будто вообще ничего не видел. Я надеялся лишь на то, что вот прямо сейчас он развернется и уйдет, а насмешки прибережет до вечера. Но он пошел прямиком к нам и, приняв самый что ни на есть угрожающий вид, обратился к моему тогдашнему парню: «Слышь ты, дерьмо собачье! Ты какого хера на него голос повышаешь?!» Если что, это прямая цитата, хотелось бы мне ее забыть, но она врезалась мне в мозг на веки вечные. Мой парень был в ужасе: видимо, решил, что ему сейчас достанется от какого-то местного гопника. По-хорошему, мне следовало его успокоить. И доходчиво объяснить Араките, что ему не стоит совать свой нос в чужие дела. Но меня как громом поразило. Я стоял, смотрел прямо перед собой и никак не мог понять: как я, Тодо Дзинпачи, трижды благословленный небесами, вообще оказался в этой точке. А потом повернулся к человеку, с которым по неясной причине все еще состоял в отношениях, и повторил вопрос Аракиты, чуточку облагородив его форму: «И правда, почему ты постоянно говоришь со мной в таком тоне?» Ответа мне, конечно, не дали. И тогда, забыв о благородстве, я послал его куда подальше. Когда Аракита меня догнал на подходе к автобусной остановке, он сиял, как тысяча солнц, хотя всеми силами пытался стереть с лица улыбку. Мне нужно было его поблагодарить, но я никак не мог выдавить из себя простое «спасибо», поэтому в итоге сказал, что теперь я его должник. А он ответил, что я ему ничего не должен, разве что банку газировки. И посоветовал мне в следующий раз выбрать парня получше. Ну, с этим я вроде бы неплохо справился, а вот газировку так ему и не купил. И хорошо, здоровее будет. В общем, к чему я это все: не дай себя обмануть личиной хамоватого циника. Договорились? Аракита Ясутомо вовсе не друг Макишимы (и тем более Тодо)* *по его собственному мнению Я ничего не ждал от твоего брата. Я вообще по дефолту не жду от людей ничего хорошего. И, по-моему, это беспроигрышная стратегия: узна́ешь, что человек — редкостный мудила, особо и не расстроишься, а если вдруг окажется, что он вроде как ничего такой — приятно удивишься. Поначалу он меня немного бесил. Типа ну нахрена красить волосы в зеленый? В чем смысл этого перфоманса? Но, в целом, мне было на него плевать: пересекались мы в любом случае редко — это Тодо обычно мотался в Тибу, пока федерация его не заарканила. Потом он стал бесить меня сильнее. Потому что половину января и весь февраль Тодо перманентно ныл, что они теперь совсем не видятся. У него тогда начались дополнительные тренировки в зале и на треке в рамках программы развития, и ездить к твоему брату он больше не успевал. А тот тогда из дома никуда особо не вылазил, потому что добивал свое идиотское портфолио. И от того, что я вообще знал о существовании этого портфолио — а также о том, сколько в нем страниц, в каком формате его нужно предоставить, и обо всех сраных дедлайнах, — мне хотелось удавиться. Потом он начал бесить меня на максималках, потому что повадился ездить в Хаконе, как к себе домой. Я натыкался на него у школы, в клубе, в библиотеке, в общаге, в своей комнате, в нашем туалете, на трибуне велотрека, в кофейне у железнодорожной станции, на самой станции, на автобусных остановках, на берегу озера Яманака, на склоне Асигары, у замка Одавара, в рёкане семьи Тодо… Короче, проще было бы сказать, где я на него не натыкался. А потом я, наконец, перебесился. Когда понял, что твой брат не просто кажется мне нормальным — он действительно такой. Сечешь? А всего-то надо было стать свидетелем самой сопливой сцены на наших последних Межшкольных. Когда Сохоку потеряли своего второго горняка в завале, до твоего брата все дошло мгновенно, а вот Тодо что-то мощно тормозил и никак не мог понять, почему его вызов отвергают — впрочем, вполне допускаю, что он прекрасно все понимал, просто ему было откровенно насрать на всех в команде Макишимы, кроме самого Макишимы. Я ведь не шутил, когда говорил, что Тодо порой вел себя, как настоящий говнюк. В итоге твоему брату пришлось отъехать вместе с ним от наших команд метров на десять, чтобы объясниться и вправить Тодо мозги. Не знаю, что Макишима ему там сказал, но Тодо в мгновение ока растерял весь свой запал, перестал махать рукой в сторону вершины и перешел с ультразвука на шепот. Потом он и вовсе сник — тогда у меня даже возникла шальная мысль, будто Сохоку банально пытаются устранить конкурента. Но Макишима продолжал говорить, и Тодо потихоньку собирался: его плечи расслабились, посадка выровнялась, дыхание успокоилось, он снова поднял взгляд на дорогу. А потом твой брат осторожно опустил ладонь ему на поясницу — всего на мгновение, но в этом простецком жесте было столько нежности и отчаяния, он казался таким интимным, что всем вокруг стало неловко. И пока мы прятали глаза, Тодо сорвался с места и начал быстро набирать скорость. Проводив его взглядом, Макишима вернулся к своей команде. Он изо всех сил делал вид, что все в порядке, но, ты же знаешь, актер из него никудышный. Серьезно, выглядел он как побитый щеночек, крохотный, беззащитный и жалкий. Странно, что мы там все не разрыдались. Короче, я ни черта не понимаю, чего все так прифигели, когда я решил его как-то приободрить и легонько ткнул кулаком в плечо. Кто-то же должен был это сделать, да? Ну, а я ехал довольно близко. Он пробурчал, чтобы я отвалил, но потом криво ухмыльнулся и все-таки отзеркалил мое движение. Хотя силы, к слову, мог бы приложить и поменьше. Естественно, Тодо взял горную вершину. И к финишу пришел первым, с серьезным отрывом — не помню уже, сколько там было точно, минуты три, как минимум. Мы с Фуку, конечно, пытались его догнать, но так, скорее для галочки. Будь финиш подальше от вершины, километров хотя бы на десять, шансов у нас было бы больше. Тодо до нас дела особо не было: под надзором своего куратора из федерации он уже вовсю знакомился со скаутами — «Эйсан», «Шимано», «Уцуномия», какие-то рыбешки поменьше — и отвлекся от этого важного действа только на мгновение, когда заприметил на горизонте твоего брата. Блин, если подумать, из-за Тодо наши последние Межшкольные были такими унылыми — никакой интриги: вот вам победа на блюдечке, вот еще одна, получите, распишитесь. Умеет же он кайф обломать, а? Тадокоро Джин лучший пекарь в Канто Унылыми? Это Аракита так сказал? Наверное, чтобы показаться тебе круче, чем он есть на самом деле. Они все радовались, как дети, когда стояли на пьедестале и поглядывали сверху вниз на нас, неудачников. Конечно, нам было горько. Особенно Наруко. Онода был в шоке: никак не мог поверить, что в последний день забрался аж на второе место, все-таки обогнав своего приятеля из Хаконе. Имаидзуми принял поражение стоически. Мы с Киндзё и Юске немного раскисли, но — повторюсь — лишь немного. Потому что, ну, заранее были готовы к такому исходу. Это не значит, что мы не боролись. Боролись, еще как, но этого оказалось недостаточно. Что ж, да, так бывает, но жизнь от этого не заканчивается. Вообще говоря, куда сильнее поражения меня припечатала новость об отъезде Юске. Видимо, на два удара судьбы за месяц мое сердце не рассчитано. Хе-хе… Он еще и сообщил об этом, как обычно, с бухты-барахты. Мы все собрались в клубе на разбор полетов, поговорили об ошибках, наметили траектории развития для первоклашек и второклашек, составили план тренировок до конца каникул, уже собрались уходить — но Киндзё на всякий случай решил уточнить, не хочет ли кто что добавить. И тут Юске такой: короче, улетаю учиться в Лондон через три недели, чао. А если бы Киндзё не спросил?.. Мы тут же начали суетиться, придумывать, чем бы заняться, чтобы это время надолго запомнилось, может, съездить всем вместе куда-нибудь подальше — на Сикоку? Устроить тур. Например, в Эхимэ. Но твой брат живо спустил нас с небес на землю: мол, простите, извините, но на следующей неделе он, видите ли, будет в Миядзаки, а потом — в Канагаве, и в Тибу вернется буквально за несколько дней до вылета, в общем, на что-то масштабное времени не наскрести. Но какие-никакие проводы мы в итоге все-таки организовали. И за пять дней объехали все наши любимые маршруты, облопались в каждой памятной едальне, под руководством Оноды смотались с первоклашками в Акибу и напоследок всем табором завалились на ночевку к вам домой. Было здорово. А потом твоего брата у нас умыкнули. Тодо Дзинпачи 8-я строчка Мирового рейтинга UCI В Миядзаки?.. Ох… Ну, мы… Слушай, я, наверное, пас. У Юске спрашивай. Макишима Юске 27 лет, Мадрид, совладелец «Corazón» Нам по восемнадцать, мы совершенно неприлично влюблены и меньше, чем через месяц, будем за девять часовых поясов друг от друга. Понятно, чем мы занимались в Миядзаки — днями напролет вели философские диспуты. Как иначе? Не знаю, было ли это такой уж хорошей идеей… С тех пор, как мы познакомились, между нами всегда было приличное расстояние. Эта преграда, конечно, не была непреодолимой, но игнорировать ее существование было сложно. А тут она исчезла. Совсем. За эти полторы недели мы привыкли дышать одним воздухом, и в последующем возвращении к нашей прозаической действительности было мало приятного. Тем более, что ехали мы прямиком в Канагаву, а родители Дзинпачи в то время еще ничего не знали, для них мы с ним были просто друзьями. Вообще говоря, мы планировали провести остаток месяца в Тибе, у нас дома. Но после победы на Межшкольных Дзинпачи тут же включили в состав сразу на несколько международных стартов. И первый из них — четырехдневный Тур Тайваня — приходился в аккурат на конец августа и захватывал дату моего отъезда. Сначала он даже подумывал отказаться от гонки, чтобы побыть со мной подольше, но мы на пару с Аракитой отговорили его от этой идиотской идеи. Так что переживать драматическое прощание в аэропорту в том году в итоге выпало мне. М-м… Знаешь, я не думал, что будет так больно. Мы же вроде как с детства привыкли к прощаниям. То мама, то папа, то они оба постоянно улетали в командировки — иногда надолго, на месяцы. Потом улетел Рен. А затем и ты. Поэтому мне казалось, что я готов. Что я просто мастер прощаний. Ага. Как бы не так. Тодо Ясуо 50 лет, Хаконе, владелец рёкана «Toudou-an» Дзинпачи наверняка считал, что блестяще скрывает свои чувства, но мы с Андзу, разумеется, обо всем догадывались. Мы же видели, какой он с другими мальчиками — с Итокавой, Аракитой, Фукутоми, — и это даже отдаленно не напоминало то, как он вел себя с Макишимой. Кстати, первая наша с ним встреча вышла довольно нелепой, но зато мы с твоим братом сразу нащупали точки соприкосновения. Не знаю, как так получилось, но он появился на пороге рёкана раньше, чем Дзинпачи вернулся с тренировки. Вот тогда я и увидел его впервые — и сразу в дверях своего кабинета. Потом наша помощница мне рассказала, что она предложила Макишиме подождать Дзинпачи в холле или, если будет угодно, в саду. Он выбрал второй вариант и направился по галерее к выходу в сад, но не дошел до него буквально несколько метров и молча замер у приоткрытой двери — в мой кабинет. Я сначала решил, что это новоприбывший гость — возможно, даже из-за границы: очень уж непривычно для наших краев он выглядел. Думаю, ты понимаешь: зеленые волосы, стянутые в хвост, кирпичного оттенка куртка из флиса с длинным ворсом, серые джинсы с контрастными швами… В общем, я подумал, что твой брат заблудился, и поинтересовался, не могу ли я чем-нибудь ему помочь. Он вздрогнул всем телом и повернулся ко мне — было очевидно, до того момента Макишима не подозревал, что в комнате кто-то есть. Впрочем, он быстро взял себя в руки. Немного склонив голову, попросил прощения за вторжение, и, кивнув в сторону картины на стене, объяснил, что его заинтересовал натюрморт. Это была одна из ранних работ Фумико Хори, художницы, доживавшей свой век в Канагаве, — оранжевые крокосмии на черно-золотом фоне. Я очень любил этот натюрморт, но у наших гостей и знакомых он обычно вызывал улыбку, и мне вечно приходилось напоминать себе о том, что многим людям бывает сложно уловить красоту примитивных форм. Поэтому я морально приготовился к очередному шутливому вопросу в стиле: «Это ребенок нарисовал?», и заранее растянул губы в дежурной вежливой улыбке. Но твой брат спросил: «Это же Фумико Хори?» Я, растерявшись, не сразу нашелся с ответом, но спустя мгновение все-таки подтвердил его догадку, встал с дзабутона и, поведя рукой, предложил войти и посмотреть на полотно поближе. Он немного помялся на пороге, однако любопытство взяло верх. Оглядев натюрморт вблизи, Макишима сказал: «Видимо, это что-то из раннего», — потому что контуры были почти не обозначены. Затем он отметил использование сочетания, «шикарного сочетания», золотого и черного, добавил, что ему казалось, будто художница пришла к этим цветам гораздо позднее, и задался вопросом: «Получается, не пришла, а вернулась?» «Получается, вернулась», — согласился я и, справившись с удивлением, поспешил поделиться собственными измышлениями — о контурах, о том, что вместе с ними Хори-сан будто бы обрела серьезность, а меня, признаться, очаровывала ее исходная наивность. Твой брат внимательно меня выслушал, но потом смущенно признался, что ему-то как раз нравятся и будущие контуры, и серьезность: по его мнению, это лишь пошло на пользу ее стилю. Я улыбнулся, покивал и сказал, что мне в любом случае отрадно встретить столь юного поклонника нихонга. Он смутился еще сильнее и, покачав головой, добавил, что он не то чтобы поклонник, просто ему было нужно освоить некоторые традиционные техники — вроде тарасикоми и катадзомэ, — а в комплекте с практикой всегда идет теория. Так я и понял, что он сам рисует, — и совсем воодушевился. Думаю, мой напор его немало озадачил. Но тем не менее мы без остановки болтали еще добрых двадцать минут. Я узнал, что становиться художником твой брат не собирается и намерен попробовать себя в дизайне одежды. Тогда я уточнил, не для шитья ли он осваивал катадзомэ — чтобы покрасить ткань, как требовалось? Макишима кивнул и изложил презабавную историю о том, как на прошлых весенних каникулах ездил в Миэ обучаться этой технике, по пути принял сотню неверных решений, однако на выходе все-таки получил отрез ткани c нежно-голубыми лотосами. Правда, весьма и весьма скромный, на кимоно бы не хватило, только на подкладку для хаори. Но в итоге к этой затее он так и не подступился: сказал, мол, маловато в нем самолюбия, чтобы истратить такую красоту на себя. Мы оба тихонько рассмеялись, и ровно в это мгновение нашу идиллию разрушил Дзинпачи. Я осознал, что передо мной все это время был не просто гость, еще до того, как мой сын к нему обратился, — только по взгляду Дзинпачи. Думаю, по-хорошему, тогда-то мне и следовало догадаться о его чувствах, потому что он смотрел на твоего брата с восторгом и трепетом — так, как не смотрел ни на кого другого, даже на Юкию Арасиро по телевизору. Потом он перевел взгляд на меня и с неожиданной настороженностью спросил: «Отец?» Вряд ли Дзинпачи удивился встретить меня в моем же кабинете — очевидно, он говорил это для Макишимы, чтобы обозначить, кто я вообще такой. Тот поджал губы, сглотнул, тут же повернулся ко мне, попросил прощения, что не представился, и, склонившись в поклоне, назвал свое имя. По тому, как твой брат держал спину и руки, было понятно: традиционный этикет ему претит. И тем не менее здесь и сейчас он был готов наступить себе на горло. Спрятав улыбку, я поклонился в ответ и тоже извинился — в конце концов, мне также следовало представиться раньше. Поначалу он довольно редко к нам заходил, но к весне это изменилось. И почти всегда, когда он заглядывал, мы с ним выкраивали минутку-другую на то, чтобы обсудить искусство: какого-то художника, школу или стиль, в общем, запирались от всего мира в башне из слоновой кости — к вящему недовольству Дзинпачи. «Ты приходишь ко мне или к моему отцу?» — сердито вопрошал он из раза в раз. «Конечно, к твоему отцу», — ухмылялся Макишима. В нашем доме, по крайней мере, у нас на виду, они всегда вели себя очень сдержано и осторожно: никаких лишних прикосновений и двусмысленных намеков. И все же к лету мы с Андзу окончательно уверились, что их связывает нечто большее, чем дружба. Но, раз Дзинпачи предпочитал держать это в секрете, мы уважали его выбор и до поры до времени помалкивали. Поговорить с ним без обиняков я решил немногим позднее того, как они попрощались друг с другом в аэропорту. Дзинпачи тогда впервые летел на гонку за рубеж — в Тайвань. С юниорской сборной. Я по глупости настоял, что отвезу их двоих на машине прямиком до Ханэды, чтобы им не пришлось ехать с пересадками с велокейсом и багажом. Отнял у мальчиков возможность в последний раз побыть вдвоем — пусть и в толпе… До сих пор стыдно. Они были жутко напряжены, но оба держали лицо. Дзинпачи не мог себе позволить показывать чувства передо мной, перед товарищами по команде, тренерами и менеджером из федерации. А твой брат вообще был скуп на эмоции. Но когда вся эта велосипедная процессия отправилась на паспортный контроль и окончательно скрылась из виду, Макишима прикрыл глаза и пару раз неглубоко вдохнул и выдохнул, словно пытаясь успокоиться. Я не знал, чем ему помочь, и потому просто попытался отвлечь: спросил, приедет ли он к нам завтра, как и договаривались. Он, не глядя на меня, прочистил горло и подтвердил, что все в силе. На следующий день Макишима снова был самим собой, спокойным и собранным. И только спринг-роллы Андзу смогли растопить его сердце и заставить улыбнуться. Он тогда вручил мне свою старую работу — какэмоно с явными отсылками к творчеству Токо Синоды, — поэтому на заключительном собрании нашего импровизированного художественного клуба из двух человек, мы обсуждали «Бокудзинкай» и в целом авангардную каллиграфию послевоенных лет. Напоследок он попросил меня передать кое-что Дзинпачи, какую-то плоскую коробку. «Без проблем», — сказал я, но добавил, что твой брат в принципе может сам ее оставить у него в комнате. Почему-то мне показалось, что так будет правильно, что ему это нужно — еще разок побыть в пространстве близкого человека. Так он в итоге и поступил. Как выяснилось, в коробке было хаори. Точнее, целый наряд: широкие брюки до щиколотки, отдаленно напоминавшие хакама, замшевые сандалии грубоватой формы, затейливого кроя белая футболка, на мой вкус, слишком уж прозрачная, и темно-синее укороченное хаори. Все вещи сидели как влитые. Они были хороши сами по себе, но вместе составляли удивительно изящный и гармоничный ансамбль. И, конечно, очень шли моему сыну, как же иначе. Дзинпачи долго стоял перед зеркалом в прихожей, с удивлением разглядывая собственное отражение. В какой-то момент он даже стянул с головы свой ободок и позволил прядям челки упасть на лицо — и тогда образ, пожалуй, окончательно сложился. Я тихонько усмехнулся, он поджал губы и вернул ободок на место. «Покажешь подкладку?» — попросил я, хотя и так прекрасно знал, что увижу. Дзинпачи приподнял бровь, однако ничего не сказал, просто распахнул полы хаори. Конечно, это была та самая ткань с нежно-голубыми лотосами. Довольно красноречивое признание, согласись? Собственно, тогда я и решил, что нашему бесконечно долгому замалчиванию очевидного пора положить конец. Спросил: «Значит, Макишима-кун серьезен в своих намерениях?» Дзинпачи ухмыльнулся, потому что не понял, к чему я веду, и сказал, что, разумеется, Юске всерьез настроен стать крутым модельером. Я хмыкнул себе под нос и тихо прояснил: «Нет, я о его намерениях… гм… по отношению к тебе». Улыбка тут же сползла с его лица, он нервно спросил, о чем это я, потом снова взглянул в зеркало, видимо, на лотосы на подкладке, и добавил, что сомневается, будто Юске знает язык цветов. Твой брат, конечно, знал — и японский, и западный, — но это к теме не относилось. Я выдохнул и сказал сыну, что могу и дальше делать вид, словно ничего не замечаю, если это то, чего он хочет. Опустив взгляд, он тихо ответил: «Да». И я подумал, что на этом наш разговор закончится. Но мгновение спустя Дзинпачи поднял голову, посмотрел мне в глаза и добавил: «Да, он серьезен в своих намерениях. И я тоже. Мы вместе. Уже давно». Не знаю, какие чувства тогда бушевали в его душе, но выглядел он так, будто отправился сражаться в одиночку против целой армии. «Ясно, — сказал я. — Как я и предполагал». И пошел на кухню заваривать чай, чтобы дать сыну возможность остыть и прийти в себя. Он постоял в прихожей еще немного, но потом зашагал за мной. Подойдя к столу, он замер, не решаясь сесть на стул, и едва слышно спросил, неужели это все, неужели я больше ничего не скажу? Видимо, в его представлении я должен был учинить скандал, театрально вычеркнуть его имя с семейного древа или что-то в этом роде… А я лишь пожал плечами и спросил: «Будешь чай?» «Да, — выдохнул он, опустился на стул и, прикрыв ладонями глаза, добавил: — Спасибо». И благодарил он меня, думается, вовсе не за чашку чая. Тодо Хацуко 29 лет, Хаконе, помощница управляющей рёкана «Toudou-an» Мой брат всегда очень твердо стоял на ногах. Многие видят в нем какого-то мечтателя, оторванного от реальности, но это полный абсурд. На каждый случай в жизни у него имелся план, ясный и вполне рабочий: три шага вправо, два по прямой, один влево — и ты у цели. Нужно просто придерживаться инструкций и прилагать усилия, ничего сложного. Несмотря на его нездоровую фиксацию на идеях судьбы и предназначения, все свои достижения он выгрызал собственными зубами. Нас с детства приучили трудиться. Мы знали цену деньгам. Именно поэтому поначалу я с большим сомнением отнеслась к твоему брату. Только не смотри на меня, как на сумасшедшую левачку, окей? Я не призываю есть богатых. В конце концов, в Хаконе нас самих считают зажиточными. Но это только потому, что местные нечасто сталкиваются с семьями вроде вашей. На весенних каникулах — я тогда перешла на второй курс, а Дзинпачи — в третий класс старшей школы — я приехала отдохнуть домой с подругой, одногруппницей из университета, жуткой модницей. И в один из дней мы пересеклись с моим и твоим братом по пути от дома к рёкану. Как только она заприметила Макишиму, тут же заверещала: «С ума сойти, это что, “Ком де Гарсон”?» Он замер на полушаге, словно кот в свете фар, и удивленно глянул в нашу сторону. Кириэ не унималась: «Прет-а-порте, весна-лето прошлого года?» Твой брат коротко кивнул. «Клево выглядит! Тебе идет», — широко улыбнулась она. Дзинпачи фыркнул, а Макишима смутился, провел пальцем под носом и тихо поблагодарил за комплимент. Кириэ не пыталась к нему подкатить, ничего такого, просто была в шоке, что увидела в нашем захолустье вещицу из бутика. Ну, надеюсь, не пыталась… К слову, меня лично эта рубашка озадачивала: по большей части она была в полоску, но кое-где — в клетку, причем в разную клетку. В общем, это было чудовищное сочетание трех или даже четырех тканей. Стоило этой сладкой парочке исчезнуть из поля зрения, Кириэ протяжно вздохнула и заканючила, что тоже хочет ходить в «Ком де Гарсон», но у нее, к сожалению, нет лишней почки на продажу. Я изумленно подняла брови. И тогда она пояснила, что эта чертова рубашка стоит где-то восемьдесят тысяч иен. Почти уверена, что видела, как Макишима прямо в ней помогал таскать на кухню ящики с овощами. Но больше всего меня раздражало то, что твой брат напрягал меня одну. Мама радовалась, что Дзинпачи рядом с ним расцветает. Папа млел от того, что в окружении наконец появился человек, который был в курсе, кто такой Морита Сирю. Ну а про самого Дзинпачи и говорить нечего… Ради твоего брата он был готов достать звезду с неба. Помню, он как-то по дурости спустил буквально все свои сбережения на идиотскую розовую ткань. М-да… Пожалуй, тут-то собака и зарыта. Мне довольно долго казалось, что после появления Макишимы поведение Дзинпачи перестало быть рациональным — а это было то незыблемое основание, которое мы с ним всегда разделяли. Наверное, я немного переживала, что он изменится и тогда мы друг от друга отдалимся. Хм… Смотри-ка, вывалила все на тебя — и к психотерапевту идти не пришлось. А еще я очень беспокоилась, что что-то пойдет не так. Дзинпачи просто фатально не везло с парнями. Первый, настоящий придурок, едва не аутнул его всей школе. Ради второго, смазливого красавчика из Кэйо, он решил ломать себя об колено. Удивительно, как родители всего этого не замечали… Они начали подозревать, что Дзинпачи, мягко говоря, не шибко интересуется девушками, только когда познакомились с твоим братом. А я? Да, по-моему, я всегда это знала. Он ничего мне с помпой не объявлял, если ты об этом. Зачем, если мы в детстве, пока качались на качелях, обсуждали, за какого хотим замуж?.. Макишима Каэдэ лучшая мама на свете Когда уехал Рен, у меня оставались вы двое, когда уехала ты, у меня оставался Юске, но когда уехал и он… Я обнаружила себя в огромном пустом доме: только мы с Сэйдзи и Жозефина. Так странно. Обычно я не слишком сентиментальничаю, но тогда даже мне было… м-м… Как бы это описать?.. Не «тяжко», не «грустно». Просто как-то неспокойно. Не по себе. Наверное, поэтому я потянулась к тому, к чему был так привязан Юске. Чтобы приглушить боль от разлуки. К слову, я никогда не понимала, что он нашел в велоспорте. Юске объяснял, что его восхищает красота линий и изгибов — пейзажа, дорог, человеческого тела, деталей велосипеда. И еще вечно добавлял, будто в седле он чувствует себя свободным. Я пыталась понять, правда пыталась, но это было выше моих сил. И тем не менее, когда он обо всем этом говорил, увлеченно и страстно, я настраивалась на его волну и даже как-то проникалась. Мы всего пару раз ездили смотреть его гонки. В те годы мы с вашим папой нередко работали по выходным, и вырваться куда-то почти на целый день бывало непросто. Да и Юске нас от этого всегда отговаривал. Лишнее внимание его отвлекало. Когда я как-то утром по «Скайпу» сказала ему, что хочу сходить посмотреть на гонку, он устало рассмеялся — с тех пор, как уехал, Юске всегда был уставшим, темные круги под глазами становились все заметнее, — но потом все-таки рассказал о ближайших соревнованиях. Городской заезд в Оите, трехдневный Тур Кюсю, двухдневка в Ниигате, гонка с раздельным стартом в Токио, первенство Канто, чемпионат Японии… У меня глаза разбегались! О чем я, конечно, не преминула сообщить сыну. Он усмехнулся и предложил мне съездить на Критериум Гуммы. Сказал, что кольцевые гонки довольно зрелищные, к тому же, возможно, Дзинпачи будет участвовать. У меня не было причин не доверять выбору Юске. Кроме того, мне понравилось, как звучало слово «критериум» — очень интригующе. Мы с Сэйдзи заранее, за несколько недель, освободили выходные от дел и встреч, но, естественно, в нужное воскресенье все пошло наперекосяк, и я пол-утра успокаивала американского инвестора, который вдруг очень, очень забеспокоился о нашем проекте. Я уже подумывала отменить поездку, но ваш папа был настроен решительно: он так проникся поселком, рядом с которым проходила гонка, что отказался менять планы. Мол, даже если все пропустим, полакомимся оккирикоми и поглядим на горы. Думаю, на самом деле он просто не хотел, чтобы я расстраивалась. Конечно, к началу заезда мы не успели. Когда мы добрались до места, с трудом припарковались и подобрались к ограждениям у финишных ворот, четверка лидеров, как сообщало табло, уже уехала на девятый круг из десяти. В этой небольшой группке был Дзинпачи, на одном экране его имя было указано первым, а на другом — вторым. Сэйдзи тоже это заприметил и довольно кивнул сам себе, словно гордый отец. Зрителей пришло на удивление много. В основном это, правда, были спортсмены, их тренеры, менеджеры и помощники школьных клубов, но хватало и обычных зевак, таких, как мы. И эта толпа отлично помогала нам ориентироваться в происходящем. Люди вокруг, во-первых, постоянно судачили: о заезде, об участниках, о прогнозах, и, во-вторых, начинали радостно волноваться, когда нужно было обратить внимание на дорогу. Подозреваю, если бы мальчишка, стоящий прямо перед нами, не воскликнул: «Гляди, гляди, Тодо пошел на обгон!» — мы бы вообще его не заметили. Потому что он был в непривычной форме. Я прекрасно помнила джерси Хаконе, одна такая майка по-прежнему висела у Юске в шкафу. А Дзинпачи ехал в другой — красной, с широкими белыми полосами и крошечным японским флагом над сердцем. Очевидно, это была форма юниорской сборной страны. Но не это даже было главное. Он вообще будто не был похож на себя самого. У нас дома Дзинпачи был мягким и податливым. Прикрывал глаза и мечтательно улыбался, когда Юске, о чем-то задумавшись, на мгновение обнимал его со спины. Смешно дулся, если тот стаскивал ободок у него с головы. По-детски прикусывал кончик языка, когда на пару с Сэйдзи готовил одэн. Заливисто хохотал, пока играл с Жози на заднем дворе. Он был ласковым, как весеннее солнце, как волна в безветренный день. Но в тот момент, перед финишной прямой, Дзинпачи казался воплощением силы, ярости и азарта. Обойдя противника на повороте по внешней дуге, он хищно наблюдал за чужими маневрами и быстро и жестко пресекал любую попытку выйти вперед. Он не улыбался, а опасно ухмылялся. Все его тело было напряжено и готово к борьбе. Дзинпачи больше не напоминал мне нежную волну — он был цунами. С того момента его имя было наверху на обоих экранах, мальчишки в первых рядах рукоплескали и кричали от восторга, даже Сэйдзи проняло — представляешь? — он усмехнулся и приобнял меня за плечи. Через девять минут и пятнадцать секунд Дзинпачи снова пересек финишную черту, в последний раз на сегодня, раскинув руки и подняв лицо к небу. За этот круг его так ни разу и не обогнали. Когда он остановился на дороге метрах в тридцати от финиша, его облепила горстка парней: куртки Хаконе перемежались с толстовками сборной, и все пытались его потискать или потрепать по плечу. Один кинул ему полотенце, второй забрал его белый велик и откатил под тент, третий вручил фляжку с водой — от такой четкой и слаженной командной работы даже дух захватывало. Потом он пошел перекинуться парой слов с какими-то взрослыми мужчинами, быть может, тренерами или организаторами. Затем застрял рядом со стайкой девчонок, которые просили с ними пофоткаться. А мы все это время краем глаза глядели на остальных гонщиков, одним за другим приходивших к финишу, и слушали свежую спортивную аналитику от стоящих впереди серьезных экспертов из старшей, а может, и из средней школы. Они спорили, какая команда в итоге купит Дзинпачи: «Эйсан Рэйсинг» или «Уцуномия», и когда это произойдет: в следующем сезоне или только через год? Мне не нравилось, что о нем говорят, будто о каком-то куске мяса или призовом скакуне, но я понимала: такова реальность профессионального спорта. Минут через десять Дзинпачи, все-таки отбившись от поклонниц, огляделся по сторонам и, с изумлением заметив знакомые лица, быстро зашагал к нам. Приблизившись, он, как обычно, склонился в поклоне, а потом я, тоже как обычно, заключила его в объятия, несмотря на протесты, что он весь потный и грязный. Какая разница? Я его два месяца не видела и ужасно, ужасно соскучилась! Мне казалось, он будет приятно удивлен. Ну, он и был: и рад, и удивлен, но еще самую малость — в панике. Поэтому, выпустив его из кольца рук, я тут же уточнила, все ли в порядке. Дзинпачи сказал, что все хорошо, просто Юске его не предупреждал, что мы будем здесь. Сэйдзи отметил, что мы сами не знали, приедем ли, однако все-таки сумели вырваться, и здорово, ведь увидели такую красивую победу. Потом он принялся за поздравления, а Дзинпачи смущенно и нервно благодарил его в ответ, пока не увидел кого-то за нашими спинами. Оглянувшись через плечо, я сразу поняла, что это его родители. Сложно было не понять. Вы вот не очень-то на нас похожи. То есть похожи, конечно: у тебя губы точь-в-точь как у меня, у Юске папины глаза, а у Рена — мой нос, ну, и родинки Сэйдзи достались вам всем по чуть-чуть. Но я совсем не уверена, что наша кровная связь очевидна незнакомому человеку. А вот по родителям Дзинпачи сразу ясно, кем они ему приходятся. У него мамины глаза и губы, и волосы тоже явно от нее. А линия челюсти и брови прямо как у отца. Дзинпачи просто копия их обоих. Будто двоих людей смешали во флаконе — и получили нового. Думаю, этой троицей можно было бы иллюстрировать главы о законах наследственности в какой-нибудь детской книжке… В общем, мы все впятером на мгновение замерли на месте, молча глядя друг на друга. Потом они подошли ближе, Дзинпачи прочистил горло и во всеуслышание сказал очевидное: что это его родители, а мы… мы родители Юске. Мы все довольно неловко друг другу поклонились, представились и обменялись этикетными пустыми фразами. Ты знаешь, меня эти церемонии жутко раздражают, поэтому отдувался за нас обоих в основном Сэйдзи. Поблагодарил, что родители Дзинпачи тепло отнеслись к нашему сыну, выслушал зеркальный ответ, уверил, что нам только в радость приглядывать за другом Юске. Услышав это, Андзу-сан и Ясуо-сан немного удивленно переглянулись, и тогда Дзинпачи осторожно вклинился в наши словесные расшаркивания, тихо сказав: «М-м, Сэйдзи-сан, они уже знают. О нас с Юске». Сэйдзи тихо охнул, с изумлением, но без капли смущения — не знаю, как ему такое удается. А я воскликнула, мол, значит, все-таки рассказал, ура, а то я просто ужасная лгунья, обязательно бы где-нибудь прокололась. «Вроде того», — уклончиво подтвердил Дзинпачи, многозначительно взглянув на своего отца. Ясуо-сан мягко улыбнулся, от уголков его глаз разбежались морщинки. Некоторое время мы болтали ни о чем: о заезде, о погоде, о поселке и пейзажах вокруг, а потом к Дзинпачи подошла какая-то девушка и сообщила: награждение вот-вот начнется, поэтому его ждут у судейского тента. Он покивал, сказал, что сейчас придет, и с сомнением и беспокойством обвел нас всех взглядом. Его отец усмехнулся и пообещал, что мы друг друга не покусаем, он может не переживать. Дзинпачи тихо фыркнул, покачал головой, однако все-таки развернулся и зашагал вслед за девушкой. Мы действительно не покусали друг друга. А когда смотрели, как Дзинпачи — как всегда, красивый, уверенный в себе, с лучезарной улыбкой на лице — во второй раз подряд поднимается на пьедестал, машет рукой и позирует перед камерами, я, сама того не ожидая, спросила: «Как он, если честно?» И тут же прикусила язык: сама понимаешь, вопрос был чересчур личный. Поэтому я, пожалуй, даже удивилась, что мне ответили. И ответили прямо. Ясуо-сан коротко взглянул на меня и тихо произнес: «Не очень. Ему тяжело к этому привыкнуть, — и потом спросил: — А Юске-кун? Наверное, делает вид, что все в порядке? И прячет глаза, чтобы ненароком не выдать правды?» Мы с Сэйдзи синхронно к нему обернулись. Я усмехнулась себе под нос и кивнула. Ясуо-сан снова мягко улыбнулся. Он хорошо знал нашего сына. Мы немного помолчали, думая и переживая каждый о своем, а затем Андзу-сан вдруг сказала: «Они сильные мальчики. Они со всем справятся». Обычно я подобным аффирмациям не верила, такие слова казались мне пустыми. Но в тот раз — взглянув на эту изящную, хрупкую женщину и натолкнувшись на твердую уверенность в ее глубоких голубых глазах, — я решила сделать исключение.