Прости.

Дверь плотно закрыта, но даже если кто-то войдёт – ему всё равно. Там, снаружи, для него сейчас ничего не существует, там нечем дышать. Там холодно, пусто и одиноко. Ему кажется, что если сейчас он выйдет за порог, то продрогнет до костей от ощущения пылью оседающей на коже тоски, пачкая руки в попытках стряхнуть её с поникших плеч, чтобы потом смотреть на ладони до тех пор, пока противные самому себе слёзы не начнут оставлять неряшливые круги на грязной поверхности. Акито никогда не считал, что плакать – это что-то постыдное, никогда не считал это признаком слабости, и, тем не менее, не мог вспомнить, когда в последний раз это делал. Вплоть до этой недели. Он видел, как плачет сестра, как по щекам вниз катится концентрированное отчаяние, пока она, гневно крича, бросала карандаши и кисти в стену, как размазывала помадой нарисованную будничную улыбку по лицу и рыдала, сглатывая обиду. Акито кричать не хотелось. Это случилось тихо, молча и довольно неожиданно, в тот же вечер, когда шаг снова начал казаться нетвёрдым, когда всё вокруг вдруг стало приглушённым и неясным, но, тем не менее, замочный щелчок в конце концов прогремел в ушах фатальным выстрелом. Всё было кончено – так ему казалось. И мир за пределами комнаты, в которой он закрылся, как когда-то в детстве, оставив страсть к футболу за порогом, продолжал своё движение, мерцал, звуча прекрасно и так маняще, что от безвыходности становилось тошно. И хуже было только оставаться снаружи, вариться в бесконечном напоминании о том, что было и что стало, поэтому он предпочёл бы давиться метафоричной пустотой, чем вновь захлёбываться в обстоятельствах после того, как смог глотнуть измученными лёгкими воздуха, разделив с кем-то дыхание на двоих. Акито не считал, что плакать – это что-то постыдное, но злость от вида мокрых следов на полу почему-то всё равно скрипела на зубах, попадая в горло и болезненно его царапая. Почему было так больно, почему так обидно? Разве такое происходило впервые? «Да», – моментально звенело в голове, будучи так и не озвученным. Настолько больно было впервые, настолько близко к сердцу ещё никто не попадал, заставляя затруднённое дыхание стрять в груди. И даже если уже на следующий день он снова вернётся туда, откуда в тот момент предпочёл сбежать, даже если вдруг окажется, что всё-таки он действительно устал ежедневно надрываться, пытаясь уберечь нечто слишком хрупкое, чтобы вот так доверчиво показывать это миру, – свою побитую мечту Акито всё ещё лелеял, поглаживая чуть дрожащими, испачканными в пыли и слезах руками, – в тот момент он не стал отвечать обеспокоенной матери, стоящей по ту сторону двери, объясняя случившееся. Всё равно не поймёт, никто не поймёт, даже если попытается, даже если очень захочет. Потому что он был такой один, один единственный из всех, кто, даже если бы не понял, всё равно прижался бы спиной к спине в молчаливой поддержке, и это было всё, что требовалось Акито, всё, о чём он когда-либо мог просить. И потому, наверное, когда он отстранился, падать назад, лишившись опоры, было особенно больно; Акито не думал, что когда-нибудь сможет дотянуться до впившихся в спину осколков вдребезги разбившегося доверия, чтобы вырвать их из себя. Он смотрел на саднящую руку, и на покрасневших костяшках читалась вся эта трагикомедия, от начала и до конца, зудя и ехидно напоминая о случившемся. А сейчас лишь притихше покалывала, пока Акито безучастным взглядом проходился между обрывочных строчек. Судорожный выдох заставил воздух между ними колебаться, когда, казалось, остатки выдержки решили вырваться из него с тихим, жалким звуком, оставляя по-усталому опустошённым, словно наконец ему вернули то, что безжалостно вырвали откуда-то из-под сердца, заставляя метаться в неопределённости, и сейчас он мог остановиться, с осторожностью поймав упущенный момент, согревая в нём промёрзшие нервы. Если неделю назад Акито отчаянно мерещилось, что стены собственной комнаты безжалостно давили, диктуя как мантру отражённые от поверхностей тревожные мысли, в которых он погряз по мнимой добровольности, то сейчас ему смутно казалось, что мир за их пределами перестал существовать, статично замерев и не имея никакого значения. Потому что всё самое важное было здесь, и впервые за долгое время он испытывал такое горькое облегчение, заставляющее пальцы дрожать, горло сохнуть, а глаза – снова намокать. Прошёл, возможно, час с их разговора в WEEKEND GARAGE. А может и два, никто из них не считал, – Акито мог поклясться, что потерял счёт времени ещё с момента того импульсивного удара, и вспомнил о нём лишь когда бежал до кафе под надрывный голос из динамиков телефона, считая секунды до прибытия. Как только мог он допустить мысль о том, что это было правдой? Тойя молчал. Смотрел, ничего не говоря, но не старался больше спрятать такой же уставший взгляд, как делал, когда хотел соврать, переступая через самого себя. Потому что его глаза всегда говорили Акито больше, чем редкие слова, ведь даже в полном молчании они понимали друг друга так, как не понимал никто: ни друзья, ни знакомые, ни обеспокоенная мама в коридоре, ни прекратившая вдруг плакать, притихнув, сестра. Даже если кто-то из них зашёл бы сейчас, Акито не обратил бы на это никакого внимания, не способный отвести глаз от побледневшего лица непротив, выискивая малейшие, до боли знакомые черты, и к такому большому счастью находя их. Они не пропали за неделю, что они почти не виделись, не стёрлись ни презрительным безразличием, ни обидой, ни чем-либо ещё. Акито замечает, что поднял свою руку, лишь тогда, когда видит, как собственные пальцы с трепетной нежностью касаются сине-фиолетолого пятна на чужой скуле, невесомо оглаживают, едва касаясь. Тойя видит, нет, почти слышит треск, с которым ломается линия губ Акито, и в глазах проскальзывает почти что страх: ему противно? Неприятно? Мерзко? – Болит? – Виснет тихий вопрос между ними, разряжая воздух, и Тойя, кажется, от неожиданности давится им, наконец снова стараясь вдохнуть полной грудью, сдавленной до этого гадким чувством вины. Его лицо, всегда спокойное, не привыкшее отражать настоящие чувства, трескается, искажаясь в гримасе искреннего, неподдельного сожаления, и по щекам расползаются трещинами следы от слёз – впервые, кажется, с того момента, как он случайно помял отцовскую нотную тетрадь. И он так боялся, что те его слова оставят на Акито такие же неисправимые заломы. Вот только Акито – не нотная тетрадь, он целостная замечательная симфония, в которой Тойя безбожно нафальшивил, и о чём горько-горько жалел. Заслуживал ли он такого всепрощающего принятия? Заслуживал ли такой чистой, искренней любви после всего того, что сделал и сказал? Он хватается за руку Акито, с чувством прижимая вплотную к пораненной щеке и не обращая никакого внимания на то, что побитая кожа отзывается резкой болью, роняет вымученный всхлип и совсем не замечает паникующего взгляда. – Прости... – Его голова опущена, редкие, непривычные слёзы отпечатывались на простынях. Тойя не считал, что плакать – это что-то постыдное, однако всё же он не мог понять, почему до сих у него совсем не получалось этого сделать. – Прости меня... Лёгкие резко сжались, но Акито казалось, что, даже если в комнате совсем не останется воздуха, сейчас он ни за что из неё не выйдет, наконец ухватившись за нечто настолько же хрупкое, как его мечты, но постоянно ускользавшее от него раньше. Как только мог он упускать всё это из виду? Как мог не замечать того, что всё это время рвало Тойю на части, грубо толкая в спину, пока он стоял у пропасти, пытаясь не сорваться? Ведь он прекрасно знал, что ему приходится бороться за право жить тем, чем хочется, не меньше самого Акито. Никто другой не поймёт так, как они друг друга, разве нет? Толстовка на плече мокнет, но он не обращает на это никакого внимания, крепко обнимая рассыпающегося в сожалении Тойю и потирая иногда вздрагивающую спину. – Наконец-то ты плачешь... – Шепчет он, ощущая, как чужие руки с силой сжали одежду на его спине, и криво, уставше, но так исренне улыбаясь. – ..Я скучал.