Точка опоры

Имаидзуми Шунске 26 лет, Сагамихара, велогонщик «Team Ukyo» У Тодо было немало удачных сезонов, но два из них я бы назвал феноменальными: первый год в «Боре», когда он умудрился взять «Вуэльту», и первый год в юниорской национальной сборной. В Японии, конечно, не было ничего похожего на гранд-туры, тем более на юниорском уровне — нас же еще и не на все категорийные гонки допускали, — но в том году, куда бы он ни заявлялся, везде забирался на пьедестал, и чаще всего на первое место. Не в курсе, много ли ты знаешь о велоспорте, но долгое время в профи было не пробиться, пока тебе не исполнится двадцать два — двадцать три. Я не шучу, так было во всем мире, негласный возрастной ценз. А в Японии уж тем более. После школьной команды ты обычно отправлялся в университетскую, затем в любительскую взрослую и только потом гипотетически мог рассчитывать на место в профессиональной. Как бы хорошо ты ни ездил. Ситуация начала как-то меняться буквально лет семь назад. Но Тодо заявил о себе так громко, что никто не сомневался: ему предложат место куда раньше. Мы все видели, что после заездов он общался со скаутами. И не как некоторые из нас — чтобы просто представиться, посветиться перед важными людьми, — а всерьез, обсуждал условия. Но все равно мало кто допускал, что его возьмут в команду вот так сразу, со школьной скамьи. Подозреваю, переломным моментом стала индивидуальная гонка юниоров на чемпионате страны, когда он попал в завал и неплохо так приложился о камни на обочине, но к финишу тем не менее пришел первым. Ну, ты наверняка видела эти мемы и видеоподборки со сравнением футболистов и велогонщиков. Будто первые падают на газон от малейшего чиха в их сторону и перекатываются с боку на бок в истерике, а вторые, сломав при падении ребра или, там, ключицу, встают, поднимают свой велик и едут себе спокойно еще сто километров до финиша. Чушь собачья, конечно. В смысле, такое бывает, не спорю, но не на рядовой гонке, а на каком-нибудь «Тур де Франсе» или чемпионате мира. Или если у человека не все в порядке с головой. У Тодо определенно было все в порядке с головой. Он вообще один из самых рациональных и расчетливых гонщиков, с которыми я сталкивался. Очевидно, когда упал, он просто сразу понял, что травма на самом деле пустячная, поэтому и не стал сходить. Но на финише все выглядело крайне героически: подранная форма — реально, дыра на джерси в полспины, — оцарапанные лопатки, плечо, колено и скула, кровавые разводы на лице. И со всей этой красотой он въезжает на первое место. Конечно, ситуация сыграла ему на руку. Фотки были во всех спортивных журналах — на бумаге и в интернете. Разве что безвкусных высокопарных слоганов под ними не хватало… м-м… не знаю… «сквозь кровь и пот к победе»?.. Буквально через пару недель, где-то в ноябре, еще на волне восторгов, «Уцуномия Блитцен» объявила о заключении годового контракта. Со школьником. Подумать только… По-прежнему звучит как фантастика. Честно говоря, это подбешивало. Думаю, мы все ему немного завидовали. Или не немного. Из-за этой его напускной беспечности со стороны казалось, будто Тодо получает все, что только захочет, особо не напрягаясь. Я и сам так думал, пока мы с ним не оказались в одной команде. Ага, в японской юниорской сборной. Почти год я был его грегари. И, если б не наши сборы, я бы и не узнал, как он упахивается на тренировках. Оторвать его от них мог только Макишима. Звонки от «Уцуномии» он вполне успешно игнорировал, но, если звонил Макишима, Тодо мгновенно соскакивал с велостанка или со спортивного коврика и уносился в коридор. Не знаю, остановился бы он ради этого на трассе или на треке… Ну, в любом случае из-за разницы в часовых поясах они созванивались только ранним утром или поздним вечером, а это всегда было время в зале — растяжка, силовые, раскатка или закатка на станке, кому что требовалось. Бо́льшая часть команды то и дело задавалась вопросом, что это за Маки-тян такая. Естественно, все сошлись во мнении, будто это девушка Тодо. Мы с Идзумидой из Хаконе переглядывались и, усмехаясь себе под нос, прятали глаза. Долгое время парни не осмеливались спросить Тодо прямо, просто строили теории у него за спиной. Да, на первый взгляд он кажется таким контактным и добродушным. Но на самом деле с ним ведь особо не попанибратствуешь. Он умеет обозначить допустимую дистанцию долгим вежливым прохладным взглядом. Впрочем, в итоге один парень, спринтер из Фукусимы, все-таки набрался храбрости и поинтересовался: «Маки-тян — твоя девушка? Давно вы встречаетесь?» Тодо удивленно приподнял брови, мельком посмотрел на Идзумиду, потом на меня, затем повернулся к этому парню из Фукусимы и, смерив его своим вежливым прохладным взглядом, ответил, что у него нет никакой девушки. Само собой, ему не поверили. Подумали, что он просто не хочет делиться чем-то настолько личным. Допытываться больше не пытались, но судачить не перестали. И к концу года несуществующая девушка Тодо прямо на глазах обросла плотью и кровью, став удивительно проработанной личностью. Коллектив постановил, что волосы у нее наверняка глубокого темного оттенка, какой ассоциируется с естественной благородной японской красотой. Потому даже жаль, что у нее короткая стрижка — ну, для этого предположения хотя бы имелась почва: Тодо и впрямь не раз упоминал, будто ему нравятся короткие стрижки. Она определенно маленькая и аккуратная, может, на полголовы ниже его или даже побольше. Само собой, фигуристая — а как иначе? Тодо ведь ее выбрал, а не любую другую из своей армии поклонниц. И сто процентов что-то смыслит в великах, может, и сама неплохо ездит. Ну, хоть где-то они угадали. Странное дело, но никто не задавался вопросом, почему ни на его странице в «Амэбе», ни в «Инстаграме», ни в «Твиттере» не наблюдалось никого похожего на эту невероятную брюнетку… Там был только сам Тодо, его «Ридли», горы Хаконе, юниорская сборная, заезды «Уцуномии» и учебные будни. И еще с десяток фоток с семьей, школьными приятелями и Макишимой. Может, спортсмены действительно в массе своей умом не блещут?.. Он был хорошим капитаном, Тодо. Не лучше Киндзё-сана, конечно. Киндзё-сана никому не переплюнуть, тот для меня всегда был и будет номером один. Но сразу за ним, пожалуй, расположился Тодо. В том году, когда я пришел, сборная обновилась почти целиком. От блестящего состава, в котором начинал Тодо, остался он сам и еще один студент-первокурсник, довольно безалаберный товарищ. Я, конечно, рад, что команду все-таки собрали, а не прикрыли до лучших времен — она так-то далеко не каждый сезон существовала, — но уровень ее ощутимо просел, чего уж врать. В общем, если не учитывать Идзумиду и того первокурсника, Тодо выпало надзирать за нашим детским садом: горсткой из семи второклашек и первоклашек. Не знаю, получил ли он сам от этого хоть что-то, но нам Тодо дал многое. От банальных советов по технике езды и взгляда на профессиональный спорт изнутри этого вертепа до назидательных уроков ответственности. Это я в шутку говорю про назидательность. Вообще-то, все было с точностью до наоборот. Он не выдавал нам лекций о командном духе, не отчитывал, если мы сачковали на тренировках, и не следил за каждым нашим шагом. Идзумида этому вечно удивлялся, говорил, что, когда они вместе ездили в Хаконе, Тодо все контролировал и каждый божий день вещал о важности режима сна, питания и отдыха. Не знаю, может, у него просто сил на это больше не оставалось? Или он в глубине души сомневался, что из нас выйдет что-то путное?.. Мы и правда его частенько подводили. И я не исключение. На июльской гонке в Таиланде, в Ранонге, мы, например, так расслабились, что едва не пропустили старт. Я немного преувеличиваю, конечно, но совсем чуть-чуть. Тодо нас загодя предупредил, что разница в часовых поясах, пусть и такая небольшая, непременно скажется на нашем состоянии, и настоятельно посоветовал воздержаться от туристических подвигов. Кажется, даже сопровождавший нас менеджер федерации посмотрел на него с немым укором: все-таки мы прилетели в райский уголок на берегу моря. В общем, никто его не послушал и, конечно, с утра состояние команды было, мягко скажем, неудовлетворительным. Наша шестерка развалилась к середине дистанции, в отрыве перед пелотоном нас осталось только трое: мы с Тодо и еще один горняк, Такада. В такой ситуации наши стратегические возможности были весьма ограничены. Каким-то чудом, на смеси английского и примитивного жестового, Тодо договорился с командой Малайзии поработать вместе — сменами. И это нас спасало, пока на горизонте не замаячили серьезные горы и финишная разборка. Тогда соглашение о взаимовыручке было аннулировано, малайзийцы укатили вперед, и мы снова остались втроем. Пришлось разбить дистанцию на куски: первый подъем достался Такаде, спуск и начало второго подъема — мне, дальше все оставалось за Тодо. Однако план не сработал. Такада отвалился, не довезя нас до вершины. Я собирался выйти вперед, но Тодо меня остановил, велел сидеть у него на колесе до спуска и беречь силы. Пока он вез меня наверх, мы обогнали сингапурскую тройку и наших старых малайзийских знакомых, а на спуске обошли лидеров — четверку из Казахстана. Я даже как-то приободрился, но потом уткнулся в подъем и просто встал, ноги забились так, что я едва крутил педали. Серьезно, скорость упала ниже десятки. А по плану мне нужно было тащить нас обоих еще четыреста метров… Тодо ничего не сказал, просто легонько похлопал меня по спине и поехал дальше в одиночку. Горную вершину он взял, а вот на финишный спринт сил у него не хватило. Победа в итоге ушла казахстанцу, второе и третье место — сингапурцам, четвертое — малайзийцу, пятое — появившемуся из ниоткуда индонезийцу. Японии пришлось довольствоваться шестым местом. Так-то наша команда вошла в десятку, это был вполне неплохой результат, но перед посадкой в аэропорту все мы выглядели, как нашкодившие щенки в ожидании нагоняя — в том числе и несчастный менеджер федерации. А Тодо сидел себе спокойно и делал домашку по английскому, время от времени отвлекаясь на сообщения в «Лайне». В конце концов, один из парней не выдержал и взмолился: «Слушай, мы в курсе, что налажали, давай ты нас уже отчитаешь, да и дело с концом, а?» Тодо обвел нас всех своим прохладным взглядом и спросил, зачем ему нас отчитывать, мы что, не лучшие велогонщики страны, а пятилетние дети? Потом пожал плечами и добавил: «Вам дали возможность. Сами решайте, как ею распорядиться». Вроде и правда не отчитал, но щеки запылали у каждого. Пока мы летели домой, он набросал нам на бумажках, кому на что стоило бы обратить внимание в тренировочном процессе. У меня это были повороты — действительно, с крутыми поворотами у меня тогда проблем хватало, — мне посоветовали несколько общих упражнений на баланс и отработку контрруления. Такаде, который сидел справа от меня, было велено сфокусироваться на мышцах спины. Сначала он недовольно поджал губы, но, поразмыслив с минуту, сам начал придумывать упражнения, и в итоге рядом с ровными строчками Тодо нацарапал себе целый комплекс. Он, кстати, Такада, по-прежнему ездит. За «Шимано». В аэропорту нас по традиции встречал главный тренер. Когда мы к нему подошли, Тодо склонился в глубоком поклоне и попросил прощения за то, что подвел команду. Он и слова не сказал о том, что это мы были теми, кто не выполнил своей задачи, просто взял ответственность на себя, всю, целиком. Потому что был капитаном. И нам снова стало мучительно стыдно. Не знаю, почему он отошел от стратегии тотального контроля, которой придерживался в Хаконе. Может, и правда уставал. Может, и правда не особо в нас верил. Но, скорее всего, он просто подошел к своей задаче с умом и, сыграв на нашем чувстве вины, получил то, чего не добился бы ни кнутом, ни пряником. Тодо Андзу 50 лет, Хаконе, управляющая рёкана «Toudou-an» Знаешь, Дзинпачи был очень чувствительным ребенком, очень эмоциональным. Бабушки и тетушки вечно мне намекали, а то и прямо говорили, что это не слишком подобающее поведение для юного мужчины, я покорно кивала и виновато опускала взгляд, но втайне радовалась, что мой сын такой — чуткий и порывистый. Признаться честно, мне немножко не хватало этого в Хацуко. Даже совсем крохой она порой так серьезно и проницательно на меня смотрела, словно это она была взрослой, а я — неразумным младенцем. Мне пришлось приложить столько усилий, чтобы пробиться сквозь ледяную броню и завоевать ее сердце, а с Дзинпачи мы с самого начала были на одной волне. Если бы не он, я бы никогда не узнала, что материнство может быть таким ярким и простым. Это он заплетал мои волосы в косы и дарил мне венки из одуванчиков и космей. Это с ним мы хохотали до упаду, пока вместе играли в игры на летних фестивалях, а к вечеру почти плакали от того, какими красивыми были фейерверки. И с ним же выпекали канкояки и жарили свежую корюшку из озера Аси. Хацуко все это было неинтересно. «Как же повезет твоей жене», — однажды воскликнула я, расчувствовавшись от очередного букетика из вьюнков и фиалок. «Но, мам, — протянул он, обняв меня за шею, и устроив голову на плече, — я не хочу ни на ком жениться». Ему тогда, кажется, было лет шесть. Я рассмеялась, погладила его по волосам и объяснила, что это только пока он так говорит, потом все изменится. Он упрямо покачал головой и сказал: «Нет, нет, жена же должна быть девочкой. Понимаешь? Девочкой». Я снова усмехнулась и поцеловала его в макушку. А потом с улыбкой взглянула на Хацуко, сидевшую рядом на диване и читавшую энциклопедию о динозаврах, — чтобы похихикать вместе с ней над ее братом. Но она, нехотя оторвавшись от книги, снова посмотрела на меня так, как в раннем детстве — многозначительно и строго, словно взрослая. Кажется, она всегда знала, поскольку относилась к словам брата всерьез. Я ужасно боялась, что мои дети не сдружатся. Они ведь были такими разными… Но, к счастью, Хацуко смотрела на это иначе, она видела в Дзинпачи то, на что я обычно не обращала внимания — ясный, холодный ум. И этого ей было достаточно. Дзинпачи всегда придумывал, как растормошить сестру, а она стояла за него горой. В следующий раз, когда мы снова мельком коснулись вопроса межполовых отношений, дети уже были ершистыми подростками. И на мое осторожное предложение пригласить на Танабату какую-нибудь девочку Дзинпачи лишь насмешливо фыркнул и вскоре улизнул из-за стола к себе в комнату. Я с немым вопросом взглянула на Ясуо: разве в четырнадцать мы все не мечтали поскорее найти себе пару, и мальчишки, и девчонки? Тот вздохнул и пожал плечами. И тогда Хацуко вдруг перетянула все внимание на себя, сказала, что у брата в школе полно поклонниц, нам не о чем переживать. И ехидно добавила: «Хочешь, чтобы он за каждой юбкой бегал?» Мне даже как-то совестно стало… Оборачиваясь назад, я понимаю, что она его прикрывала. И тогда, с Танабатой. И потом, где-то год спустя, когда я заметила у него на шее характерные синяки, какие не заработаешь в драке. Я прямо спросила у нее, не появилась ли случайно у Дзинпачи подружка. Хацуко хитро улыбнулась и ответила туманно, дескать, может, кто-то и появился, все возможно. И я истолковала это так, как хотела — чтобы успокоить свои смутные тревоги. Ну, а затем на горизонте возник Юске, и нам все стало ясно. Я никогда не была консервативной, однако и особо либеральной во взглядах не слыла. Я спокойно относилась к гомосексуальности. Гипотетически. Но такие люди… они… как бы существовали в каком-то другом мире, понимаешь? В своем, не в моем. А тут оказалось, что один из них — мой сын. Мой сын. Человек, которого я долгие месяцы носила под сердцем, а потом рожала в муках. Человек, которого я любила всей душой. Что бы я раньше ни думала о гомосексуалах, Дзинпачи, прежде всего, был моим сыном. Я бы ни за что от него не отвернулась. К своим восемнадцати он стал таким серьезным, даже немного жестким. За взрослыми мужскими чертами лица уже сложно было разглядеть того волшебного мальчика в яркой юкате и цветочном венке, с которым мы дурачились днями напролет. Он, на радость бабушкам и тетушкам, научился держать дистанцию и прятать свои чувства от чужих глаз. Поэтому у меня буквально сердце замерло, когда в начале сентября Дзинпачи подошел ко мне в рёкане, в каких-то незнакомых красивых брюках и хаори, обнял меня, прямо как в детстве, умостил голову на плече — согнувшись в три погибели, потому что давным-давно меня перерос, — и тихо попросил прощения. Я не знала, что и думать: он ведь просто физически не мог совершить ничего дурного, а из-за плохой оценки на пробном экзамене не стал бы устраивать драмы. Я погладила его по голове и нервно уточнила: «Что? Что такое, милый?» Он тяжело выдохнул и спросил: «Ты тоже знаешь, да?.. Обо мне и Юске». Я сразу расслабилась, прикрыла глаза и обняла его крепче. Он спросил «тоже» — значит, Ясуо все-таки решился поднять эту тему. «Конечно, знаю», — ответила я. Дзинпачи как-то сразу весь сжался в моих объятиях и снова извинился. «Тебе не за что просить прощения, — шепнула я и поцеловала его в висок. — Ты ни в чем не виноват». К тому моменту я уже давно смирилась с этой новостью. Просто так бывает, верно? Море ведь не просит прощения за свои приливы и отливы, а солнце — за то, что всходит на востоке. Первые полгода их разлуки были самыми сложными. Дзинпачи места себе не находил. Несмотря на то, что в его жизни происходило так много всего — постоянные сборы и выезды, переговоры с профессиональными командами, выбор университета, подготовка к экзаменам, в конце концов, — ему казалось, будто он топчется на месте, пока Юске двигается вперед, уходя от него все дальше и дальше. Думаю, во многом это было связано с бесконечным потоком фотографий. Западные дети ведь так любят делиться своими жизнями в интернете… У меня, разумеется, не было своего собственного «Инстаграма», только рекламная страничка рёкана, но он был у Дзинпачи и Хацуко, и они оба были подписаны на Юске. Кажется, сам он мало что выкладывал, а если и выкладывал, то лишь что-то приличное. Но его постоянно отмечали на своих фотографиях одногруппники и знакомые. И вот эти снимки частенько огорчали моего сына. Как-то раз, в наши редкие совместные выходные, я даже случайно услышала, как он жаловался на них сестре. Они тогда устроились на диване в гостиной: Дзинпачи сидел и листал новостную ленту в телефоне, а Хацуко, распластавшись по всему оставшемуся свободному пространству и уложив голову брату на колени, читала журнал. Наткнувшись на что-то, он сердито фыркнул и пробурчал, что это уже ни в какие ворота не лезет. Хацуко оторвалась от журнала, положила его разворотом себе на живот и потянулась к телефону Дзинпачи. Я была слишком далеко, чтобы разглядеть фотографию, но на ней выделялись волосы Юске и темная кожа девушки, стоявшей рядом с ним, очень близко, кажется, они обнимались. Хацуко посмотрела на снимок, хмыкнула и сказала брату, что на него, вообще-то, на гонках тоже постоянно вешаются девчонки, серьезно, фотки один в один. Дзинпачи всплеснул руками и обиженно протянул: «Блин, Хацу, ты на чьей стороне?» Та ухмыльнулась, положила его телефон на свой журнал, протянула руку вверх и, легонько щелкнув брата пальцами по лбу, ответила: «На стороне здравого смысла, дурень. Не смотри на своего парня, как на врага». Я тогда так удивилась, что Хацуко встала на защиту Юске. Откровенно говоря, она его не слишком жаловала, потому что тот, по ее мнению, вырос в тепличных условиях и не знал настоящей жизни. Возможно, в подростковые годы моя дочь немного переборщила с социальными романами… Как бы то ни было, она начала смягчаться, только когда своими глазами увидела, что Юске не чурается труда, но все равно по инерции фыркала, когда я ей рассказывала, что он нам снова чем-то помог: унес праздничные моти для фестиваля к храму на горе Кома, потому что Дзинпачи не успевал, или исправил ошибки в наших переводных буклетах с картой достопримечательностей. Тяжелее всего было, когда Юске сказал, что, к сожалению, точно не сможет прилететь зимой, на праздники. Он, конечно, на берегу об этом предупреждал, еще в августе, пока гостил у нас перед отъездом. Но Дзинпачи все равно до последнего надеялся на чудо, а его не произошло. Я помню, как дрогнул его голос, когда, стоя в прихожей, он тихо переспросил по телефону: «Не прилетишь?..» Потом Дзинпачи мгновенно взял себя в руки и убедил Юске, будто все в порядке, сказал, мол, особо на это и не рассчитывал, заранее ведь знал, так что ничего страшного. Затем предложил созвониться попозже, через часик или уже завтра, потому что мы ужинаем — тут он не соврал, мы действительно ужинали, он упорхнул из-за стола, только-только приступив к еде, — мило попрощался и молча ушел наверх, к себе в комнату. Ясуо взглянул на меня, едва заметно приподняв брови, будто мне требовался дополнительный намек. Когда я постучала и зашла, он сидел на своей кровати, в полутьме — Дзинпачи не включил свет, но фонари снаружи не давали комнате совсем уж погрузиться во мрак — и без какого-либо выражения смотрел в пустоту, просто перед собой, но, услышав меня, нехотя поднял взгляд. Он сглотнул, прочистил горло, тихо сказал: «Мам, прости, но не могла бы ты… — и неопределенно махнул рукой по направлению к двери, чтобы не говорить прямо, а чуть погодя добавил: — Я хочу побыть один». «Ну уж нет, — я покачала головой, прошла через комнату, села на кровать рядом с ним и, раскрыв объятия, сказала: — Иди ко мне». Сначала он странно на меня посмотрел — раздраженно и будто бы чуточку высокомерно, — я даже было подумала, что он сейчас встанет и уйдет, но Дзинпачи просто отвернулся, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, потер пальцами переносицу, снова сглотнул, а затем все-таки придвинулся ко мне и обнял в ответ, ткнувшись носом у плеча. Ох… я не видела, чтобы он плакал, наверное, с его младшей школы. Он не издал ни звука, но ткань моей рубашки на плече так быстро намокла… Я принялась гладить его по спине и тихо уверять, что все обязательно будет в порядке. Но это его ни чуточки не успокоило — он расплакался только сильнее, и его плечи начали мелко подрагивать. А потом он принялся говорить полузадушенным шепотом — делиться своими переживаниями. О том, как боится потерять Юске. Ведь он больше никогда не встретит другого такого человека, даже пробовать не станет, потому что точно, совершенно точно знает: таких просто не существует. Он — единственный в своем роде. Добрый, умный, сильный, нежный, забавный, талантливый и такой невероятно красивый. Потрясающий. Идеальный. И потому он, Дзинпачи, прекрасно понимает, намного лучше других понимает, почему вокруг Юске крутится столько народа и почему его постоянно лапают. На их месте он бы делал то же самое. В тот день мы сидели с ним вместе до глубокой ночи. Выговорившись, он немного успокоился. Я грустила, что ему было так больно, но в самом уголке сознания немного радовалась. Не тому, конечно, что ему приходилось через все это проходить, нет. Тому, что, даже повзрослев, мой мальчик не разучился чувствовать мир так, как в детстве — остро, всем сердцем. И когда он, окончательно придя в себя, решил попросить прощения за свою слабость, я велела ему прекратить. Ему было нечего стыдиться. Я им гордилась. Макишима Рен в очередной раз расстался с девушкой В Лондоне Юске старался держаться от меня подальше — и в творческом плане, и буквально. Сама понимаешь: два молодых азиата с одной фамилией в не то чтобы шибко широкой профессиональной области. Вообще говоря, не представляю, что он чувствовал, пока не заработал себе имя. В смысле, даже в нашем детстве люди вокруг считали, что он всё повторяет за мной. И мои приятели, и друзья родителей. Никого не волновало, что Юске начал всерьез рисовать в девять, а я — в четырнадцать. И кто тогда, спрашивается, за кем повторял? Если что, это просто риторический вопрос, ясно тебе? Никто ни за кем не повторял. Только попробуй потом обвинить меня в плагиате, козявка. Короче, я не особо удивился, когда он заявил, что не собирается переезжать ко мне, а будет жить в университетском общежитии. На севере города, где-то в двух километрах от кампуса «Си-эс-эм» в Арчуэе и в пяти — от главного здания у Кингс-Кросс. Из-за близости к учебным корпусам, как он сказал. И ради нетворкинга. Представляешь? Вот только где Юске, а где нетворкинг?.. На разных полюсах планеты. Звучало все, конечно, разумно, но, господи боже, в его комнатушке было не развернуться! Типа ты вставал с кровати и тут же утыкался в письменный стол, а в ванной не мог нормально вытянуть руки. Ладно хоть у них в блоке не было чешуйниц, а то один из моих ассистентов, живший в этом общежитии двумя годами ранее, вспоминал о них с содроганием. Как бы я ни иронизировал над социальной неловкостью брата, его план сработал. Может, звезды сошлись. Или омамори из Хаконе-дзиндзя сделал свое дело. Но Юске правда очень быстро нашел себе компанию, целую кучу приятелей. Кучу — это если сравнивать со школьными временами. Тогда-то он тусил только с Тадокоро да Киндзё. И потом еще с этим милейшим мелким очкариком. А в колледже к нему сразу прибилась Кэс и ее шебутная подружка, Хизер, кажется. Затем Рианнон. Матей, Сара и Роб из велоклуба. Ну, и в конце концов — Исабель. Ох, Ибби, свет моих очей… Знаешь, тому, что Юске просто жил себе, жил, а потом — раз! — и наткнулся на Тодо, я еще как-то умудряюсь не завидовать. Однажды крупно повезти может каждому. Но дважды! Дважды — это уже перебор. Согласись, Исабель — просто потерянная сестра-близняшка Юске. Только общительная. Смышленая. Смешная. Крутая. И супергорячая. Хм… Выходит, не очень-то они с ним и похожи. Эй! Больно ведь! Вот за что?.. Я же просто прикалываюсь. Наш брат тоже ничего, нормальный. В общем, колледж дал ему многое. Навыки, связи, уверенность в собственных силах. А главное — он дал ему Ибби. Уж не знаю, был ли Тодо предназначен Юске судьбой, но Ибби… Их творческий союз точно был заключен на небесах. Рианнон Оуэн 29 лет, Санкт-Галлен, ассистентка в «Akris» В школы типа «Си-эс-эм» и «Парсонс» не попадают просто так, понимаешь? Там обычно не бывает случайных людей. А если они все-таки туда каким-то образом просачиваются, то довольно скоро отсеиваются. Не выдерживают нагрузки и конкуренции. Выживают только самые зубастые или самые талантливые. Лучше всего, конечно, быть зубастым и талантливым, но подобные уникумы — редкость. И Юске, к сожалению или к счастью, не из их числа. Он просто талантливый. До безобразия. Его сразу невзлюбили. Ну, прикинь, ты из кожи вон лезешь, пытаясь придать водолазке из «эйчика» хоть какой-то шарм с помощью экстравагантной вязаной брошки собственного производства, а твой одногруппник заявляется на первую установочную лекцию в брюках от Дриса ван Нотена, рубашке от Симон Роша и куртке «Лоэве». Да, мы любили клевые шмотки — иначе, очевидно, не поступили бы в «Си-эс-эм», — но в основном мы их любили через витрину магазина и с приличного расстояния. Короче, все надеялись, что Юске окажется криворуким, тупым как пробка, ну, или хотя бы что с английским у него проблемы — это было бы справедливо. Как понимаешь, наши ожидания не оправдались. Впрочем, среди нас он не был каким-то отщепенцем: в смысле, не одного Юске недолюбливали. Мы все друг на друга смотрели волком. Потому что с первого курса соперничали за места на стажировках и в грантовых программах. В таких условиях как-то, знаешь, не с руки завязывать дружбу. И тем не менее твой брат все-таки пролез мне в душу. Когда на одном из семинаров во всеуслышание озвучил то, что сама я сказать не решилась. Мы тогда размышляли об этических и социальных аспектах моды и слово за слово пришли к обсуждению Маккуина, его коллекции «Изнасилованная Шотландия». Семинар обычно предполагает разнообразие мнений, но в тот раз все очень усердно вылизывали преподу задницу и соглашались с каждым его словом и вздохом, дескать, какой Ли был молодец, как здорово, что он подсветил проблемы гендерного насилия и неудобного колониального прошлого. Поднимать острые темы круто и важно, я не спорю. Вопрос лишь к тому — как и с какой целью ты это делаешь. Я женщина, а еще валлийка. И в этой коллекции я видела только жестокую эксплуатацию, а никакую не заботу. Но Маккуин в «Си-эс-эм» считался чуть ли не священной коровой, так что я засунула свое мнение куда поглубже и прикусила язык — для верности. Не думай только, будто Юске, заметив даму в беде, примчался на подмогу, словно рыцарь в сияющих доспехах, и мигом проучил всех негодяев. Ни фига подобного. Он, как и я, сидел себе помалкивал. Но помалкивал по-дурацки: с таким видом, знаешь, крайне красноречивым. Препод в итоге не выдержал и сам спросил, не хочет ли тот поделиться мыслями. С напором, если не с наездом. Короче, я бы на месте Юске, наверное, струсила и промямлила бы что-нибудь общепринятое, очередную хвалебную оду гению. Но он пожал плечами и реально выдал все как на духу. Сказал, что, по его мнению, Маккуина не волновали ни проблемы женщин, ни проблемы Шотландии, единственное, до чего ему было дело — это внимание индустрии. И у Юске к его попыткам снискать популярность, вообще-то, ноль претензий, просто он не видит смысла лепить из Маккуина яростного феминиста или нового народного героя Высокогорья. Но если нам все же необходимо приложить этический вокабуляр к его творчеству, может, лучше обсудим, насколько это корректно — говорить о сексуальном насилии, используя откровенно сексуализированные образы? Вот только как бы тогда не прийти к выводу, что Маккуин изнасиловал изнасилованную Шотландию… О, я была в восторге, а наш препод — ну, не то чтобы очень. Хорошо, что ни на какие оценки он повлиять особо не мог, не то Юске пришлось бы туго. После семинара я подсела к нему в столовке. В ответ на мою благодарность он лишь фыркнул и закатил глаза. Так было положено начало прекрасной дружбе. Позднее до меня дошло, что Юске вообще с большим сомнением относился к политическим высказываниям на подиуме. К любым. Не в смысле, будто ему было плевать, что там в мире творится, нет. Просто одежда для него была сугубо эстетическим пространством. Я это отчетливо поняла на нашем «Белом показе». Сейчас его, кажется, переименовали во что-то более политкорректное, но тогда он назывался так — «Белым показом». Юске тебе о нем рассказывал? Нет? Блин, о чем вы тогда с ним вообще разговариваете?.. Ну, если вкратце: тебе дается тема, одна для всех, общая, но ты свободен в интерпретациях, белая ткань — только ситец и войлок — и три недели времени, чтобы создать с нуля один наряд, продемонстрировав себя как модельера во всей красе. Через этот показ проходили все студенты-модники. Это типа был наш обряд посвящения. Звучит прикольно, ага. Но на собственной шкуре ощущается так себе. Потому что от этого веселенького карнавала, можно сказать, зависит твоя жизнь. Бывало, людям с маху, прямо на показе, предлагали работу в модных гигантах. Там договаривались о стажировках без каких-либо конкурсов. Или, например, о тебе, о желторотом первокурснике, брали да писали в «Воге». Короче, ставки были высоки. Исабель Суарес 31 год, Кордова, совладелица «Corazón» Впервые мы пересеклись с Юске где-то в начале ноября. Пересеклись, но не познакомились. Я тогда училась на третьем курсе. Мы оба получали степень в области моды, но твой hermano fabuloso специализировался на женской одежде, а я — на покраске тканей. Он подошел ко мне вечером в общей студии и очень неуверенно спросил, можно ли занять свободную часть стола. Я озадаченно на него взглянула — обычно о таком не спрашивали, студия же была общая, — но в итоге кивнула и ушла с головой обратно в работу. Я тогда зашивалась с очередным проектом, как и все мои одногруппники, оккупировавшие студию. Чего, собственно, Юске вообще ко мне подошел — к сожалению, отнюдь не потому, что я такая неописуемая красотка и он не мог не попытать счастья. Просто все остальные столы были забиты под завязку. О своем новоиспеченном соседе я вспомнила только часа через два, когда сделала перерыв на кофе. Он смазывал ткань какой-то странной клейкой пастой через бумажные трафареты с мелкими-мелкими прорезями. Я не узнала технику — это было что-то ваше, японское, — но видела, что работа сложная и тонкая. Удивительно тонкая для первокурсника. Всех покрасчиков со второго и четвертого курсов я знала в лицо, но с самыми младшими к тому моменту толком не успела познакомиться, вот и решила, будто он один из них. В тот день на болтовню у меня времени не было, я молча понаблюдала за Юске еще немного, допила кофе и вернулась к работе. Ближе к десяти он остановился. Осторожно снял с ткани трафареты, потом ушел отмывать свои кисти и скребки, затем вернулся с техническим феном и какое-то время шумел им у меня под ухом, пока его ткань наконец не высохла. На белой материи с трудом, но угадывался белый же геометрический рисунок — множество овалов с прерывистыми и сплошными линями, напоминавшие то ли круги, расходящиеся по воде, то ли снежные вихри. Ткань он оставил висеть на рейлах, очевидно, собираясь рано или поздно вернуться и продолжить работу. Уходя, Юске мне коротко кивнул. До конца декабря мы с ним больше не виделись. Он определенно приходил в студию, но, видимо, по другим дням или с утра, пока меня там не было. Тем не менее пару недель я с интересом наблюдала, как потихоньку меняется его ткань. Сначала на ней в дополнение к овалам появились белые ласточки. Потом она частями приобрела голубоватый оттенок, хотя узоры в основном остались белыми. И в конце концов стала синей. Думаю, это был почти финальный ее вид: кобальтовое полотно с кружащими в вихре белоснежными и сизыми птицами. Затем ткань исчезла с рейлов, и на этом мой сериал закончился. Я не понимала, как ему удалось одних птиц покрасить, а других оставить нетронутыми. Он явно не занимался каждой по отдельности: это не напоминало работу тонкой кистью — а то был единственный способ, который приходил мне на ум. В итоге после нескольких дней спорадических размышлений мне стало настолько любопытно, что я выкроила время и пошла искать наших первокурсников. Ребята были замечательные. В их глазах еще пока горел огонь!.. Ладно, ладно, это я так, забавляюсь. В общем, наши малыши мне понравились, но Юске среди них не наблюдалось. Тогда я, правда, понятия не имела, как его зовут, поэтому спросила, где пропадает главный поклонник Яна Фабра. На меня покосились с недоумением. Я уточнила: «Ну, парень с такими длиннющими зелеными волосами, под жука-златку». Ребята переглянулись и ответили, что у них в группе с зелеными волосами только Сирша. Крошечная пухленькая Сирша с коротким салатовым маллетом помахала мне рукой от автомата с кофе. Она была явно не тем, кого я искала. Тогда-то до меня и дошло, что Юске в нашей студии был залетной пташкой. На словах любой студент колледжа мог посещать любые мастерские и пользоваться каким угодно оборудованием, но фактически сливкам общества с программ женской и мужской одежды в студии покраски и печати обычно хода не было, потому что они не умели нормально обращаться с красками и химикатами и редко выходили победителями из схватки с текстильными принтерами. Расширять область поисков, пусть и ради успокоения своей раззадоренной души, я не намеревалась. Решила: не судьба, так не судьба. Но вселенная не согласилась и столкнула нас снова — на «Белом показе». Темой того года было «возрождение». Толковали ее как обычно: кто во что горазд. И эпоха тебе, и мифологические образы, и религиозные фигуры — куда уж тут без Христа, — и политические лозунги, и биологические процессы трансформации… Прошлый показ не произвел на меня особого впечатления. Однако в этот раз несколько нарядов приглянулись: облегающий комбинезон со сложной объемной ассиметричной накидкой под змеиную кожу, мужская рубашка с умопомрачительными гигантскими рукавами-буфами — снизу, правда, были ничем не примечательные шорты, которые все портили, — юбочный костюм с уместными христианскими аллюзиями. И, конечно, конечно же, я влюбилась в платье Юске. Ты его точно видела. Мы его потом отшили в цвете из нормальных тканей. Это было платье-футляр ниже колена, с открытыми плечами, сидевшее точно по фигуре — как перчатка. Очень строгое по форме, практически классическое. Но из-под жесткого лифа от глубокого выреза на груди вверх к ключицам, а кое-где выше, к плечам, вырывались цветы — буквально цветы: нежные войлочные гвоздики, камелии, ирисы, маки, клематисы. Казалось, они вырастают прямо из разверстой грудной клетки. То есть на первый взгляд это была история о зарождении и торжестве жизни. Но переплетающиеся жесткие стебли и листья этих цветов чем-то отдаленно напоминали мне кости. Я хмыкнула, подумав, какое упущение, что автор не додумался добавить череп как финальный штрих — тогда это был бы чистой воды ванитас: все мы из земли вышли и в нее же возвратимся. Но на этот промах можно было закрыть глаза, потому что платье выглядело волшебно: ни залома у шва, ни кривой строчки. Ситец явно хорошо подготовили к раскрою, а потом по всем правилам накрахмалили — издали он даже походил на что-то шелковое, на атлас или сатин. В общем, за платьем чувствовалась рука умелой швеи. Отчего-то я решила, что это женщина. Наверное, потому что модель шла в удобных на вид туфлях, а не на адской высоты шпильках. Она прошагала мимо меня, я обернулась ей вслед — и не смогла сдержать улыбки: по спинке платья тянулась длинная застежка на руликовых петлях, с крошечными пуговками в виде черепов. Это было тонко, иронично и умно. В платье было все, чего мне так не хватало в работах подавляющего большинства товарищей по цеху, — идея и даже будто бы вызов. Еще немного покопавшись в своих мыслях, я вернулась к показу. Мимо прошли несколько моделей, все как на подбор в гротескных геометрических конструкциях. Не пойми меня неправильно, gatita, я ничего не имею против экспериментов. Мода и искусство мигом зачахнут, если перестанут выходить за рамки и искать новые формы. Просто свои эксперименты желательно наполнять смыслами. Если твоя единственная цель — ошеломить смотрящего, это не от-кутюр, а какой-то балаган. Иногда к тому же стоит поглядывать на мир чисто прагматически. Знаю, это чертовски скучно, но что поделать?.. Вот представь, перед тобой примерно сто сорок нарядов, сто десять из них напоминают космические галоши или обтянутые паутиной ветки, в общем, они откровенно бутафорские, и только тридцать — более-менее носимые. Какие из них в итоге привлекут к себе больше внимания? Можешь всерьез не раздумывать, ответ у нас имеется: о платье Юске написали почти все присутствовавшие журналисты, и в основном — более чем комплиментарно. После показа я не смогла найти его сразу. По пути меня перехватывали то одни, то другие знакомые, чтобы поделиться мыслями по поводу увиденного. Впрочем, мой приятель, редактор из «Татлера», выдал мне крупицы полезной информации. Сказал: «Знаю, что тебе понравилось: платье того японца, с цветами, — он улыбнулся и смешно растопырил пальцы у лацканов своего пиджака. — Угадал? Как думаешь, это случайная удача?» Я пожала плечами, ухмыльнулась и ответила, мол, хотелось бы верить, что нет, а про себя удивилась: ого, значит, все-таки парень, не женщина. И японец?.. Понятное дело, во мне шевельнулись подозрения. Когда я все-таки до него добралась, он протягивал своей модели бутылку воды с трубочкой и предлагал ей переодеться, потому что той наверняка жарко. Но она мило улыбалась в ответ, гладила его по плечам, кажется, осторожно пытаясь заигрывать, и говорила, что ее еще не все перефоткали. Подойдя к ним вплотную, я совершенно беспардонно воскликнула: «Это ты! Парень с птицами!» Юске обернулся ко мне, и в его глазах блеснуло узнавание. Я взглянула на платье вблизи и многомудро изрекла: «Оно должно быть черным». «Вот и я так говорю, — подхватила модель. — Потому что это будет здорово оттенять лицо». Я покачала головой: «Нет, нет, потому что эти цветы растут на могиле». Девушка почти оскорбилась. Но Юске удивленно приподнял брови, ухмыльнулся углом рта, убрал выбившуюся из хвоста прядь волос за ухо, протянул мне руку и представился. Я цепко сжала его ладонь и заявила, что не отпущу, пока он мне не расскажет, как покрасил тех птиц на ткани. Собственно, с тех пор мы почти не расставались. Матей Крушич 29 лет, Руан, журналист «Purple» и «Vogue Paris» С отношениями на расстоянии какая главная беда? Все почему-то в первую очередь думают о сексе: мол, как это так — столько не предаваться плотским утехам? Ну, не знаю даже, мы вроде как большие мальчики и девочки, руки у нас имеются, и мы наверняка умеем ими пользоваться. Игрушки, в конце концов, никто не отменял. То есть, конечно, это все не твой партнер, спору нет, но за временной недоступностью оного — вполне себе адекватный суррогат. Короче, отсутствие физической близости, оно… ну, переживаемо. Куда страшнее другое. Как бы часто вы друг с другом ни созванивались, сколькими бы мелочами о своей жизни ни обменивались, вы оба незаметно друг для друга меняетесь. И иногда этих крошечных, неуловимых перемен становится так много, что при встрече вы друг друга не узнаёте. Со своей женой я начал встречаться еще в школе. Мы оба поступали в лондонские университеты, планировали уехать вместе. Я прошел, но Урше не хватило баллов, и она осталась учиться в Любляне. Каждый раз, когда я говорил кому-то из одногруппников или знакомых в велоклубе, что у меня есть девушка, но она живет в другой стране, все такое странное лицо делали: типа ага, ясно-ясно, по-любому скоро расстанетесь. Поэтому я прямо обомлел, когда Юске мне в ответ просто кивнул. Не знаю, как объяснить… Люди вокруг обычно смотрели на мою ситуацию, как на что-то из ряда вон выходящее. И в какой-то момент, знаешь, я и сам поддался этой мысли. Начал сомневаться, что справлюсь. А потом Юске просто кивнул. Я был ему благодарен. Поэтому, наверное, так быстро к нему и прикипел. Глупо, конечно, но я не стал задаваться вопросом, а почему, собственно, он так отреагировал. Подумал: просто человек хороший, вот и решил меня поддержать. А зимой на каникулах ко мне нагрянула Урша, и она мигом выведала у Юске, что тот переживал то же самое — встречался с человеком, жившим за тридевять земель. Правда, его положение было, пожалуй, посложнее. Во-первых, расстояние в разы больше, даже если денег куры не клюют, на выходные просто так не прилетишь. Во-вторых, ну, они были парнями. В нашей альма-матер таким трудно было кого-то удивить, но мир за ее стенами бывал весьма суров. В-третьих — или, точнее, во-вторых-с-половиной, — Тодо прокладывал себе дорогу в профессиональном велоспорте. Я сначала подумал, Юске преувеличивает, когда на вопрос Урши он ответил, что его парень — спортсмен, велогонщик. Чтобы… э-э… покрасоваться?.. Знаешь, как родители всем вокруг начинают затирать, будто их дитятко — офигеть какой продвинутый хакер, стоит тому помочь установить им на комп простенькую программку. Я переспросил у Юске: типа как мы спортсмен, катает с универской командой по любительским соревнованиям? Он хмыкнул, покачал головой и сказал, что нет, настоящий спортсмен, ездит за японскую юниорскую сборную, недавно подписал контракт с континентальной командой. Честно говоря, тут уже мне захотелось сделать странное лицо: мол, алло, вы на что надеетесь, это же дохлый номер!.. Почему? Да потому что сложно отыскать более традиционный и гомофобный вид спорта, чем велогонки. Понятия не имею, из-за чего так. Может, своим напускным мачизмом гонщики пытаются как-то сгладить факт, что они полжизни проводят в форме в облипку и с бритыми ногами? В любом случае с тех пор я стал смотреть на Юске иначе — как на собрата по несчастью. Тем более, ближе к весне он столкнулся с той самой проблемой, с которой я начал разговор: он вдруг отчетливо понял, что его парень меняется. Мы в тот вечер сидели в общежитии, вместе с Кэс, в ее комнате. Я устроился у стены на полу и лениво листал учебник. Кэс, развалившись на кровати, обрабатывала фотки. Юске за столом медитировал над своими эскизами, но время от времени выныривал в реальность, когда на телефон приходили оповещения. После очередного сообщения он издал какой-то неясный звук вроде сдавленного вздоха. Я поднял на него взгляд, увидел смесь изумления, ужаса и восторга на лице и спросил, что случилось. Он сказал, ничего особенного, просто Тодо проколол уши. Кэс посмотрела на него поверх экрана ноутбука и уточнила, что в этом такого удивительного, Юске же сам зимой отправил ему сережки. Тот повертел карандаш в пальцах и объяснил, что сомневался, будто Тодо и правда это сделает: он очень трепетно относился к своему телу, как к святыне, в общем, это было на него непохоже. Когда Юске обронил это «непохоже», он нахмурился и взглянул на меня. Я вздохнул и пожал плечами. Понимаешь? Дело ведь было вовсе не в самих проколотых ушах — пирсинг Юске тогда, кажется, очаровал, — а вот в этом внутреннем сдвиге: тот Тодо, от которого он уехал, на подобное бы не решился. Такое повторялось не раз и не два. Да, это всё были мелочи, но эти мелочи потихоньку копились. Короче, когда в конце июля Юске улетал в Японию, я был на девяносто процентов уверен, что осенью тот вернется в Лондон человеком, свободным от любых обязательств. Вот таким стремным неверием я отплатил ему за поддержку. Исабель Суарес на самом деле Исабель Мария де ла Соледад Суарес Арройо Ты меня знаешь: я люблю чуть-чуть преувеличивать, но я ни капельки не шутила, сказав, что мы с Юске почти не разлучались. Вместо того, чтобы отжигать на танцполе на афтепати сразу после показа, мы устроились за барной стойкой и полночи обсуждали прощальные коллекции Мартена Маржела и Анн Демельмейстер, поспорили по поводу американской проймы на платьях и топах и даже успели что-то набросать в две руки сначала на салфетках, затем в моем блокноте. Потом мы разъехались по домам, обменявшись какими возможно контактами: телефонами, почтами, соцсетями. Но в итоге они нам не понадобились: на следующий же день мы случайно столкнулись в кампусе у Кингс-Кросс — и все повторилось: разговоры, споры, наброски. А потом еще раз и еще. В общем, Юске в моей жизни внезапно стало очень много. И я ни на мгновение не сомневалась, что это надолго. Поэтому почти сразу затащила его к себе домой, чтобы познакомить со своим мужем, тогда еще женихом, с Эстебаном. А потом твой брат еще и заочно встретился с половиной моей семьи, когда я позвонила ему в сочельник по «Скайпу» из Кордовы — поздравить с Рождеством, хоть тот его и не отмечал. Кузины и тетушки на заднем фоне, знавшие, дай бог, пару десятков слов на английском, тут же начали шутливо сватать ему своих дочерей и зазывать в гости — видимо, проникшись восторгами, с которыми я о нем отзывалась. Юске смущенно рассмеялся и сказал, что, к сожалению, ничего не выйдет. После чего ко мне на диван подсела мамуля, подмигнула в камеру и заговорщицки сообщила, что семья у нас большая, и неокольцованных мальчиков тоже пруд пруди. Юске совсем зарделся, но объяснил, что дело не в этом, просто у него уже кое-кто есть. Все мое дражайшее семейство разочарованно ахнуло. Когда мы пересеклись в колледже после моего возвращения, я утащила его в столовую и спросила: ты так сказал, чтобы мои родичи от тебя отстали, или и правда с кем-то встречаешься. Юске ухмыльнулся и уточнил: неужели в это действительно так сложно поверить? Я призадумалась. Даже за то недолгое время, что мы знали друг друга, я частенько замечала заинтересованные взгляды, которые на него бросали. И было понятно почему: талантливый, яркий, недурен собой, определенно состоятельный. Однако при этом он оставлял впечатление человека, который никого к себе близко не подпускает. В итоге я сдалась, улыбнулась и просто пожала плечами. Юске усмехнулся в ответ и рассказал мне о Тодо. То есть как рассказал: выложил кучу сухих, скучных фактов. Еще бы всеми его мерками и обхватами со мной поделился! Впрочем, я бы, наверное, и не удивилась… В общем, я потянулась к нему через стол, взяла за предплечья, легонько потрясла и спросила прямо: «Это все здорово, но почему ты вручил ему свое сердце, cariño?» Юске вздрогнул и отвел глаза, его скулы тут же порозовели. Я не имела в виду ничего серьезного, я тогда даже не знала, они прямо пара или так, балуются на досуге, и рассчитывала услышать что-то банальное и слащавое, про самые красивые на свете глаза или потрясающий звучный голос. Однако твой брат подошел к вопросу крайне обстоятельно и погрузился в рефлексию. Честно сказать, я даже засомневалась, что он вообще ответит. Но, немного помолчав, Юске снова посмотрел на меня и выдал: «Он — это он. Понимаешь?» Толковать это можно было как угодно, но я словно и правда его поняла. Или, по крайней мере, подумала, будто поняла. Потому что его глаза сказали мне намного больше, чем губы. То, что я в итоге довольно скоро познакомилась с Тодо, было чистой случайностью. Мне, конечно, очень хотелось на него поглядеть, с тех самых пор, как я вообще узнала о его существовании — а тебе на моем месте не было бы любопытно? — но он жил на другом конце света, и Юске к тому же не имел ни малейшего желания нас друг другу как-то представлять. Можно сказать, я и Тодо провернули это против воли твоего брата. Мы с ним тогда уже в который раз допоздна засиделись в общей студии. Впрочем, в тот вечер у нас хотя бы имелась на то веская причина: мы впервые что-то шили вместе — прямо шили, а не просто обсуждали, — шикарный брючный костюм. Заканчивали с выкройками. Около десяти Юске взглянул на время на телефоне, потянулся, разминая руки и шею, встал, стащил с волос резинку, потом сказал, что минут через пятнадцать вернется, и пошел к выходу. Я подумала, он отправился прогуляться, или в уборную, или к вендинговому автомату за каким-нибудь чаем. Через несколько минут, столкнувшись с проблемой из-за припусков на швы, я оторвала взгляд от бумаги и увидела через окно студии, что Юске просто стоит в коридоре у бетонной колонны, буквально в пяти метрах от меня, и зависает в телефоне. Ждать его еще десять с лишним минут смысла не было, я решила сразу пойти и спросить, как поступим. Выйдя за порог, я тут же его окликнула и, пока шагала к нему, обрисовала ситуацию: мол, ты написал, что мы закладываем на припуски стандартно, по сантиметру, но ткань-то я в итоге поменяла на жаккард, вдруг пойдет раздвижка в швах, надо бы, наверное, увеличить хотя бы до полутора. Юске оторвался от телефона, прикусил губу, раздумывая над моими словами, и в итоге сказал: «М-м, точно… Давай сразу до двух. Везде, кроме откоска и подзора, там оставим по сантиметру». Насчет последнего я собиралась поспорить, но вдруг заметила, что на телефоне у него был открыт «Фэйстайм», и он, вообще-то, с кем-то болтал, пока я его не отвлекла. Прижав ладони к груди, я отшатнулась и попросила прощения, объяснила, что думала, будто он просто залип в соцсетях. Я позволила себе бросить один-единственный бесстыдный взгляд на экран, и Тодо мгновенно среагировал, радостно поздоровавшись со мной: «Эй, привет! Ты, должно быть, Исабель? Юске много о тебе рассказывал». Боже, каким же он был миленьким!.. Но с ходу бросаться на него с комплиментами было как-то чересчур, так что я просто пошутила: «Серьезно? А много — это сколько? Двадцать пять слов вместо десяти?» Он звонко рассмеялся, и от уголков его глаз тонкими лучиками разбежались морщинки. Я добавила: «А ты, видимо, Тодо. Мне бы тоже очень хотелось о тебе послушать, но Юске, кажется, рассказывает о своих близких только под пытками». Юске тяжело вздохнул и обреченно покачал головой, словно все это доставляло ему ужасные, невероятные мучения. «Возможно, и пытки бы не сработали», — Тодо на мгновение изобразил на лице глубокую задумчивость, а потом озорно ухмыльнулся уголком рта. Юске фыркнул и сказал, что тот удивительно хорошо говорит по-английски, когда ему это и правда надо. По-моему, звучало чуточку грубовато, но Тодо в ответ только улыбнулся и показал ему сердечко, сложив крест-накрест большой и указательный пальцы. Я решила, что не буду и дальше им мешать, поскорее откланялась и ушла обратно в студию. И, естественно, тут же подписалась на Тодо в «Инстаграме». Когда твой брат несколько минут спустя вернулся ко мне за стол, недовольно поджимая губы, мой телефон пискнул — пришло оповещение, что Тодо подписался на меня в ответ. Вообще говоря, я думала, Юске будет злиться. Но все сложилось ровно наоборот. Кажется, таки уловив в моих жалобных словах обиду, он решился подпустить меня поближе. И в итоге где-то через месяц показал меня вашей маме, по «Скайпу» — буквально «показал», почти как предмет интерьера или выставочную кошечку, но я все равно оценила усилия. А летом я познакомилась со вторым твоим братом, во плоти. Юске согласился отшить для него довольно сложное многослойное платье со спущенными плечами, которое в свое время набросал для портфолио, и позвал меня поработать вместе. Когда мы впервые пришли в студию Рена в Фулэме, Юске сразу сказал, чтобы я остерегалась его брата, потому что тот совсем не ценит женщин. Рен тогда буквально потерял дар речи: пару раз молча приоткрывал рот, закрывал, качал головой, пытался снова, погрозил Юске указательным пальцем, но так и не подобрал слов. Я расхохоталась вместе со всеми его ассистентами. В итоге он сердито буркнул, что это все наглая ложь, он ценит женщин — и уж точно побольше некоторых дуралеев. Сомневаюсь, что Рен всерьез мною в этом плане интересовался… Ну, у него в любом случае не было бы шансов. В своей жизни я по-настоящему любила только троих мужчин. Эстебана, por supuesto. Моего бесподобного papá, который научил меня видеть красоту в каждой былинке. Ну, и Юске, само собой, — никто, кроме него, не умеет говорить со мной без слов. Тодо Хацуко на пару с мужем осваивает искусство икебаны Когда я везла Дзинпачи и Ару-тяна со всем их скарбом в Уцуномию на папиной старенькой «хонде», мне то и дело хотелось себя ущипнуть: уж больно сложно было поверить, что все это действительно происходило. Мой брат покидал семейное гнездо, и на этот раз не просто съезжал в школьное общежитие, от которого до дома было рукой подать, а всерьез. Другая префектура, своя квартира, всамделишная работа. Сейчас, конечно, когда он живет на другом краю материка, это кажется мелочью, но тогда виделось важной вехой. Родители всё восприняли на удивление спокойно: и контракт с командой, и поступление в весьма посредственный университет, и переезд. Не знаю, может, как только Дзинпачи вцепился в Макишиму мертвой хваткой, на него просто махнули рукой?.. Мама изумилась лишь тому, что он решил снимать квартиру вместе с Арой-тяном, спросила: «Чего это вдруг? Вы же с ним как кошка с собакой». Мне они, впрочем, больше напоминали нежно привязанных друг к другу престарелых склочных супругов. Пока мы по дороге в Тотиги перекладывались из одной пробки в другую, они успели поругаться и помириться. Дважды. Квартира у них была уютная, занимала второй этаж небольшого трехэтажного дома. Она располагалась буквально в нескольких шагах от университета Ары-тяна, чему тот никак не мог нарадоваться. Дзинпачи же до своего приходилось ездить, но совсем чуть-чуть, километра четыре, не больше, и примерно столько же — до тренировочной базы команды, правда, в другую сторону. Места только у них было маловато: из-за великов в количестве трех штук и кучи сопроводительного спортивного барахла. На первых порах все было идеально, прямо сказочно. А потом в команде, за которую ездил брат, сменился капитан, и начались проблемы. Нового бесило в Дзинпачи буквально всё: как он выглядит, как себя ведет, на какие гонки ездит. Поначалу брат над этим лишь тихонько посмеивался. Ну, не нравится капитану, что у него волосы такие длинные, не беда, подрежет — на пару сантиметров. Ну, не в восторге он, что Дзинпачи так легко и беззаботно общается с фанатами, ладно, он попридержит коней — будет подмигивать дамочкам не двадцать раз за гонку, а девятнадцать. В общем, ему каким-то чудом удавалось сглаживать углы. Пока у него не потребовали снять сережки. Наверное, он бы и в этом вопросе сумел как-то извернуться, но не стал, просто сразу прямо заявил, что не будет этого делать. Он был на седьмом небе от счастья, когда в самом начале января получил эти пусеты: аккуратные кругляшки полупрозрачного голубого халцедона в серебристой оправе и чуть более авангардные золотые прямоугольники с черным ониксом. Поделился со мной, мол, когда-то, еще сто лет назад, обронил при Макишиме, что хотел бы проколоть уши, но не думал, будто тот запомнил. Дзинпачи носил сережки, почти не снимая, то одни, то другие — если только не летел на гонку в мусульманские страны. Видимо, потому что это давало ему буквальное, физическое ощущение связи с твоим братом. Естественно, сережками дело не закончилось. Но, наверное, именно этот отказ стал той первой упавшей костяшкой домино, которая в итоге обвалила все остальные. Тадокоро Джин самый счастливый на свете папаша Блин, да я в шоке был, когда снова увидел Юске! Всего-то год прошел, даже чуть-чуть поменьше, а он так переменился. Я аж дважды обошел его кругом, пытаясь понять, в чем было дело. Вытянулся он, что ли? Вроде нет. А если и вытянулся, то на какой-нибудь несчастный сантиметр. В плечах, может, стал поширше?.. Я потыкал его пальцами в бицепс и в грудь — Юске тут же возмущенно шлепнул меня по руке. Волосы у него явно еще длиннее отросли, это да, почти до задницы. Но все было не то. До меня дошло только после нашей с ним прогулки по шумным улицам Синдзюку. Раньше он всеми силами старался игнорировать чужие осуждающие взгляды, очень старался, но это у него отнюдь не всегда получалось. Так вот, больше он не старался — ему реально было плевать на шепотки, вздернутые брови и усмешки. Он стал увереннее в себе. Теперь в нем очень ясно чувствовался этот внутренний стержень. Мы с ним тогда шли принимать ключи от квартиры, которую он себе снял на время учебы в университете Бунка. Пока мы ждали лифт, я шутливо спросил, неужто он прозрел там, за морями-океанами, и наконец признал, что в Японии образование тоже вполне себе? Твой брат фыркнул, ухмыльнулся и напомнил, что это всего на две недели, и подписался он на это только потому, что семинары вел Иссэй Миякэ. Имя во мне никак не отзывалось, поэтому я уточнил у Юске, кто это такой, но тот лишь вздохнул, махнул рукой и сказал, чтоб я не забивал себе голову бесполезной информацией. Наверное, стоило обидеться, однако по большому счету мне и правда было плевать, что это был за перец, — и я просто усмехнулся себе под нос. На пороге нас встретила приятная женщина, не знаю, хозяйка или риелторша. Оглядев Юске с ног до головы, она сначала растерялась, но быстро вернула на лицо вежливую улыбку. Я не понимал, что ее так удивило. Твой брат в тот день выглядел вполне прилично и ясно: простая серая футболка без рукавов и самые обыкновенные шорты цвета хаки. Короче, глаз цеплялся только за довольно уродливые белые кроксы с дурацкими цветочками. И за поясную сумку, которую Юске таскал через плечо, в дикую тигровую черно-розовую полоску. И, пожалуй, за странную цепочку вместо ремня. И за солнечные очки на макушке, почему-то с бордовыми стеклами. И, само собой, за длиннющие зеленые волосы, собранные в хвост. Эх, ладно, чего я заливаю, понимал я ее, конечно, эту несчастную риелторшу, или кем она там была. Юске быстро оглядел квартиру, согласно покачал головой в нужных местах, когда ему рассказывали о соседях и ближайших магазинах, и взял ключи. Женщина собралась уходить, но вдруг, будто о чем-то вспомнив, спросила, планирует ли Юске жить один. Он кивнул и сказал: «В основном. Может, пару раз заглянут приятели или мой партнер». Мы с женщиной оба, как в замедленной съемке, обернулись к нему, и она переспросила: «Партнер?» Юске лениво пошкрябал пальцами по шее и совершенно спокойно ответил: «Да. Мой парень, — и, немного послушав ответную звенящую тишину, все-таки уточнил: — Это проблема?» Женщина встрепенулась, нервно завертела головой, мол, нет, нет, конечно, нет, никаких проблем, и с подозрением глянула на меня. Так что мне пришлось приподнять руки, показав открытые ладони, будто я сдавался ей с потрохами, и доверительно сообщить: «Если что, это не я. Я просто школьный друг». Юске закатил глаза, а женщина с сомнением кивнула. Ну, зато она в два раза быстрее засобиралась на выход, и я порадовался, что мы так скоро со всем управились и теперь могли спокойно пойти навернуть рамэна. Онода Сакамичи 26 лет, Токио, младший редактор «Weekly Shonen Jump» Макишима-сэмпай и правда был рад всех нас видеть. Прямо он, конечно, об этом не сказал, но и так было ясно. Он расспрашивал нас обо всем подряд: Киндзё-сана и Тадокоро-сана — о первом университетском триместре, Тешиму-куна и Аояги-куна — о планах на поступление, нас с Имаидзуми и Наруко — о школьных буднях. И, конечно, мы подробнейшим образом обсудили нашу недавнюю победу на Межшкольных. Сам он тоже почти охотно отвечал на вопросы, а не отмалчивался, стараясь слиться с интерьером ресторанчика, как это бывало раньше. Прежде чем мы заказали кучу съестного, Киндзё-сан осторожно спросил у Макишимы-сэмпая, где Тодо-сан, потому что все предполагали, что он тоже тут будет. Макишима-сэмпай взглянул на часы на телефоне и сказал, что тот, вероятно, прямо сейчас ставит новый рекорд на подъеме к Минегаяме, но позже, наверное, к нам присоединится. Мы покивали и снова стали расспрашивать Макишиму-сэмпая о прошедшем годе. Понятно, что нам было интересно буквально все. Мы с Наруко и Аояги-куном тогда еще даже ни разу не выбирались за границу, а Макишима-сэмпай там жил! И, оказывается, не только в Англии: он рассказал, что в июне уезжал стажироваться в «Мью-Мью» — когда все за столом принялись вопросительно переглядываться, он хмыкнул, сказал, чтобы мы не заморачивалась, и коротко объяснил, что это в Милане, в Италии. Представляешь? В Италии… Мне казалось, будто он живет в какой-то альтернативной реальности, вроде как герой манги или аниме. Ха, глупая история, кстати, тогда вышла… Наруко и Тадокоро-сан терроризировали Макишиму-сэмпая вопросами о его… хм… весьма экстравагантных фотографиях в «Инстаграме». А я по глупости своей решил встать на его защиту и сказал, как здорово, что в Лондоне Макишима-сэмпай может самовыражаться на полную, спокойно себе ходить на высоченных шпильках и носить ципао. Тот в ответ ухмыльнулся и уточнил: «Онода, так, на всякий случай спрашиваю, ты ведь в курсе, что на самом деле я не ношу ни платья, ни каблуки?» Оказалось, те туфли он надел один-единственный раз, когда модели объясняли их дизайнерской братии, как тяжело им приходится на показах. А ципао на него натянула ради снимков подруга-фотограф, наплевав на то, что он японец, а вовсе не изящная китаянка. Когда мы все отсмеялись, к нам наконец присоединился Тодо-сан. Немного уставший, но вполне довольный. В бордовой толстовке с крошечным горным козлом справа на груди, будто бы чуть-чуть ему великоватой, с коротким низким хвостиком и без привычного ободка — поэтому он весь вечер то и дело заправлял пряди челки себе за уши. Стоило ему подсесть к нам за стол, как Макишима-сэмпай изменился. Не знаю, замечала ты это или нет… Наверняка замечала: ты же все-таки его сестра. В общем, по-моему, есть как бы два разных человека: наш обычный Макишима-сэмпай и Макишима-сэмпай рядом с Тодо-саном. Он не смущается, не закрывается, нет, совсем наоборот: будто становится свободнее. М-м, да, пожалуй, именно так. В свое время он объяснил мне свою привязанность к велоспорту как раз через это слово: сказал, что на велосипеде он чувствует себя свободным. Это правда, в седле он менялся, но даже вполовину не так сильно, как рядом с Тодо-саном. Скрестив руки на груди и хитро ухмыльнувшись, Макишима-сэмпай тогда спросил, как там Минегаяма, сбросили его, наконец, с первой строчки? Тодо-сан легонько улыбнулся и ответил, что не включал «Страву». Макишима-сэмпай удивленно поднял брови, и Тодо-сан объяснил: «Это твой рекорд, и он останется твоим». Макишима-сэмпай фыркнул, и сказал, что тот просто побоялся ему продуть, но его щеки немного, совсем чуть-чуть порозовели. Ему было приятно. Вообще говоря, я планировал побить этот рекорд до конца школы. Предваряя твой вопрос: нет, у меня не получилось. И, к счастью, я с чистой душой могу винить в этом Тодо-сана: вроде как неловко было пытаться всерьез после таких красивых слов. С его приходом всем срочно потребовалось обсудить велосипедные дела. Тешима-кун спросил, как он пересел со своего «Ридли» на командную «Мериду», без проблем? Киндзё-сан уточнил, что там в «Уцуномии» с электронными трансмиссиями: сильно ли сказался отказ от механики на результатах? И все в таком роде. Тодо-сан доброжелательно отвечал, пока Имаидзуми не поинтересовался, что у них стряслось на Туре Хайнаня. Все за столом мигом притихли, потому что ответ был интересен каждому. На этой многодневке «Уцуномия» показала себя из рук вон плохо, и всем казалось, что виной тому были крайне странные решения тренерского состава команды. Завеса тайны, к сожалению, нам тогда так и не приоткрылась: Тодо-сан лишь тихо фыркнул, несколько раз нервно провел пальцами по краю челюсти и покачал головой — говорить об этом он явно не желал. Поэтому спросил Имаидзуми в ответ, есть ли у того подвижки с контррулением. В итоге все похвастались своими велосипедными успехами и посетовали на неудачи, кроме, разве что, Макишимы-сэмпая. Видимо, как раз поэтому Киндзё-сан обратился к нему персонально: улыбнувшись уголком рта, спросил, продолжает ли тот ездить или совсем уже забросил велоспорт? Макишима-сэмпай ухмыльнулся и сказал, что он катает с университетским клубом, даже в соревнованиях участвует — тут он сделал небольшую паузу, изобразив в воздухе какие-то неопределенные каракули пальцами, и только потом добавил: периодически. Наруко всплеснул руками и воскликнул, что, судя по «Страве», Макишима-сэмпай чаще пропадает в тренажерке, чем на шоссе. Аояги-кун, Имаидзуми и Киндзё-сан как самые активные пользователи «Стравы» многозначительно кивнули, подтвердив его слова. Тадокоро-сан изумился: «Ты чё, реально в качалку теперь ходишь?» Макишима-сэмпай усмехнулся в кулак и сказал, что нет, в качалку он не ходит, но его подруга — кажется, он назвал ее Кэс, — иногда таскает его с собой за компанию на групповые тренировки в зале, типа на кроссфит и йогу. Наруко с ужасом переспросил: «На йогу? Серьезно?..» А Тадокоро-сан почесал в затылке и, проигнорировав все объяснения Макишимы-сэмпая, изрек: «Блин, а я все думал, чё в тебе изменилось… Так и знал, что ты подкачался, — Тадокоро-сан довольно ухмыльнулся, и, кивнув на Тодо-сана, спросил: — Видать, готовишься носить чемпионов на руках?» Я думал, Макишима-сэмпай смутится, но он лишь хмыкнул и размеренно парировал: «Только после победы в гранд-туре». Мы все тихонько рассмеялись. Ну, почти все. Тодо-сан удивленно вскинул брови, внимательно посмотрел на Макишиму-сэмпая и с улыбкой уточнил: «В котором из них?» Макишима-сэмпай взглянул на него в ответ, склонил голову к плечу и, слегка прищурившись, ответил: «В любом». Мы, естественно, снова захихикали. И «Тур де Франс», и «Джиро», и «Вуэльта» казались нам настоящими Эверестами, недостижимыми вершинами, о которых даже мечтать было глупо. Но, откровенно говоря, стоило мне увидеть ту мягкую улыбку Тодо-сана и ответный прищур Макишимы-сэмпая, в глубине души я сразу понял, как все это кончится. Аракита Ясутомо главный решала на районе Знаешь, эти дурни ведь никогда особо не скрывались. Типа вся наша команда знала, вся команда Макишимы знала. На их общих гонках Тодо от него не отлипал, иногда прямо на шее вис, а твой брат на это только глаза закатывал, да и то не всегда. К тому же, когда Макишима прилетел тем летом, они с какого-то перепугу решили, что провести две недели в Уцуномии, у нас дома, под бочиной у команды — это зашибись какая идея, десять из десяти. Увидев, их фотки в «инсте», я сразу звякнул Тодо из Иокогамы и спросил, по слогам, как для самых маленьких: ка-ко-го хе-ра? Поверь, мне было насрать, что они трахаются на моем диване и в моем душе — я и сам это делал. Меня корежило из-за того, что эти гении мысли будто бы вообще не были знакомы с концептом причин и последствий и существованием каких-то связей между ними. Короче, это было только дело времени — когда кто-то прознает. Кто-то, для кого все это будет проблемой. Или удобным предлогом. Понятия не имею, что этого Масуду так выбесило в Тодо. В смысле, что именно. Выбор-то был обширный, я как специалист в этой области говорю. Думаю, в первую очередь — возраст. Ну, прикинь, тебе тридцатник с гаком, ты полжизни положил на то, чтобы просто пробиться в профи, и тут в твою команду с ноги залетает шкет, у которого еще молоко на губах не обсохло. Как я понимаю, у Тодо с ним были терки еще до того, как того назначили капитаном, но с тех пор конфликт перешел на качественно новый уровень. Кажется, все началось с придирки к прическе. Типа больно волосы длинные стали — на приличного человека перестал быть похож. Честно, я бы за такие слова вдарил этому мудиле с разворота прямо тогда. Но для Тодо это было важно — контракт и команда, — это было первой ступенькой в его долгосрочных планах, поэтому он прогнулся, ну, или сделал вид, что прогнулся. Потом Масуда докопался до того, как тот общался со зрителями на гонках — мол, слишком фривольно: мы тут, вообще-то, важным делом заняты, спортивные рекорды ставим, а не к цыпочкам подкатываем. Понятно, почему его это так волновало: с каждой новой фанатской фоткой Тодо привлекал к себе все больше внимания и, отъездив с командой без году неделю, потихоньку становился ее главной звездой, затмевая своим фейским сиянием остальных — серьезных мужиков, которым не хотелось тратить силы и время на бесполезное общение с бесполезными поклонниками. Затем возникли вопросы к его занятости в юниорской сборной. Вроде как многовато времени тот ей уделяет. Не знаю, может, этому чуваку было обидно, что сам он в свое время в сборную не попал?.. Пальму первенства я бы присудил наезду в сторону дурацкой цепочки. Наверное, из-за того, что с ним я был… ну, типа отчасти согласен. Вот скажи: на черта ставить себе новые карбоновые обода, на десять грамм легче старых, когда таскаешь на шее кусок металлолома весом с планету? Впервые Тодо послал своего капитана на хер, когда тот велел ему избавиться от сережек. Странно, что именно эта фигня переполнила его чашу терпения, по-моему, нападки из-за общения с поклонниками имели куда больший вес. Может, он в тот день просто встал не с той ноги? Или протеиновый коктейль не в то горло попал? Ну, как бы то ни было, Тодо не стал миндальничать и искать компромиссы, просто сказал, что будет и дальше носить то, что посчитает нужным. А Масуда в ответ закусил удила. И примерно с месяц все гонки в составе «Уцуномии» Тодо ездил исключительно в роли грегари. Знать не знаю, как капитан убедил тренеров, что это отличное решение. Наверное, наплел что-нибудь про поддержание дисциплины. Тогда-то, кстати, и случилось эпичнейшее фиаско с Туром Хайнаня. Понимаешь, довольно сложно скрывать, что грегари едет лучше капитана, такое очень заметно со стороны. А мы имели потрясающую возможность наслаждаться этим цирком пять дней кряду. У всех, ясное дело, тут же подгорело: и у менеджмента, и у фан-клуба «Уцуномии», и у рядовых поклонников велогонок. Короче, где-то в сентябре Тодо вернули на его обычные позиции, и к двум важнейшим стартам осени он готовился уже без каких-либо ограничений. Собственно, на первом из них — на Критериуме Сайтамы — и случилось то, что случилось. На победу в общем зачете он тогда не замахивался, потому что в заезде участвовала целая куча реальных мастодонтов из команд Мирового тура, однако за майку лучшего молодого гонщика собирался побороться. Ну, и успешно ее получил. И к тому же оказался буквально в шаге от того, чтобы заграбастать горную классификацию, но тут, увы, не сложилось. А потом, незадолго до награждения, на него открыто наехал капитан команды. Но это еще как бы не самый отстой, хуже всего было то, что эта стремная сцена попала на видео, прямо в трансляцию. Тодо тогда тусил у автобуса команды вместе с дочерью Масуды. Эта малявка в нем души не чаяла: постоянно сооружала ему модные прически, дарила какие-то камушки и рисунки, угощала конфетами. Не знаю, сколько ей было. Зубы у нее молочные начали выпадать. Это когда обычно происходит? Лет в пять? В шесть? Блин, ни черта не смыслю в детях… Короче, эта мелочь в очередной раз цепляла всякие заколочки Тодо на голову, пока тот сидел перед ней на корточках, улыбался и сюсюкался, как умалишенный, позволяя себя обнимать и гладить по плечам. Прямо эталонная сценка со слащавой открытки — в общем, понятно, почему это приглянулось оператору. И тут к ним подлетает капитан команды, хватает свою дочь за руку и с силой оттаскивает ее от Тодо. Девчонка, ясное дело, в слезы. Тодо встал, примирительно выставил перед собой руки, попытался улыбнуться и сказать мелкой какую-то ерунду, чтобы успокоить. А Масуда в ответ что-то ему прошипел и ткнул его пальцами в грудь. Тот в шоке отшатнулся. Хвала небесам, слов на видео было не разобрать. Вечером Тодо без особого желания мне рассказал, что капитан как-то узнал, что он встречается с парнем, и попросил больше не приближаться и не прикасаться к его дочери. Пф! Попросил! И реверанс потом, поди, еще сделал. Сомневаюсь, что Масуда использовал хоть какие-то цензурные выражения. Для команды это, конечно, была имиджевая катастрофа. Они выпустили открытое письмо с извинениями, где объяснили случившееся прискорбным недопониманием между спортсменами, но это мало помогло. Хорошо, хоть капитан смолчал, из-за чего действительно был весь сыр-бор. Естественно, это сильно ударило по Тодо. И я тут не о каких-то сантиментах говорю, а о важных вещах. Тот уже давно рассматривал предложения на следующий сезон, но после этой сцены почти все команды поставили переговорные процессы на паузу. Оно и понятно: каким бы восхитительным ни был гонщик, он становится ресурсом сомнительной ценности, если оказывается в эпицентре скандала. Но Тодо, стоит отдать идиоту должное, старался не унывать. Он продолжал ездить на тренировки «Уцуномии», гонял на сборы с юниорами, летал на соревнования. Даже учиться будто бы побольше начал: все уши мне прожужжал о том, что сдал несколько хвостов в своей шарашке. И как заведенный готовился к Кубку Тотиги. А за неделю до гонки его вдруг выкинули из состава стартовой тройки. Я, как и фанаты команды, вообще не вкурил, чем было продиктовано это решение. И по сей день не вкуриваю. Дурость ведь, с какой стороны ни подойди. Видимо, отстранив Тодо, «Уцуномия» пыталась сгладить казус имени Критериума Сайтамы. Типа с глаз долой — из сердца вон. Но зачем тогда тянули до последнего?.. К тому же это был реально сложный горный заезд, а Тодо был лучшим горняком из имевшихся. Короче, действие возымело обратный эффект: снова посыпались вопросы. Вот это да! Неожиданность! Команде опять пришлось оправдываться, но с нормальными объяснениями, видать, был голяк, поэтому они просто соврали: заявили, будто Тодо, к величайшему — величайшему! — сожалению, получил травму на тренировке и пока восстанавливается. Впрочем, если поразмыслить, это было не шибко далеко от правды. Новость о том, что его исключили из стартового состава, сильно его подкосила. Прям сильно. Я не преувеличиваю. Никогда прежде не видел его в таком состоянии. Даже, когда он завалил экзамен по математике в первом классе и чуть не вылетел из велоклуба. Даже когда Макишима сообщил ему, куда собирается поступать. И даже когда тот действительно свинтил в свою чертову Англию. Тогда все тоже было плохо, реально плохо, но не настолько плохо. Он типа почти не выходил из своей комнаты, без шуток. Я попытался его расшевелить, один раз, другой, но ничего не вышло. Тогда я прибег к крайним мерам — написал Хацу-тян. Она приехала на следующий день, часа четыре просидела со своим братом, потом вернулась ко мне на кухню и развела руками, дескать, без понятия, что делать. Покусала губы и в шутку предложила позвонить Макишиме. Ну, а я подумал, а чё такого-то, глянул на часы, взял да и позвонил. Кажется, я его разбудил, потому что обычно он меня не приветствовал сонным мычанием и словами «какого хрена тебе надо». Я в общих чертах обрисовал что да как. Он определенно понял тяжесть ситуации, поскольку больше не пытался меня обхаять, только время от времени хмыкал себе под нос. Потом я услышал на заднем фоне стук клавиатуры, Макишима снова хмыкнул, еще пощелкал клавишами, а затем сказал, что ему нужно несколько часов, чтобы разобраться с делами, но ночью — то есть по-нашему где-то после полудня — он прилетит. Честно говоря, я поверить не мог, аж за щеку себя ущипнул. Типа… что? Так просто? И угрожать не пришлось?.. Хацу-тян, глядя на меня, удивленно вскинула брови. Когда на следующий день я встретил его на пороге, он особо не расшаркивался, даже на приветствия времени не стал тратить, просто кивнул и ушел в комнату Тодо. Не знаю, что твой братец ему там наговорил — я услышал только удивленное: «Юске?.. Ты что тут делаешь?», — но час спустя Тодо выполз из своей Крепости Одиночества, направился в ванную и привел себя в божеский вид. А потом позвонил менеджеру из федерации, чтобы заявиться на Кубок Тотиги с командой своего университета. Тодо Дзинпачи подумывает завести кошку Что он мне наговорил?.. Да всякие глупости. Что я хоть сейчас могу просто уехать вместе с ним. Что он снимет нам квартиру. Что он согласится работать на Рена. Что он поможет мне с поступлением или с работой, если мне захочется куда-то поступать или где-то работать. Что он обо всем позаботится. Что он будет рядом. И что он… м-м… ну, и все в таком роде. Глупости, которые мне было необходимо услышать, чтобы рискнуть. Макишима Юске не уверен, что готов к кошке Господи, нашел, о чем умалчивать. Да я просто сказал, что люблю его, вот и всё. Дзинпачи считает, будто впервые. Но я что-то сомневаюсь. Быть не может, чтобы я не говорил этого прежде. Мы сколько тогда уже встречались?.. Больше двух лет. Говорю же, ошибается. Тодо Дзинпачи уже составил подборку кошачьих имен Это было впервые. То есть я и до этого знал, ясное дело. По крайней мере, подозревал. Был почти на сто процентов уверен. Но знать и услышать собственными ушами — две разные вещи. Тадокоро Джин проникается пилатесом Юске, конечно, и словом не обмолвился о том, что нагрянул в Японию. Поэтому я знатно прифигел, когда увидел его на заезде в Тотиги. То есть сначала я прифигел, когда увидел там сидящего на раме своего «Ридли» Тодо, который, по заявлению его команды, должен был восстанавливаться после травмы. А уж потом — когда увидел, как к нему подошел Юске, какой-то необычайно серьезный, будто палку проглотивший, с сумкой-мюзеттой через плечо. Пока я к ним протискивался, Юске собрал волосы в пучок резинкой, что-то сказал двум незнакомым велосипедистам рядом с Тодо, достал из своей сумки манометр и принялся мерить давление в покрышках их «Трека» и «Джи-ти». Когда я наконец подобрался ближе, Тодо меня заметил, улыбнулся и помахал рукой. Не очень-то он походил на травмированного человека. Юске встал, обернулся ко мне, отряхнул руки и вместо приветствия заявил, что не ожидал меня тут увидеть. Я аж крякнул. Согласись, странно услышать подобное от человека, который по идее прямо сейчас должен был мокнуть под лондонским дождем. Пока я раздумывал, как на это ответить, до меня дошло, что Тодо, как и та пара незнакомых велосипедистов, одет в сине-красную форму университета Сакусин. Его эмблема была и на мюзетте Юске. Но, только я собрался спросить, что всё это значит, организаторы объявили о пятиминутной готовности, и все вокруг зашевелились. Юске положил ладонь Тодо на плечо и, ни говоря ни слова, внимательно посмотрел ему в глаза. Тот чуть приподнял брови и кивнул. Не знаю, что это было. Сеанс телепатической связи в стиле Тешимы и Аояги, не иначе. В итоге Юске хмыкнул, отпрянул и уже вслух пожелал всем удачи. После чего эта тройка покатила к своим стартовым позициям. Твой брат смотрел им вслед, но явно не собирался идти за ними, чтобы поглазеть на начало гонки, так что я встал рядом и, наконец, спросил, что, блин, такое происходит. Юске перевел взгляд на меня, потом себе под ноги, вздохнул, почесал подбородок, покачал головой — и только тогда предложил поговорить об этом как-нибудь потом. Ну, как бы сильно меня это ни бесило, если Юске не хотел чем-то делиться, из него и слова было не вытащить. Когда мы услышали стартовый сигнал и проводили взглядами колонну гонщиков, он сказал, что ему пора, и похлопал ладонью по сумке. Я удивился и спросил, реально, что ли, решил соньёром заделаться? Тот усмехнулся, мол, ага, вдруг понял, что его перспективы в высокой моде слишком туманны — и вот, вернулся в родные пенаты, так сказать, переключился на новую карьерную траекторию. Он махнул мне рукой и уже собирался пойти к стоянке, как вдруг замер на месте, развернулся назад ко мне и спросил, может, я хочу присоединиться? Уж не знаю, обучил ли заграничный универ его каким-то творческим премудростям, но однозначно заставил чуть больше задумываться о чувствах окружающих. Вполне себе достижение, как по мне. В общем, я подумал, чего бы не присоединиться, кивнул и пошел с ним. Помощников ему в принципе и так хватало: в видавшей виды «хонде» спереди уже сидели Аракита и убийственно красивая девушка — как оказалось, старшая сестра Тодо. Где-то на середине дороги мы, болтая о том о сем, окольными путями снова подобрались к теме внезапных и удивительных визитов в родные края. Юске перестал вертеть в руках мультитул с шестигранниками, протяжно выдохнул, переглянулся с сестрой Тодо через зеркало заднего вида и сказал, что это сложная история. Аракита фыркнул и заявил, мол, чё тут сложного-то, Юске просто приехал напомнить Тодо, что у него вроде как яйца имеются, а то он об этом как-то подзабыл. Юске недовольно хлопнул его мультитулом по плечу и посоветовал хоть немножко следить за словами. Аракита цокнул языком, для вида потер плечо и спросил, да чё такого-то, он же правду сказал. Тогда сестра Тодо елейно уточнила, стоит ли ей напомнить, из-за какой заботливой плюшечки они тут собрались. Аракита будто бы даже немного покраснел и, насупившись, съехал вниз по сидению. На пункте питания помощи от меня никакой не потребовалось, всю работу взяли на себя Юске и господин заботливая плюшечка. Я же в основном жаловался нашей прекрасной даме на свои пары по бухучету, а она понимающе кивала в ответ и пыталась помочь советом. Короче, я туда по факту приперся просто полюбоваться видами да подышать свежим воздухом. Тодо тогда ехал не как обычно, в группе отрыва, а подальше, в голове пелотона. Мне показалось, будто это дурной знак. Но, когда Юске передал ему фляжку и гели и крикнул: «Две двадцать шесть», — вот насколько он отставал от лидеров — тот в ответ лишь улыбнулся и подмигнул, словно это вовсе не было проблемой. Наверное, тогда я и перестал сомневаться, победит ли он. Конечно, он это сделал. Как обычно, живописно раскинув руки в стороны и подняв лицо к небу. Других гонщиков в зоне видимости не наблюдалось. Он обогнал группу отрыва и оставил их далеко позади. Это была красивая победа. И, даже не зная подоплеки ситуации, я все равно подспудно понимал, насколько для Тодо это личная и важная история. Кстати говоря, из-за всей этой движухи я потом получил нагоняй. Так-то я приехал на гонку поболеть за горняков своей университетской команды, пофотать их перед стартом, а в итоге и думать забыл об их существовании.