Изуку Мидория совсем не справлялся

***

— НИКЧЁМНОЕ СОЗДАНИЕ! ХАХА! — голос Бакуго эхом разнёсся по школьному двору, а вместе с ним в воздухе разлетелись капли густой клейкой смеси, заливая волосы и лицо Изуку. Он стоял, застыв, не смея поднять головы. Холодная жижа стекала по его коже, забивалась в ресницы, липла к векам, отчего стало трудно моргать. Лёгкий ветерок пробежался по мокрым прядям, и мальчик вздрогнул от неприятного ощущения. — БЕСПРИЧУДНОЕ ХАМЛО! — выкрикнул кто-то из толпы, добавляя яд к тому, что уже разлилось по душе Мидории. Сердце сжалось. В груди запекло. Он так хотел крикнуть, ответить, сказать хоть что-то, что сможет защитить его, но язык не слушался. Руки, прижатые к бокам, дрожали. Он сжал кулаки, но было поздно. — Кач… — попытался выдавить он, но удар в висок оборвал его речь. В ушах зазвенело. Ноги подкосились. Мир накренился, и он рухнул на асфальт. Избиение началось почти сразу. Удары — тупые, резкие, гулко отдающиеся в голове и рёбрах. Сначала боль была точечной, резкой, но вскоре она превратилась в глухую, разливающуюся по всему телу пульсацию. Его пинали. Били по ногам, по спине, по животу. Кроссовки скользили по его коже, оставляя после себя грязные следы. Локти саднили от асфальта, ладони были счесаны, а в голове всё плыло. Но он терпел. Он не сопротивлялся. Какой смысл? Они всегда сильнее. Всегда злее. Всегда выше. Он только лежал, стискивая зубы, пока его тело дрожало от слабости и боли. — На сегодня всё, — равнодушно произнёс Бакуго, отплёвываясь в сторону. — Пошли, народ. Тут больше нечего делать. Звук удаляющихся шагов эхом отразился в его голове. Острая тишина накатила мгновенно, заполнив пустоту вокруг. Сердце стучало так громко, что казалось, оно вот-вот лопнет. Мидория лежал. Лежал, не в силах пошевелиться. Глаза жгло от смеси, которая пропитала волосы и кожу. Клей, молоко, яйца, пот и кровь — всё это смешалось в отвратительную массу, стекая по щекам и капая на землю. Он чувствовал, как липкая влага сочится по шее, затекает в воротник, цепляется за лопатки. Хотелось вытереться, смыть всё это, стереть это с себя, но… сил не было. Изуку плакал. Он не хотел, но слёзы сами текли, горячие, беспомощные. Он пытался не издавать ни звука, но в горле застрял ком, мешая дышать. Бакуго… Он снова сделал это. Опять. Как и всегда. Почему? Зачем? Почему просто не оставить его в покое? Он не знал ответа. Он не знал, что не так с ним. Может, если бы он был другим… сильнее… может, тогда Бакуго бы его не ненавидел? Может, тогда он бы не бросил его? Может, тогда он остался бы рядом… как раньше? Как раньше… Но «раньше» больше не существовало. Было только «сейчас».

***

Всё началось, когда он был ещё совсем маленьким. Детский сад… комната, наполненная игрушками, смехом и беззаботностью. Тогда он не понимал, что делает. Просто брал мамины иголки и втыкал их себе в пальцы. Лёгкая боль, лёгкое покалывание, затем тепло. Капелька алой жидкости набухала на коже, наполняясь жизнью, а затем медленно стекала вниз, оставляя за собой тонкий след. Это было… красиво. Просто красиво. Он смотрел на красные бусины крови и чувствовал… облегчение? Нет, не совсем. Скорее, он чувствовал что-то настоящее. Что-то, что напоминало ему: он живой. Он существует. Иголки сменились точилками. Точилки — карандашами. Карандаши — вилками, шпажками, любыми острыми предметами, которые попадались под руку. С каждым годом границы стирались. Теперь это были ножи. Маленькие, аккуратные, почти игрушечные канцелярские ножики, которые он прятал в столе, под подушкой, в карманах школьной формы. Они были его друзьями. Его тайной. Его спасением. Они делили с ним боль. Они дарили ему покой. Сначала это было просто игрой. Слабые царапины, почти невидимые, исчезающие за пару дней. Но потом… потом порезы становились глубже. Длиннее. Частые линии пересекались на коже, создавая узоры. Они заполнили его руки. Заполнили его тело. Заполнили его сознание. Теперь это было не просто облегчением. Теперь это стало напоминанием. Напоминанием обо всём. О том, кем он был. О том, кем он стал. И самое страшное — он больше не хотел останавливаться.