пепел

      Разноцветные лучи прожекторов скользят по лицам, перед глазами мельтешит чей-то пиджак с пайетками, развеваются юбки подружек, сцепившихся за руки, танцующих без устали битый час, с надрывом голосящих надоевшую, но знакомую песню про птичку. Марк тоже знает слова, хотя никогда не слушал её специально — просто в любой компании, в любом кожаном салоне такси она играла со стабильной регулярностью, и незамысловатый текст въелся в голову сам собой.       Артур, лениво качающий головой на соседнем стуле, проговаривает припев одними губами. А ему, наверное, она искренне нравится, насколько может оценить предпочтения друга. У Артура вид скучающий и расслабленный, он тоже здесь не до конца по своей воле, тоже не выпускает из рук телефон, изредка косясь на знакомых, отбивающих подошвы об танцпол. Начать стоит с того, что ни Марк, ни Артур не горели желанием приходить — но отказ, так уж заведено, мог иметь определенные последствия. Последствия, правда, не гарантированы, но в той же степени не гарантировано их отсутствие.       Да и первые пару часов было вполне неплохо. Плейлист был куда бодрее, Марк сам выходил танцевать, когда выключался свет в зале — неясно, правда, зачем его включили сейчас. Хоть и остается полумрак, ярче всего бьют цветные фонари, но до этого, в самый разгар веселья, здесь была темнота. И в темноте было гораздо лучше — во-первых, к самому Марку никто не проявлял никакого интереса, когда он намеренно заседал в углу стола, а во-вторых, что не менее важно, без света в глаза не бросались лица людей, успевших здорово поднадоесть. Что-то мелькает, кто-то мелькает, но чьи-то ладони на чьих-то бедрах, кокетливые улыбки и неумелые заигрывания посреди танцпола, которые Марк замечал против своей воли, из-за чрезмерной внимательности, переставали мозолить взгляд.       Сейчас это всё видно. Видно каждую пару, сбившуюся у бара, видно те компании, даже отсюда, с расстояния десятка метров, видно, кто и к кому испытывает явную неприязнь, кто перешёптывается, стоит отвернуться третьему лишнему, и кто закатывает глаза после реплики собственной лучшей подруги, когда та отвлекается на коктейль. Не сказать, что смущает — на светских вечерах, где умение влиться в толпу было едва ли не главным навыком, Марк бывал достаточно раз, чтобы попросту привыкнуть. Тем более, здесь и близкие люди есть, он снова возвращается взглядом к Артуру — тот уже клюет носом, и, если не показалось, в телефоне у него открыто приложение для вызова такси.       Он Артура понимает. Тоже хотел бы уехать, но приехал не один. Саша, словно почувствовав, что Марк подумал о ней, что-то спрашивает, протягиваясь из-за спины.       Марк не вдумывается в её вопрос. Она не вдумывается в его ответ. Артур, сидящий рядом, не поднимает голову. Всех всё устраивает.       Хорошее вино мягко бьет в голову, если пить не вставая, на столах закуски, к которым мало кто притрагивался — подсохший сыр, неприглядные нарезки, потемневшие фрукты. Тянется к бокалу снова, допивая, не задумываясь, и слышит, как заканчивается надоевшая песня про птичку.              Ещё час назад они играли в «правду или действие», сидя в еле как собравшемся кругу; хуже, наверное, могла быть только бутылочка — благо, большая часть собравшихся состояла в отношениях, или пыталась состоять в отношениях, или перестраивала отношения в сложившихся любовных многоугольниках; так сказать, тонкий лед для игр, где кто-то может ненароком начать выдирать кому-то волосы.              По привычке, уже выработав стратегию для игр в компании, Марк планировал выбирать только действие. По собственному убеждению, куда проще вытворить несусветную дичь на потеху толпе, чем отвечать на вопросы, которые собравшиеся, вне зависимости от рода мероприятия, всегда придумывали с особой изощренностью. В том, чтобы выкрутиться, тоже не было особой проблемы, но и сталкиваться с лишним риском, где глаза могут забегать, а язык заплестись, не хотелось.              Потом, правда, когда круг неминуемо дошел до него, выходить в центр зала на акт легкого позора стало смертельно лениво. Марк выбрал правду. Все остальные разы, когда очередь чудом доползала до него, тоже выбирал правду.              За четыре хода он соврал трижды.              За вранье стыдно не было, и даже язык не заплетался, даже кончики ушей не горели; врать так, чтобы не вызывать вопросов, вообще-то, является частью его работы — если умеет филигранно перекручивать факты после произвольной, стоя под внимательными взглядами журналистов и пресс-атташе, ещё до конца не понимая, где находится, то и здесь бы справился без труда.              Только всё ещё неясно, зачем вообще задаются вопросы, правдивый ответ на которые бы всё равно не дал, и зачем сам согласился на те условия, где будет вынужден вуалировать и отводить внимание шутками. Наверное, потому что не умеет отказывать? Потому что всем тем, кого принято считать друзьями, достаточно поканючить, чтобы собственные интересы и принципы сдвинулись, уступая чужим?              Наверное, это неправильно. Какая сейчас разница? Тянется за бутылкой, стоящей в центре стола, и доливает в свой бокал остатки. Останавливается, галантно предлагая сидящей рядом Саше, но та машет головой отрицательно, мягко кладет руку на плечо, говорит, что ненадолго отойдет. В собственной голове Марк успевает выловить детскую, противную радость, что оставшимся вином не придется делиться.              У бара происходит что-то странное — так кажется на первый взгляд. Потом, приглядываясь, становится ясно, что всё в полном порядке. Знакомый знакомого перебрал, кричит в голос текст песни, что уже закончилась — блядская «Птичка», — а его девушка, кажется, подруга знакомой подруги, упрашивает того заткнуться. Кажется, говорит, что от криков болит голова.              Песня сменяется. Эту, которую узнает по вступлению, Марк тоже слышал много раз. Она ему нравится. Поднимает глаза на Артура, но тот, видимо, совсем отсутствует, пусто глядя в пол.              Под эту песню, что уж точно лучше, чем «Птичка», подруга Марка постоянно плакала, и если замечала, что её хотят включить, закатывала скандал — мол, с бывшим ассоциируется, полный минус вайб, тильт и депрессивный эпизод. Хорошо, что этой подруги сегодня нет. Хотя у бара всё ещё горланят, за толпой всё ещё приходится наблюдать по привычке — мало ли, придется вмешиваться, — и настроение всё равно ниже плинтуса.              Пацаны, барыги, быки, мусора — всё так далеко и не про него. Даже трезвон — Марку никто никогда не трезвонил, никто не терял. Нет, не совсем — Саша часто названивала, волнуясь и уточняя, где тот и когда вернется. Это, наверное, умилительно — наверное, забота, намешанная с чрезмерной тревогой.              Но почему-то раздражало всегда, никогда не радовало. Словно что-то изменится от того, что он отчитается о своем местоположении, словно может провалиться сквозь землю, не найтись одним днем — больше походило на навязчивый контроль, который Марк ненавидел сильнее всего, хоть и знал, что Саша наверняка делала это из лучших побуждений.              Ему никогда не хотелось, чтобы на шею накидывали привязь. Понял, правда, поздно — когда уже наплел с три короба того, чего говорить бы не стоило. Кто же знал, что представления о счастливой совместной жизни у двух людей могут быть разными.              Но он честно обещал всё, что мог. И честно рассчитывал, что обещания сдержит.              Странно понимать, что собственные слова — пустой звук.              Темные ночи, чужие вдохи и выдохи. То ли вина на вине, то ли развезло от усталости, но так легко представляется кадрами — отели и съемные квартиры, ванные в гостях у друзей, кухни посреди ночи с погашенным светом. Столько всего было, столько раз — это ощущение тепла от чьего-то дыхания, придыхания, по которым и остается определять реакцию — глаза ведь в темноте не разберешь.              Чтобы так, губами к губам, чтобы каждое слово оседало на собственных. Чтобы по пояснице бежали мурашки, когда понимаешь, что ближе быть невозможно — не физически, а морально. Не представишь большего доверия.              Хотя хочется, хочется — не оставлять ни одного миллиметра, не давать лишней секунды на громкие неозвученные мысли, не позволять отвлечься на входящие звонки.              И понимать, что на кону. Понимать, что звонящие — и неважно, тренер там или одногруппник, подруга или сотрудник банка — понятия не имеют, чем они заняты. Что позволяют себе, когда никто не видит. Что нарушают все мыслимые и немыслимые границы приличия.              Так было единожды. С Женей.              Или не единожды. Или чаще. Память на цифры хорошая, но неудобная информация в голове укладывается кое-как. То, что вспоминать тяжело, забывается легче легкого.       Или всё-таки помнит, что не единожды — просто не хочет самому себе в этом признаваться.              Каждый твой вдох и каждый твой выдох — а она дышала до того незаметно, что не представишь такую сцену. Даже в одной постели, даже стоя рядом в пустой квартире — всегда бесшумная, словно намеренно не хотела быть заметной. Может, это у всех по-разному — громкость вдохов и выдохов. Может, Марк просто не вслушивался достаточно, чтобы её дыхание въелось на подкорке.              Представляя, что она старалась быть незаметной, он чувствует себя худшим человеком на земле. Тихая, не размыкающая губ — любящая его искренне.              Марк только догадывается, что такое любовь. Наверное, когда больно прощаться до ломоты в ребрах, когда кажется, что готов отдать всё за возможность поставить время на паузу — провести ещё хоть сколько-то времени рядом, сказать ещё несколько слов, кажущихся такими важными; ставить чайник, выбирать невкусную лапшу в доставке, листать каталог онлайн-кинотеатров, высмеивая обложки — ничего больше не нужно, кроме присутствия. Кроме нескольких часов, или дней, или недель, или месяцев, или лет — когда можно быть счастливым.       Боль от прощания режет с силой тупым ножом.       Пустота от возвращения домой неприятно царапает изнутри. Но приходится идти против собственной воли — зная, что так правильно.       Понимая, что это совершенно неправильно.              До сих пор пытается разгадать, что Саша хочет сказать ему касаниями. Что пытается передать, накрепко переплетая пальцы, подтягивая к себе, не давая разойтись ни на шаг; в ней забота и открытость, в ней доверие и ласка — простая, человеческая, теплая. Марк принимает её, но знает, что не может ответить тем же. В нем нет нежности, только привязанность, только заевшая потребность в удобстве и чем-то привычном.              Как до последнего стоять на перроне, зная, что уехать всё равно придется. Как подсознательный отказ от того, чтобы застегнуть чемодан — словно от этих двенадцати минут, пока он будет расстегнут, и разлука оттянется.              Как стоять под дождем у подъезда, не заходя домой. Хотя ноги от усталости ломит, голова болит от суточной работы. По капюшону стучит, затекает за ворот, но и так лучше, чем возвращаться. Вклиниваться в осточертевший спектакль, затянувшийся до того, что и зрители успели утомиться — уже никто не верил в игру главного героя.              Кроме главной героини.              Руки без слов. Почему-то он знал, что руками говорят другие люди. Другой человек. Словно с ним общались на разных языках, и держась мизинцами на выходе из лифта, он успевал прочитать тысячу, тысячу, тысячу посланий — про заботу, про волнение, про то, что становится легче, про то, как прошел день, про то, как хочется растянуть пару метров между этажами отеля.              Сейчас может покадрово произвести в памяти, в какой очередности Женя его касался. С неловких, первых объятий, до крепких, дружеских; до сжатых ладоней — потому что так становилось спокойнее. До плеч, до шеи — Марк не первым начал пересекать границы, — до ребер и скованной болью спины. Это, наверное, самовнушение, но та и болела меньше, когда он неумело гладил вдоль позвоночника, проговаривая про кошечек и собачек.              Женя тогда сказал, осмелев совсем, что Марк с ним ведет себя неправильно. Слишком нежно. До сих пор вздрагивает, вспоминая эти брошенные между делом слова, не может понять, как к ним относиться. Верить не хочется — получается, его теория об отсутствии нежности дает трещину, — но узнать, что всё-таки умеет быть таким, каким его хотят видеть другие, приятно. Пусть и слишком много неудобных вопросов это рождает.              В чем проблема — это она не говорит с ним руками без слов, или он не способен её понять? Слушает ли?              Саша, успевшая вернуться, садится на соседний стул, глядя по сторонам, отвернувшись. Марк, продолжающий упираться глазами в полупустой бокал, думает, что отдал бы всё сейчас за чужие руки. За те широкие, горячие ладони, за которые держаться волнительно, как за оголенный провод — не имея понятия, ударит ли, зная, что на волоске практически вся жизнь. Всё, что он успел заиметь. Осознанно подвешивает, не пытаясь оценивать риски.              И то, что растянут по разные углы ринга, стоит друг друга отпустить, тоже сводит с ума. В этом и ценность, в этом и слабость — в этом в тысячу раз больше отчаянного желания чувствовать, чем в длинных, ярких ноготках, которые вонзались в предплечье.       Какой же он мудак.       — Красивая песня, да?       Сашин голос долетает сквозь пелену подлых мыслей, и сам собой едва ли не вырывается смешок. Издевательский, истерический — как и всё, что творится в голове, пока она доверчиво улыбается, глядя искоса. И не догадывается, что у того на уме.       Она всё-таки очень хорошая. Добрая, искренняя, мягкая до того, что страшно прикоснуться. В ней света больше, чем во всей этой дыре, подсвеченной прожекторами, и простого человеческого больше, чем во всей толпе, горланящей у бара, вместе взятой.       И Марк не видит, что Саша говорит этой улыбкой. Только догадывается, что она ждет ответной — и понимает, что они оба не заслуживают.       Она не заслуживает того, чтобы становиться второй в его мыслях, а он не заслуживает ни секунды её преданного присутствия.       — Да. Красивая, — отвечает кое-как, елозя на одном месте, снова протягиваясь к бокалу. Растеряется ведь, когда встанет — пожалеет, что весь вечер наседал на оставшиеся на столе бутылки.       Если расшибет себе лоб по дороге домой, только обрадуется — лишним не будет. Сашке, главное, неприятностей не доставить.       С неё уже хватит.       Она, наверное, слушает про любовь, представляет его. Он слушает про полки и посуду, и вспоминает, как на голову упала кружка, когда они чуть не снесли кухонный шкафчик. Целоваться это не помешало — и было это с Женей. Вымученный вздох, практически болезненный, снова мешается с кривой, для приличия натянутой улыбкой.       Совесть, кажется, уже сдалась. Особо не бьется, не тараторит на ухо, не пытается спасти ситуацию. Сам Марк — это ещё стыднее признавать — не чувствует себя столь уж виноватым. Не мог ведь повлиять на то, что всем нутром развернет к другому человеку на полпути. Не было осознанным решением то, что нежность он услышал в чужих руках.       Виноват только в том, что до сих пор сидит здесь, с трудом вспоминая, что должен ответить по вызубренным репликам, и боится признаться, что всё сложилось не так, как должно было сложиться в идеальной вселенной. Не сложилось сказочной любви с первого взгляда, свадьбы, детей, старости вместе и дележки пенсии на лекарства для двоих. Оттуда, из будущего, о котором она несколько раз заводила разговор, он уже безнадежно выпал.       И должен сейчас, пока не стало поздно, признаться ей, что не тот. Признаться в том, что и она не та, уже не сможет. Слишком дорого обойдется, если решит быть честным до последнего.       И пока Саша качает головой под строки про с самолета в самолет, на уме только DME — LED в посадочном. Пока Саша представляет их дом, он прокручивает в голове то, как пробирало незнакомым волнением, до дрожи пронизывало от чужих горячих губ, жавшихся к его шее.       Даже сейчас колени коротко сводит, и приходится пересесть снова. Он не знает, что такое любовь, но знает, что сильнее всего хочет быть не здесь. Хочет быть там, где в голос зазубриваются препараты, окна всегда зашторены, всегда чуточку страшно — и всегда кажется, что счастье и покой всё-таки существуют. Это всё-таки не выдуманные кем-то картинки, к которым нужно стремиться всю жизнь.       Он слышит строки про ещё одну темную ночь и не может представить ничего, кроме тесного номера отеля, в котором можно было хотя бы ненадолго стать собой. Не жалкой копиркой того, что называют правильным человеком, не картонной фигурой, заполняющей пустой угол в квартире, прячущейся за шкаф каждый раз, когда выдается возможность.       Он даже сейчас скучает, и руки сжимает до хруста, зачем-то ещё раз возвращаясь в их ночи. Женино присутствие и отрезвляло так, как не отрезвляло ничто, с ним всё казалось чуточку преодолимее — и в глазах, всегда смотрящих с едва заметной болезненностью, было то, за чем хотелось идти по пятам.              Его любовь — если он понял, конечно, что такое любовь, — не здесь, и никогда здесь не окажется. Она не будет с ним постоянно, с ней не будет всего того, о чем грезят обычно, и вряд ли вообще будет будущее — но настоящего ему бы хватило. Лишь бы было. Да, Марк бы отдал всё, чтобы…              — А я?       Саша спрашивает с короткой, игривой ухмылкой, и касается его ладони, лежащей на бедре. Марк, загрузившийся до того, что перед глазами плыли силуэты танцующих, вздрагивает, слыша голос сквозь музыку — та словно стала тише, смешалась в кашу с криками гостей, снующих по залу.       Вокруг вновь стало темнее, а Саша смотрит в глаза, улыбаясь, склоняя голову, и ждет ответа. Медленно отступает короткий испуг. «А я?» — мысли, зудящие на уме, не могли ненароком вырваться наружу. Марк не понимает, что она имеет ввиду.       — А я красивая? — та договаривает, в голосе легкое недовольство — и ей, наверное, его можно простить. Она не догадывается, какие мысли сейчас сидят в голове человека, что позволял себе громкие слова о любви.       Не догадывается, что весь фундамент, налитый под ними, уже не то что пошел трещинами — он ушел под землю совсем, рассыпался в труху, и эти короткие, вымученные разговоры, ещё поддерживающие вид нормальности и благополучия, держатся на шатких, подламывающихся сваях. Всё вот-вот рухнет.       — Да, — отвечает честно, изо всех сил натягивая улыбку. Самому кажется, что не мог показать ничего менее искреннего — но Саша не отвечает, не дает понять, что уловила перемену в его настроении. — Да, красивая.              Она только тихо смеется, отворачиваясь, протягиваясь за телефоном. Марк слушает последний проигрыш, жмурясь от пробегающих по глазам лучей софитов, и чувствует себя так паршиво, словно прожекторами кто-то намеренно пытается высветить эту грязь, сидящую у него под веками.              Скоро домой, утром на тренировку. В рутину и приятную повседневность, в которой потонет до той глубины, что не услышит эти тонкие, пищащие голоса, кричащие «не она» по ночам. Тянет отмыться от собственных мыслей.       Руки в пепле. Он растирается по ладоням, остается на лице, пачкая серым, когда Марк поправляет волосы. Всюду — чернота и слабый запах гари. Что он сжёг?       Что выгорело?