Лис в курятнике!

Какофония музыки и криков сливается в единый шум, пульсирующий болью в висках, если слушать слишком долго. Студенческие годы — время несладкое, что бы там ни говорили. Поэтому для расслабляющей нервы вечеринки может послужить такая простая штука, как закрытие сессии. Просторную квартиру к утру, несомненно, разнесут в пух и прах, но ни её неизвестных хозяев, ни беснующуюся араву это не интересует. По крайней мере, до поры до времени. Дазай вваливается на кухню, попутно перекинувшись с кем-то пустыми фразами в процессе маневров меж танцующих и ловящих кто белку, кто драбан, излучает лёгкую непринуждённость. Волосы всклокочены, в глазах веселые огоньки. Свет не включает — того, что падает с улицы от фонарей, вполне хватает, чтобы очертить силуэт у окна. Он сидит на подоконнике, дым, подсвеченный желтым, вырезает очертания, отделяя от пространства. Из-за этого кажется, что вся комната — мираж, и только Достоевский находится здесь на самом деле. — Скучаешь? — Дазай закрывает дверь, поворачивает защёлку. Всё-таки советские квартиры с их постоянными замками прекрасны в своей ориентированности на безопасность своих прежних хозяев. — Вернее, познаю дзен. — И как? Познается? — стул, издав секундный дребезжащий звук, подставляется к подоконнику. — До твоего прихода замечательно познавался. — Достоевский нарочито закатывает глаза. У ног опускается бутылка какого-то вина. В темноте не видно этикетки, но зная здешнюю публику, это явно не шампанское и не белое. Слишком дорого, да и меньше берёт. Исходя из вышеперечисленного, это, скорее всего, портвейн. От анализа содержимого бутылки выводит тяжесть, неожиданно, но ожидаемо, опустившаяся на плечо. Фёдор чуть наклоняет голову, выдыхая последний дым и щелчком отправляет окурок вниз. Дазай щурится, но с плеча голову не убирает. Он даже сидя на стуле, еле-еле доходящем до середины импровизированного ложа, умудрился дотянуться. И Достоевского это несказанно бесит. Его в целом бесит Осаму Дазай. Бесит его притворная шутливость, ублюдочная ухмылочка готовящегося напасть хищника, его чертовы внезапности, такие вот приземления на плечо, макушку, объятия со спины, быстрые поцелуи в людных местах, делающие его, Фёдора, потенциальным центром внимания, которое он на дух не переносит. Но ещё больше выводит из калени осознание, которое он скрывает большую часть времени от себя и окружающих, высвобождая исключительно наедине и то редко. Ведь похоронено оно достаточно глубоко. Осознание, что всё "это" ему безумно нравится, перерастая в какую-то нездоровую зависимость. От него, зависимость. Невозможных рук, бинты на которых частенько меняет сам Достоевский, щерясь на извиняющие взгляды и попытки отшутиться. Эти же руки на своих волосах, проводящие по щекам, обнимающие неосознанно во сне. Бесят, потому что он, Фёдор, не терпящий прикосновений, и скинуть их с себя не может. Осаму спит очень чутко, и если просыпается, уходит на кухню, просиживая там всю оставшуюся ночь. Так что приходится терпеть, в отместку накрывая его собственной рукой. И просыпаться, притянутым за спину или уткнувшимся куда-нибудь в чужую шею. Раздражает доселе неизвестное и поныне непонятное тупое тепло в грудной клетке, от которого хочется рвать волосы и кусать губы. Пиздецки, блять, бесит. Фёдор тяжело вздыхает, нащупывая в потёмках портвейн, запрокидывает голову, стряхивая чужую, чуть дернув плечом. Вообще-то, он пьёт крайне редко и чаще всё — это по бутылке мельника на брата, вместе с Колей Гоголем, не более. Но иногда можно сделать исключение, можно немного расслабиться. Прикрыть глаза, чуть запрокинув голову, сделать несколько крупных глотков и тут же дёрнуться, немного мыкнув от возмущения. Дазай резко выхватывает бутылку. Он, оказывается, успел встать со стула и теперь нависает сверху, упершись руками по обе стороны от бедер визави. Достоевский смотрит снизу вверх щерясь, лицо оппонента с одной стороны подсвечивается мягкими уличными фонарями, окрашивая левый глаз в кофейный, контрастирующий поблескивающим отсветом улиц. Второй, находясь в тени, становится почти черным. Фёдор отворачивается, сведя брови к переносице. — Отстань от меня и верни кровь господню. Дазай сверху скалится, на манер лисы, наконец дорвавшейся до деревенского курятника. — Да брось, Феденька, тебе же хочется. — Вовсе нет. — Господи боже, конечно ему пиздец как хочется. Хочется сказать ещё что-нибудь колкое, но рот затыкает требовательным, отдающим вином поцелуем. Дазай берётся за достоевский подбородок, вынуждая запрокинуть голову, наткнуться лбом на холодную раму, оттягивает ворот широкой рубашки, прикусывая ключицу. Закономерно получив рукой по шее, коротко шипит и, в отместку, оставляет засос. Теперь очередь Фёдора прикусывать губу, чертыхаясь. Осаму удовлетворённо отстраняется, напоследок оставив ещё одну метку, но уже чуть выше, над ключицей. — Я тебя убью, мы же договаривались, — в глазах Фёдора – праведный гнев. — И как мне теперь в рубашках ходить, скажи на милость?! — Не вредничай, ты итак под них носишь бадлоны или не вылезаешь из шарфов, — шелестящим шепотом над самым ухом. Дазай осматривает результат и, видимо, остаётся довольным. Выпрямляется, заправляя вороную прядь за ухо, задерживает руку на щеке, смотрит пристально в глаза. Вопросительно, выжидающе. И Фёдор сдается. Смахивает руку, отодвигается, по-кошачьи соскальзывает с подоконника, схватившись за бутылку как за поводок, ведет к столу. Ещё парочка глотков, прерванных, опять-таки, Дазаем, рывком отодвигающим ёмкость, отчего содержимое расплескивается, оставляя пятна на столешнице. В полутьме вино кажется чёрным, и на столе будто образуются маленькие чёрные дыры. Осаму целует медленно, смакует момент. Знает, что следующий раз может случиться не скоро, прикусывает нижнюю губу, больно оттягивает чужой язык, вызывая недовольное гортанное рычание. Достоевский на деле тоже изголодался, но ни за что не признается. Да и не нужно, вместо него говорят действия. Рука на затылке, пальцы зарываются в непослушные локоны, немного оттягивая. Вжимают в себя, не желая отпускать. А Дазай и не собирается никуда уходить. Кто-то барабанит в дверь кухни, не дождавшись ответа, ругается. Но музыка топит все звуки. Начиная пьяным гоготом в гостиной и заканчивая долгими поцелуями с привкусом дешёвого портвейна.