Плохая примета

      Смириться с травмой Белль и тем, что они могут упустить возможность выступить в этом сезоне, даже не попытавшись, Харумаса никак не хотел. Одна только мысль об этом вызывала раздражение, тяжёлым комом застревающее внутри и не дающее усидеть на месте. Хотя, казалось бы, после такой череды неудач стоило бы трижды подумать: стоит ли вообще выходить из дома? Возможно, было бы и правда лучше наматывать круги по квартире и пугать соседей. Стены-то тонкие — каждый чих слышно, не то что топот.       Так Хару невольно узнал о жизни по обе стороны своей квартиры больше, чем хотел бы: справа жил вечно пьяный мужик, орущий на свою жену, а порой и плачущий под дверью, потому что его не пускали обратно. Раз в неделю, как по расписанию, он громко заявлял, что «на этот раз всё будет иначе», и снова исчезал до утра. А слева — двое подростков, сбежавшие от родителей. Сначала Харумаса подумал, что это просто шумные студенты, но вскоре заметил, что у них часто нет света, а возле двери стояли мусорные пакеты забитые упаковками лапши быстрого приготовления, и каждый вечер, когда кто-то из них остаётся один в квартире, он долго стоит на балконе, покусывая губу и вглядываясь в тёмное небо. Они сводили концы с концами, держались друг за друга, будто вцепившись. Иногда Харумасе даже казалось, что он слышит, как кто-то плачет — беззвучно, будто пряча каждый всхлип в подушку. И всё же они были друг у друга, а значит нет смысла вмешиваться в их личные дела.       Но отбросив эти ненужные мысли, Асаба всё же снова выскочил на улицу. Несомненно, он помнил о «гениальнейшем» предложении Белль — потренироваться с другим парнем. Но можно ли было положиться на незнакомца? Определённо нет, даже если этот незнакомец был близок с партнёршей, он всё ещё был чужаком. Поэтому это не было достаточным аргументом, чтобы успокоить его.       Янаги частенько говорила, что Харумасе стоило бы больше доверять окружающим. Без доверия, по её словам, не получится хорошего и чувственного выступления — будут просто он и Белль на льду, просто два тела, двигающиеся рядом, но не вместе. А в их спорте этого было недостаточно. Фигурное катание в паре — это как дыхание на двоих, синхронное биение сердец, абсолютная уверенность в том, что тебя подхватят в падении и не отпустят, даже если будет больно. И если между партнёрами не будет связи, зритель почувствует это сразу — номер останется красивым, но пустым. Без жизни.       Асаба воспринимал это как задание со звёздочкой, и явно не из тех, которые хотелось бы сразу выполнять. Он и сам понимал, что доверие — вещь хрупкая. Один неверный шаг и лёд треснет. Одна ошибка и тебя заменят, как неудачную деталь в хорошо отлаженном механизме. Можно, конечно, довериться Белль. Можно — кому угодно. Но зачем? В любой момент партнёр может заболеть, уйти, сломаться, сдаться — и вся эта выстроенная эмоциональная конструкция рухнет. Станет больно. А Харумаса не хотел боли. Не хотел ни зависимости, ни чувства потери.       Намного надёжнее было полагаться только на себя. Оттачивать каждый взмах руки, каждый поворот корпуса, каждую паузу в музыке. Работать до изнеможения, пока движения не станут идеальными, пока их не будет неоткуда выбросить. Он знал, что на технику можно опереться, как на кость — крепко, основательно. А вот человек… человек может предать, разочаровать, исчезнуть.       Конечно, с Белль у них получилось подружиться. Но это отдельная история. Это было вне катка, вне арены и льда, вне давления, которое начинается с первого звука музыки и не отпускает до самого финального аккорда. И пусть она всё равно оставалась для него партнёршей, на льду он всё равно в первую очередь полагался на себя. Только так он чувствовал уверенность. Только так он мог держать всё под контролем.       Как оказалось, Асаба не зря тренировался сверх меры и сейчас, по дороге обратно на каток, он чувствовал, что всё делал правильно.       Нет, он не винил Белль за то, что она упала — с кем не бывает — но испытывал мрачную гордость от того, что предугадал подобный поворот. Если она не восстановится к соревнованиям — он вытащит того парня. Пусть даже ценой собственного здоровья. Пропустить этот сезон — значит потерять возможность, которую он будет вспоминать с горечью до самой старости. А такого исхода он допустить не собирался.       С мороза особенно было приятно заходить в тёплое помещение. Харумаса тихо выдохнул, позволив себе на пару секунд застыть в полумраке вестибюля. Тепло ударило в лицо, окутав с ног до головы, но расслабиться он не позволил себе ни на миг. Спешка была настолько резкой, что он даже забыл перчатки, и теперь пальцы онемели, едва сгибались. Теперь главное, чтобы кожа не потрескалась. Как бы не забыть после тренировки зайти в аптеку за кремом для рук.. — А, это ты, Харумаса, — охранник, сначала нахмурившись при виде вошедшего, тут же узнал его и улыбнулся. Он уселся обратно на своё место, не предпринимая ни одной проверки. Асаба и так здесь был постоянным гостем — особенно по вечерам, когда каток пустовал.       Раньше Янаги частенько ругалась на него за переработки, пугала страшилками про травмы и переутомление, о спортсменах, которые выгорели к любимому делу, но в какой-то момент сдалась. Решила, что лучше уж пусть он шлифует элементы там, где лёд проверяют утром и вечером, где есть дежурный медик и охрана, чем сорвётся ночью на замёрзшую речку «проветрить голову» и уйдёт под лёд. Она слишком хорошо знала его упрямство и ни секунды не сомневалась, что он способен на такую глупость. Поэтому выбила официальное разрешение, сама поговорила с охранником и велела ему пускать Харумасу после закрытия — лишь бы тот держался подальше от самодеятельности. — Добрый вечер, — буркнул он, кивнув старому охраннику. Болтать не хотелось. Мысли были приклеены к предстоящим соревнованиям, к травме Белль, к тому самому другому парню.       Он быстро двинулся к катку. И уже на подходе застыл.       Свет горел.       Харумаса почти не сомневался — никому, кроме него, Янаги не позволила бы тренироваться после закрытия. Это было только его время. Кто же мог быть там? Мияби? Сомнительно — её семья богата, могут позволить себе всё, вплоть до личного льда, и сама девушка никогда не приходила сюда вне тренировок. У Белль травма, поэтому её кандидатура отметается сразу. Янаги? Она и так обычно остаётся дольше всех, но всегда возвращается домой вместе с Сокаку.       А свет продолжал гореть.       Переоделся Харумаса с рекордной скоростью. Ему не хотелось встречаться с тем, кто сейчас занимал его лёд, но ещё больше — хотелось понять, кто осмелился. Кто этот привилегированный, кто не получил ни предупреждений, ни угроз про травмы и ответственность? Как вообще такое могло случиться?       Но больше всего злило, что его об этом никто не предупредил.       Раздражение сжалось тяжёлым комком в горле. Он не хотел, чтобы кто-то видел его в таком состоянии. Не хотел, чтобы кто-то спрашивал, всё ли в порядке. Он не хотел никого ни видеть, ни слышать. И каток был единственным местом, которое давало ему это право — одиночество, холод и безмолвие, на котором можно было выплеснуть всё.       Харумаса любил, когда всё было под контролем. Когда всё шло, как ему надо. Без сюрпризов, без подмен, без перехваченного льда. И пусть он привык справляться с трудностями, пусть умел быть сильным — даже самому сильному нужно место, где можно остаться с собой. А теперь и этого у него не осталось.       Фигурист не стал сразу надевать коньки, хотя желание выскочить на лёд и силком прогнать самозванца было почти невыносимым. Харумаса заставил себя сделать пару глубоких вдохов, сдерживая эмоции, которые рвались наружу. А вдруг это всё-таки Янаги? Или, даже если не она, значит, тренерша кому-то всё же дала разрешение остаться после закрытия. И теперь Асабу грызло любопытство — кто же этот везунчик, которому позволили занять его лёд?       Он выглянул через стекло.       И увидел.       Парень на льду, похоже, был слишком сосредоточен на себе, чтобы заметить на себе чужой взгляд. Двигался он с той напряжённой аккуратностью, будто боялся даже вздохнуть не в такт. Каждое его движение выглядело сдержанным, скованным, как будто конечности перестали ему подчиняться: то ли от усталости, то ли от страха сделать ошибку. Взмахи рук были немного резкими, будто забывшими, как быть мягкими. Он резко замирал в переходах, чуть запаздывал с поворотами, как человек, давно знающий программу, но внезапно утративший к ней чувство.       Харумаса склонил голову, щурясь. Сначала он принял этого незнакомца за обычного новичка. Ну или за амбициозного любителя — одного из тех, кто когда-то катался просто ради забавы, а потом бросил, но теперь зачем-то решил вернуться. Слишком старается, слишком напряжён. Слишком… неуместен.       Но стоило взглянуть внимательнее и что-то не сложилось.       В этих скомканных движениях проскальзывало нечто большее. Мельком — разворот, исполненный почти безупречно, пусть и слишком сдержанно. Скользящий шаг, в котором угадывалась выученная лёгкость. Попытка вытянуть руку в элементе поддержки — неуверенная, но точная по траектории. Это не был новичок. Это не был просто кто-то с улицы. Перед Харумасой был фигурист. Настоящий. С опытом за плечами. Тот, кто выступал и не раз. Но тогда… что же с его движениями?       Он двигался, будто каждый шаг через лёд — как через вязкую воду, будто сражался с чем-то невидимым. Будто каждый вдох холодного воздуха катка отдавался внутри ожогом и приносила боль — внутреннюю, не телесную, не ту, что хромает по льду, а ту, что застряла в лёгких. Не было привычной для спортсменов злости в ошибке, не было досады — только пустота, только упорство, которое почему-то уже давно не приносило удовлетворения.       Серые волосы прилипли ко лбу от пота. Щёки горели, дыхание было прерывистым. Даже так — даже с мокрой чёлкой и сведёнными от напряжения плечами — он выглядел… симпатично. Маняще. Его фигура на пустом льду завораживала. Не потому, что он был идеален. А потому, что был — сломанный, но зачем-то идущий дальше. И Харумаса невольно засмотрелся. Сам не понял, в какой момент перестал просто наблюдать, а начал пытаться понять, что же грызёт этого парня изнутри.       Он бы мог смотреть ещё. Мог бы искать ответы в этих неверных поворотах и в запаздывающих вздохах, позабыв о собственном раздражении, что всё ещё передавливала глотку. Мог бы...       Если бы движения не были такими... деревянными.       Вайз уяснил для себя две вещи.       Во-первых, Белль от него так просто не избавится. Это было ясно с самого начала, но теперь стало окончательно очевидно — сопротивляться бесполезно. Ему, как хорошему брату, оставалось только смириться и принять своё наказание за оставленные на лестнице коробки и невнимательность, ставшую причиной её травмы.       Тем более, никто же не заставит его ехать на соревнования, если у него не получится... правда ведь?       Во-вторых, Вайз прекрасно понимал: он недостаточно хорош. С тех пор как он в последний раз выступал, прошло слишком много времени. Разве можно всерьёз говорить о том, чтобы он встал наравне с Белль и её партнёром, которые в отличие от него продолжали тренироваться с одним из лучших тренеров?       Конечно, он не бросал лёд совсем. Иногда выходил на каток, занимался, но дальше разминки редко что-то заходило. Фигурное катание давно перестало быть его жизнью. Оно стало скорее тихим убежищем, местом, где можно было выдохнуть после тяжёлого дня на работе. Он не мог просто бросить его, не выбросив вместе с этим собственное сердце. А раз сердце было на месте, выстукивая ровный ритм, то и лёд тоже был.       Когда он подошёл к Белль с просьбой встретиться с их тренером, или хотя бы поговорить с ней по телефону, чтобы получить разрешение посетить каток вне тренировок, чтобы заранее увидеть помещение и потом не путаться в нём, она даже головы не подняла. Видимо, ей интереснее было следить за тем, что происходит на экране и судя по крикам из динамиков, Вайзу бы такое зрелище не понравилось, поэтому он предпочёл не заглядывать. — Так и знала, что ты попросишь, — даже не видя лица, он всё равно слышал, как она улыбается. Но сейчас было особо не до фразочек в духе «а я говорила». Вайзу была необходима её помощь, к тому же Белль эту кашу заварила. — Тренер Янаги сказала, что ты можешь воспользоваться катком. Только не задерживайся там долго, она бы не хотела, чтобы ты перенапрягался перед тренировками. Охранник так же был предупрежден, просто назови ему свое имя при входе и проблем не будет.       И вот Вайз стоял на льду. Не на том, к которому привык — этот был чужим. Холодным, пустым, почти враждебным. Желание развернуться и уйти было настолько сильным, что двигаться совершенно не хотелось. Но Вайз двинулся. Он воспроизводил в голове уже знакомую программу Белль, повторял движение за движением. Старался плавне двигать руками, аккуратнее ставить ноги. Плавно. Красиво. По-женски.       Ноги деревенели. Вайз откинул мокрую от пота чёлку так, чтоб та не лезла в глаза и вздохнул. По ощущениям он пробыл тут уже целую вечность, но на деле не прогнал и половины номера. Нужно было постараться.       А Харумаса всё стоял и наблюдал. Видел, как с трудом этот парень переставляет ноги, слышал скрежет коньков об лёд и не чувствовал никакого душевного равновесия. Обычно этот самый скрежет помогал отвлечься от гнетущих мыслей, а тут их словно с каждым ударом становилось всё больше.       Как Янаги вообще пустила его на лёд? Почему Харумасе приходилось ждать своё разрешение, приходилось постоянно волноваться о том, пустит ли его сегодня охранник, а кто-то просто так приходил. Просто приходил и получал то, что он вымаливал таким трудом.       Вайз старался сделать движения плавнее. Номер Белль был нежным, чувственным, но при этом в нём был какой-то огонь — тот самый, от которого невозможно оторвать взгляд. И Вайз хотел хотя бы попытаться приблизиться к этому ощущению. Он не стремился в точности повторить её программу — это было бы попросту невозможно. Но, пусть и неидеально, пусть и со своими огрехами, он хотел воссоздать её хотя бы частично, преодолевая роем кружащиеся в голове мысли. По-своему. Как умел. Но даже это было уже лучше, чем ничего.       Завтра будет проще. Не так тяжело — хотя бы морально. Не так неловко — хотя бы внешне. И не так стыдно — хотя бы перед тем, кто должен будет кататься рядом и с его помощью держать себя в форме.       Раздражение, которое сейчас чувствовал Харумаса, вряд ли можно было бы унять обычными дыхательными упражнениями. Что-то тёмное, яростное, непонятное бурлило внутри, не позволяя просто стоять и смотреть. Где-то глубоко внутри он понимал: злиться на незнакомца, ни в чём не повинного — неправильно. Но эмоции полностью взяли верх над здравым смыслом. Почему он здесь? Почему вообще надел коньки?       Этот парень выглядел так, словно и сам не хочет быть на этом катке. Неуклюжий, скованный, в каждом движении — усилие, словно он борется не с программой, а с самим собой. Видно было, что он пытается преодолеть себя, прыгнуть выше головы. Но зачем? Какой в этом смысл, если не получается? К чему стараться, если ты всё равно не дотягиваешь? Он только позорит фигурное катание своим жалким подобием номера.       Вайз понимал, что сейчас по плану в программе должен был быть прыжок и от этой мысли внутри его всё скрутило. Он не то чтобы не умел прыгать, но это точно не была его сильная сторона. И всё же, он должен был хотя бы попробовать. Белль дала ему шанс — пусть маленький, но шанс. Она дала ему надежду, что он сможет вернуться. Вернуться к тому, каким был раньше. К тем временам, когда он сиял.       «Хочешь сиять?»       Чужая усмешка вспыхнула в памяти. И в этот самый момент ноги не послушались. Он не смог набрать нужную скорость, не смог сосредоточиться. Запнулся и упал. Не сильно, не болезненно — по инерции. Хотя бы помнил, как падать правильно.       И именно в этот момент внутри Харумасы что-то лопнуло.       Он даже не понял, как оказался на льду. Резко, почти со злостью, шагнул вперёд, и холод под лезвиями будто только подогрел гнев. Тело двигалось само, будто отвечая на внутренний импульс, которому уже невозможно было сопротивляться. В груди пульсировало раздражение, злость, нетерпение, всё, что накапливалось последние дни. И теперь всё это нашло себе цель. Ужасно подходящую. Потому что этот парень — он просто осмелился оказаться в этом месте и в это время. — Эй, ты! — голос Асабы прозвучал резко, почти что отщёлкнул по воздуху. Он уже почти вплотную подъехал к парню, который в испуге поднял голову, всё ещё сидя на льду. — Что ты тут вообще забыл?       Вайз открыл рот, словно собираясь что-то ответить, но Харумаса не дал ему и слова вставить. Всё срывалось с языка раньше, чем разум успевал осознать. — Ты кем себя возомнил? Решил выйти на лёд и устроить жалкое шоу? Ты позоришь фигурное катание одним своим видом.       Глаза Вайза округлились, а губы дрогнули. Он явно не ожидал нападения. Весь вид этого парня указывал на то, что тот чем-то взбешён, но чем? Тем, что он тренировался? Вайз не знал, что ответить и Харумасу это только злило ещё больше. — Тебе бы с пятилетками тренироваться. И то, думаю, они бы посмеялись.. — он обошёл парня дугой, словно оценивая. Смотрел сверху вниз, как на неудачную копию настоящего спортсмена.       Харумаса сам до конца не осознавал, что творит, но ему отчаянно хотелось вцепиться в ворот рубашки этого парня и встряхнуть его как следует — так, чтобы до него наконец дошло, где его место. Лёд был его. Ему одному позволено приходить сюда допоздна, тренироваться, когда никого нет, сбрасывать с себя накопившееся. И теперь этот — неизвестно откуда взявшийся неумёха — нагло занимает его пространство. Он пришёл отвлечься, отпустить тяжесть в голове, а в итоге… получил это. — Слушай, ты себя со стороны-то вообще видел? Двигаешься, как фарфоровая кукла. Только вот фарфор и то падает грациознее, — бросил Харумаса с ядовитым хмыком. — Что, знакомый среди тренеров? Или родственник у кого-то? Небось по связям пробрался, вот и позволили покататься для собственного развлечения. Видимо, других способов себя занять не нашёл, да? — он смерил парня недовольным взглядом. — Только катайся осторожнее, а то такое миленькое личико будет жалко разбить.       Сначала Вайз просто опешил — от напора, от неожиданной агрессии, от совершенно беспочвенных обвинений. Но потом… потом появилось желание съездить этому хаму по ногам так, чтобы тот сам упал и хорошенько приложился об лёд. Может, тогда в голове у него что-нибудь прояснится.       Но он не стал. Вместо этого Вайз медленно поднялся с льда и, не отводя взгляда, уставился в жёлтые глаза оппонента. — А ты? — спокойно произнёс он, голос его был ровным, холодным, без намёка на агрессию. Раз этот парень начал фамильярно с ним говорить, тогда и он не собирается проявлять уважение.       Вайз стоял прямо, не отводя взгляда, и не делал ни шага назад, будто уже ничего не боялся. — Почему ты здесь один? Неужели у тебя настолько отвратительный характер, что никто не хочет с тобой заниматься?       Он сделал паузу, и тон его чуть изменился — не язвительно, не с насмешкой, а почти сочувственно: — Бедный.       Харумаса моргнул. Будто от пощёчины. Это была не ответная колкость. Не провокация. Это было сочувствие — и именно оно ударило сильнее всего.       В груди будто что-то перекосилось. Не потому, что тот сказал неправду. А потому, что он посмел пожалеть его. Его. Асабу Харумасу, который сам решал, кого подпускать, кто достоин кататься рядом, а кто нет. Который никогда не нуждался ни в понимании, ни в жалости.       А теперь стоит и ничего не может ответить.       Ни один мускул не дрогнул на лице Вайза. Он даже не пытался подчеркнуть эффект своих слов. Он просто посмотрел на Харумасу ещё пару секунд, будто в последний раз, а затем отвернулся и пошёл к выходу, с таким видом, будто разговор для него был окончен задолго до того, как он начался. Он не ждал ответа на свой вопрос, не ждал чужих извинений. На самом деле ему хотелось сейчас поскорее попасть домой и отмыться от чужих беспочвенных оскорблений.       Вайз ни разу не обернулся назад, когда как Харумаса не отрываясь смотрел в спину удаляющегося парня. Осознание собственной неправоты и импульсивности больно били по самолюбию, и как бы он не хотел отгородиться от этих мыслей, они всё равно упрямо лезли в голову. Его собственные слова отскакивали эхом внутри, и только теперь до него медленно начинало доходить, насколько он перегнул. Но что-то внутри отказывалось признавать ошибку. Гордость царапала горло. Ярость ещё не остывала, но уже не к этому парню, а к самому себе.       Могла ли Белль устать от него и просто найти причину больше не кататься с ним?       Вайз довольно быстро добрался домой, даже не смотря на то, что время было уже позднее. Белль уже спала, поэтому свет горел лишь на первом этаже, оставленный для позднего возвращения старшего брата с тренировки. От такого жеста заботы даже немного потеплело на душе.       После того разговора, а точнее обмена идиотскими колкостями, у Вайза на душе кошки скребли. Хотелось забыть, но чужое лицо всё равно всплывая в памяти вместе с голосом, говорящим всякие гадости. Непонимание причины мерзко застряло в груди, подпитываемое оскорблениями и собственными далеко не самыми весёлыми мыслями.       Он лишь утешал себя надеждой о том, что это была их последняя встреча.