Камелия, розы и романтика

Джисон (Хан Джисон — путешественник, художник и поэт) швырнул журнал на пол. Хван Хёнджин, секретарь биржевого маклера, сидевший у окна, подскочил от неожиданности. — В чем дело, Хан? — спросил он. —Критика пустила твои стишки под откос? — Романтика скончалась, — ответил Джисон шутливо. Подобрав журнал, он небрежно его пролистал. — Даже пень вроде тебя, Джинни, — снова подал голос Джисон, — наверное, способен это понять. Вот наипрекраснейший журнал, в котором некогда печатались Бретт Гарт, Эдгар По, Говард Лавкрафт, Рекс Стаут, и… но хватит и этого. А вот литературное пиршество, которое предлагает тебе его последний номер: статья о кочергах и ямах на военных кораблях; разоблачение методов, применяемых при изготовлении докторской колбасы; сонет, посвященный медведю, по которому промазал Теодор Рузвельт; какая-то повестушка про деятеля, который покорил сердце одной деревенской простушки, а позже поставил ей под глазом фонарь, и, наконец, рекордсмен журнала: девятнадцать страниц похабщины на тему цензуры в кинофильмах. А всё, ВСЁ это — извещение о позорной кончине Романтики!.. Хван Хёнджин уютно сидел в большом кресле у окна. Костюм на нём был вопиюще чёрным, почти смоляным, из кармашка которого выглядывали язычки четырех сигарет. Лицо его (не менее значимый его атрибут) было уточенным, симпатично белым, с сонливой припухлостью, а его узкие лисьи глазки не давали и шанса гонимой Романтике. Это окно квартиры Джисона выходило в старый сад. С одной стороны его теснил многоквартирный дом, с другой высокая кирпичная стена ограждала от живой улицы. — А я знаю какая муха тебя укусила— сказал наученный проницательности Хёнджин. — Журнал этот твоих слезливых романчиков не взял. Вот ты и злишься. — Во-первых: это стихи. Во-вторых: твоя догадка напрочь лишена остроумия. В этом номер напечатили  моё стихотворение. Коим назвать его я даже боюсь. — невозмутимо ответил Джисон. — Ну-ка прочти мне. — сказал Хван, провожая облачко дыма, которое он маленьким кольцом выпустил из сигары. Стойкостью Джисон не превосходил Ахиллеса. А кто ж его превосходит? Слабое, прикорнувшее местечко обязательно да отыщется. Эта, как её, ну эта…должна ведь как-то ухватит нас, чтобы макнуть в это.. ну, в это, которая делает нас неуязвимыми. И Джисон открыл журнал, прочёл вслух такие строки: «Я розу вплёл в волну твоих кудрей (То красная была, огня любви мгновенье), Другую приколола ты на грудь (То белая была, в ней дань благоговенья)» — Штучка что надо, — сказал Хван с восхищением. — Осталось ещё пять строф, — заметил Джисон со страдальческой иронией. — Ты дочитывай, дочитывай! — виновато воскликнул Хёнджин. — Я тебя перебивать вовсе не хотел. Ты ж знаешь, я в поэзии полный ноль. Для меня что конец строфы, что конец стиха — всё одно и тоже. Давай читай остальное. Джисон вздохнул и снова выронил журнал. — Ну, ничего, — весело сказал Хван. — Подождёт до следующего раза. А я пошёл. У меня в пять свидание. Он последний раз глянул в окно и удалился, фальшиво насвистывая немелодичный мотивчик. На следующий день Джисон сидел и отделывал корявую строку нового сонета, расположившись у окна, которое выходило в осажденный со всех сторон сад. Внезапно он подскочил, расплескивая слоги и рифмы. Деревья, заслонявшие многоэтажный дом в одном месте расступались. В просвете виднелось окно.  И в эту минут надо подоконником склонился ангел в белоснежном одеянии, воплощение самых его заветных и поэтических грёз. Юный, свежий, точно капля росы, изящный, точно кисть сирени, он преображал затерявшийся среди уличного рёва сад в приют сказочного принца, и ни один воспетый поэтами цветок не мог сравниться с его красотой. Лицо его, — бледное, мечтательное, обрамляемое светлыми локонами, с прямым носом, нежно очерченным ртом, — было таким по-ангельски серьёзным и напоминало древнюю статую, что тихо стоит для всеобщего созерцания. Вот так, будто в отместку за насмешливый укор, который поэт бросил Романтике, будто кара за то, что он отрёкся от не умирающего духа юности и красоты, это видение властно предстало перед ним, чаруя и обвиняя. И столь преображающей была его сила, что в единое мгновение весь мир Джисона стал иным до последней частички. Вот так является Романтика своим избранникам в чащобах кирпича и камня, когда, полагая, что она заблудилась в дебрях большого города, её либо ищут вместе с полицией, либо горестно оплакивают, решив, что та скончалась. В четыре часа того же дня Джисон вновь созерцал многоэтажный дом напротив. В окне его надежд и мечтаний стояли две маленькие вазы, и в каждой была пышная роза — белая и красная. И пока он смотрел, над ними, затмив их прелесть, склонился он и — может ли быть? — устремил задумчивый взгляд на его собственное окно. Затем, словно встретив его почтительный и пылкий взор, он исчез, и лишь благоухающие эмблемы остались на подоконнике. О да! Эмблемы! Он был бы недостоин, когда бы не понял. Он прочёл его стихотворение, оно тронуло его сердце, и это — его романтическое послание! Конечно же он знает, что автором этих стихов является сам Хан Джисон. И конечно же ему известно, что он живет напротив, по ту сторону сада. И конечно же, он видел в журналах его портрет… Столь деликатную, нежную, стыдливую, лестную весточку нельзя отставить без ответа! В этот момент Джисон заметил рядом с розами горшочек с каким-то растением. Он быстро и нервно достал бинокль и, укрывшись за занавеской, навёл его на неведомый цветок. Камелия! С истинно поэтическим прозрением он порылся в полке с книгами о бесполезных знаниях и торопливо открыл ту, на обложке которой зияло название «Язык Цветов» «Камелия для Зимы, цвет розовый — скучаю по тебе, прости.» Вот так. Романтика никогда не останавливается на полдороге. Уж если она возвращается к вам, то приносит дары и готова сесть с вязанием у вашего камина, лишь бы вы разрешили хоть мгновенье остаться рядом. И тут Хан Джисон улыбнулся. Влюбленный улыбается, когда он уверен в победе. Объект любви перестает улыбаться, когда понимает, что её любовь торжествует. Для одного битва завершена, для другого — только начинается.  Какая всё таки очаровательная мысль — поставить на подоконнике две розы так, чтобы он точно их увидел! Тонкой и поэтичной должна быть его душа. Ну, теперь остаётся только найти способом устроить встречу. Весёлый свист и шум захлопнувшейся двери возвестили приход Хван Хёнджина. Джисон снова улыбнулся. Однако всеобъемлющие лучи духовного возрождение не осияли ни Хёнджина, ни его ультрамодный костюм, ни его вульгарный жаргон и даже нисколько не повлияли на его запыханное, но такое же бледное лицо. Хёнджин опустился в своё излюбленное кресло у окна и поглядел на запыленную листву сада. Затем он вытащил часы и вскочил как ужаленный. — Ого! — воскликнул он. — Двадцать минут третьего! Мне надо бежать,старина. У меня через десять минут свидание! — Так чего ж приходил? — пожелал осведомится Джисон с язвительной шутливостью. — Раз у тебя на это время назначено свидание? Я привык думать что вы, деловые люди, больше бережёте свои минуты и секунды. Хёнджин смущённо задержался в дверях и его лицо впервые за долгое время утратило присущую ему бледность. — Честно сказать, Джисон, — объяснил он, — честно сказать, я только сейчас про него узнал. Вот послушай, старина… вот в том многоэтажном доме живет один парень — парень первый сорт и втрескался я в него по уши. Ну, попросту говоря мы помолвлены. Отец его ну ни в какую, только у него руки коротки. Правда, следит он за ним строго. А из этого твоего окна видно окно Ёнбока. И он мне «сигналит» в каком часу пойдёт за покупками, чтоб мы встретиться могли. Вот сегодня он выйдет из дома в половине третьего. Наверно, мне надо было сразу тебе сказать, но я знаю, ты ж мне товарищ. Ну, пока! — Как так «сигналит»? — спросил Джисон, чья мечтательная улыбка медленно сползла с лица. — Розами, — лаконично ответил Хван. — Сегодня их две. Это значит: в два часа на углу Пятой Авеню и Двадцать третьей улицы. — А Камелия? — не отступал Джисон, судорожно хватая шлейф ускользающей Романтики. — Камелия — это полчаса, то есть в половине третьего, — крикнул Хёнджин из передней. — До свидания, старина! Ну… Теперь Хан Джисон знает как зовут того парня. — Хван Хёнджин, тебе бы в снайперы, — пробормотал он, глядя как Джинни, озираясь по сторонам, ловко лавирует меж хаотично утыканными в старом саду деревьями.  Книга «Язык Цветов» улетела к книжкой полке и с глухим стуком упала на пол. — Какой же бред, — насупился поэт, захлопнув окно.