Salvatio in Peccato

"И увидел Бог, что это хорошо", Бытие 1:31

***

В шумном гомоне корчмы, где воздух был густо пропитан вином и дешевым элем, где уже третий день никто и не помышлял о сне до первых рассветных лучей, обосновались освободители Сухдола. На первый взгляд они скорее напоминали обычных разбойников, но даже это не выглядело чем-то необычным для подобного места с сомнительной репутацией. Они бесконечно пили, спорили, смеялись, снова пили, а затем, утонув в тяжелом молчании, скорбели по ушедшим. Даже самые закаленные в бою и отважные люди не могли избавиться от проклятого чувства потери. Война оставляла свои раны на всех — на тех, кто сражался, и на тех, кто был лишь ее свидетелем. И даже если ты одержал победу… какой ценой? Индро первым делом избавился от латных доспехов, отдав их за бесценок первому попавшемуся кузнецу, не потрудившись стереть с них засохшую кровь. Ян видел, как тот, едва скрывая отвращение, отвернулся, когда тяжелый нагрудник с глухим стуком ударился о землю. Он не стал ничего говорить — если честно, сам мечтал выбросить все, что напоминало о сражениях. Пусть в Куттенберге и наступил хрупкий мир, но его раненое плечо до сих пор саднило, обращая на себя внимание. И все же, после всего этого кошмара, они остались живы. Когда Ян впервые выискал в толпе союзников именно Индржиха, его ранение превратилось в ничто, будто минуту назад кровоточащая рана не жгла мышцы пронизывающей болью. В тот момент ему казалось, что вот оно — то, ради чего он сражался. Что усталая улыбка и рукопожатие, на которое их обоих едва хватило, стоили того, чтобы не словить стрелу промеж ребер. Да и по сей день он считал именно так. Тогда, каждый раз в отсутствие оруженосца, когда сердце сжимали невидимые тиски, а волнение подступало к горлу, Ян с полной уверенностью прогонял эти мысли прочь. Его Индро не мог погибнуть так. Не сейчас, когда между ними столько всего произошло и почти ничего не было сказано. Он просто не имел на то права. Сейчас же, сидя за столом в компании бывших, а быть может, и будущих головорезов, пан ощущал необъяснимую легкость. По крайней мере, от осознания того, что теперь у них достаточно времени, чтобы объясниться — пусть пока ни одной возможности для этого так и не представилось. Их взгляды слишком часто пересекались за общим столом, чуть дольше, чем требовалось, задерживались друг на друге. Птачек старался не замечать этого, но каждый раз, когда Индро, чуть покачиваясь от хмеля, улыбался ему через стол, что-то внутри сжималось. Словно у них был какой-то общий постыдный секрет, который сумел бы разгадать даже последний деревенский дурачок, лишь поглядев на них чуть больше минуты. Ему было невмоготу. Индро, с его раненым носом и захмелевшими глазами, был настолько чертовски обаятельным, что Ян уже в десятый раз за вечер ловил себя на желании коснуться его. Словно все понимая, сын кузнеца смотрел на него с подозрительным прищуром, заставляя губы сжаться в тонкую линию, лишь бы не улыбнуться во весь рот и не выдать себя перед всеми чем-то вроде: «Перестань так пялиться». Это было невозможно. Влажные губы, чуть зарумяневшиеся щеки, глубокие царапины с поля боя и тончайшая рубаха, из-под расстегнутого ворота которой, то и дело виднелась крепкая грудь, когда Индро словно специально, тянулся за чем-нибудь на столе, цепляясь за пана взглядом. Птачек потер висок, прерывая очередную игру в гляделки, и прикрыл глаза. В голове вспыхнули образы, и, на одно мучительное мгновение, он почти пожелал, чтобы это были не призраки войны. Нет. Это был Индро. Обнаженный, горячий, вздрагивающий от осторожных прикосновений. Его мягкие губы на собственной шее, еле слышные стоны. И самое страшное — это все было таким реальным. Пан повертел головой, стараясь отогнать от себя воспоминания, которые разрешал себе открывать лишь изредка, совсем мельком, как самое сокровенное, что случается лишь раз в жизни, как нечто поистине настоящее. Но мысли о прошлом держались за него крепко, не желая отпускать, и, чем сильнее он пытался прогнать их, тем явственнее они всплывали в его сознании. Ян даже посетовал на то утро, когда в его руках оказался странный трактат о, как его назвал Богута, «Греховности всего мира» — а по-простому, книга о содомии. Тогда он лишь мельком пролистал ее, намереваясь вяло усмехнуться над пафосными, пропитанными страхом строками, но вместо этого запомнил, как бывший священник с ленивым интересом наблюдал за его реакцией, как в какой-то момент усмехнулся и будто невзначай наказал никогда не спрашивать, почему, будучи отлученным, он так и не решился сжечь этот труд. Тогда пан не придал этому значения, едва пролистав скучные, напыщенные строки, где страницы были испещрены длинными цитатами о наказании и растлении, но когда его взгляд случайно наткнулся на гравюры в конце, руки сами потянулись к очагу. Он чуть не бросил книгу в огонь, будто та разносила мор, не иначе. Будто прикосновение к этим страницам могло оставить пятна на пальцах, которые невозможно будет стереть. Но он не бросил. Его взгляд задержался. Слишком надолго. И тревожная мысль пронзила его голову, как острое лезвие. А если он тогда сболтнул лишнего? Если в тот вечер, когда Индро покинул крепость, а сам он напился с Богутой до беспамятства, его язык оказался чересчур развязанным? Нет, это глупость. Но Богута словно знал. Знал, когда протягивал эту книгу. Знал, когда наблюдал за ним, как за нерадивым прихожанином, которому не терпится исповедаться, но который боится своих же слов. Тот текст, что должен был взывать к страху, оказался не более чем ворохом пустых угроз. Его не волновали круги ада, не волновало то, что осужденные тянули руки к небесам, запечатленные в резных иллюстрациях с уродливыми гримасами. Но эти рисунки… Они завораживали. Слишком натуралистичные. Слишком подробные. Слишком близкие к тому, о чем Ян никогда не позволял себе задумываться. Их линии, едва желтоватые от времени, слишком четко передавали то, как мужчины соединялись друг с другом, слишком открыто показывали то, чего пан никогда прежде не видел, но что, как ему казалось, он всегда знал. И чем дольше он смотрел, тем отчетливее приходило осознание. Они с Индро даже не сделали ничего по-настоящему греховного. Все, что случилось в ту ночь, теперь казалось детской шалостью. Да, они целовали друг друга. Трогали, как в последний раз, впиваясь пальцами в горячую кожу, будто пытались запомнить друг друга навсегда. Их влажные от пота ладони скользили по телам, лаская, исследуя, отчаянно цепляясь за это наваждение. Но на этом всё. Всё. И если это могло довести его до безумия, если одна только мысль об этом не оставляла его в покое, то что будет, если… Ян резко захлопнул книгу, бросив ее на стол так, словно та могла загореться у него в руках. Но образ уже застыл в его голове. И с этим уже ничего нельзя было поделать. «Чёртово Место» всегда было чрезмерно громким по вечерам, и в этом хаосе Ян находил странное облегчение. Смех, перебивающийся криками, звон кружек, шарканье сапог по деревянному полу — все это приглушало стук его собственного сердца, который, казалось, звучал громче, чем весь этот проклятый гомон. Он не знал. Не знал, что чувствовал Индро в ту ночь. Не знал, думал ли он об этом теперь, жалел ли, вспоминал ли хоть раз. Не знал, сделал ли он это, чтобы избавиться от напряжения перед боем, или, что еще хуже, чтобы попрощаться, не сказав слов. Это незнание тянуло вниз, как камень, завязанный на шее. И хуже всего было то, что Ян не знал, что будет делать, если окажется, что всё именно так. Потому что больше всего на свете он не хотел терять своего верного друга. И если все, что случилось, было ошибкой — тогда, возможно, он действительно предпочел бы пасть от руки врага, чем выжить, зная, что перешел черту, которую уже нельзя было переступить назад. Но, черт побери… Разве он не чувствовал, что Индро смотрит на него так же? Разве он не видел этот пристальный взгляд, этот легкий румянец, этот тихий, непроизвольный вздох, когда их руки случайно соприкасались на ручке кувшина? Он тяжело выдохнул, пытаясь убедить себя, что всему виной вино, растеребившее то, чему нельзя было давать выхода. Не сейчас и не здесь. Не в шумной корчме, не под взглядами тех, кто, возможно, уже давно догадывался о том, что он сам отказывался признать. Ян решил, что самое разумное — просто встать. Пока еще не поздно. Пока мысли не спутались окончательно, пока воспоминания, перемешиваясь с непотребными желаниями, не выдали его с потрохами. Он уже собрался было подняться, извинившись и посетовав на то, что перебрал с выпивкой, чтобы скрыться в своей постели и забыться, пока хмель не утих, но в тот же миг чувствовал, как крепкая ладонь опустилась на его плечо. Горячее дыхание коснулось уха. — Тебе нехорошо? — голос был низким, немного хрипловатым, и Ян сжал пальцы на кружке, потому что от этого звука у него внутри все дрогнуло. Он хотел что-то сказать. Отмахнуться, отшутиться, сделать вид, что в нем еще достаточно дерзости и воли, чтобы продолжать веселиться до утра и переиметь половину ближайшей деревни, если бы только захотел. Но слова не находили выхода. Потому что единственное, что он действительно хотел сказать — это шепнуть «нет». Нет, мне нехорошо. Нет, я не могу дышать, когда ты так близко. Нет, я хочу тебя так сильно, что уже сам себя пугаю. И все, что он мог сделать, — коротко мотнуть головой, не поднимая взгляда. Он знал, что если сейчас посмотрит на него, то в глазах будет слишком много — слишком явное желание, слишком отчетливое перед ним бессилие. Индржих поднялся, но не убрал руку с его плеча, словно не хотел оставлять ему выбора. Ян чувствовал, как напряглись его пальцы, как тепло этого прикосновения пробиралось под кожу, пока сам он, кажется, сгорал от смущения. — Мы, наверное, пойдем, — сказал Индро компании с легкой небрежностью, будто это было естественным решением. Они тут же загудели в недовольстве, кто-то попытался остановить их, кто-то лениво махнул рукой, мол, да пусть идет, напился, как барыня. Для приличия он выслушал уговоры остаться, пообещал, что на следующий день они напьются в стельку, если только никто не собирался простреливать кому-нибудь глаз, при этом переводя ироничный взгляд на замотанного в повязку Жижку. Тот хрипло рассмеялся и, криво усмехнувшись, бросил, что следующим будет явно не он, с прищуром глядя на Сухого Черта. Ян заставил себя усмехнуться в ответ, но смех вышел каким-то натянутым. На плече чуть сильнее сжались пальцы. Индро не говорил ничего, но этот едва заметный жест был понятен и без слов, он просил быть чуть более непринужденным. И если в этом он еще кое-как мог посодействовать, то с каждым шагом прочь от стола сердце билось быстрее, потому что теперь, когда они уходили наверх, он уже не мог отрицать, к чему это все ведет. Пройдя всего один пролет лестницы, Ян наконец позволил себе взглянуть на Индро — в надежде, а может, в страхе, что он думал о том же самом. И не прогадал. Розоватые пятна разлились по его щекам, выдавая что-то большее, чем хмель, а дыхание стало таким тяжелым, будто он только что закончил изнурительную тренировку с двуручным мечом. — Ты хочешь помочь мне, Индро? — вкрадчиво спросил пан, намекая на его благодарность после освобождения Сухдола, когда Индро назвал их «близость» не иначе как «поддержкой». Тот кажется мигом все понял, раскрывая рот, но не находя слов для ответа. Дрожь пробежала вдоль спины, когда Птачек решился на следующий вопрос. — Или для тебя это… значило нечто большее? — он тут же отвернул лицо в другую сторону, будто надеясь, что если не увидит реакции, то и не услышит ответа, что, возможно, этот момент просто утонет в гуле корчмы. — Что? Как ты вообще… Индржих не договорил, в его голосе появилось непонимание, точно Ян задал самый глупый вопрос на свете. Но в тот момент, стоя лицом к лицу в поле близ крепости, он не мог отрицать, что подобные слова обидно укололи его, ущемили гордость, словно им воспользовались, как первой попавшейся под руку девицей для потех. — Это твои слова, не мои. — Мне нужно было прямо перед Ганушем начать распинаться в том, как хорошо мне тогда с тобой было? — его голос сделался громче, напряженнее, заставляя Яна напрячься в ответ. — О том, что это была лучшая ночь в моей жизни и как я тебя… Ян резко прижал ладонь к его губам, тут же краснея до самых ушей. Это было слишком. Он ожидал, хотел ожидать, что его чувства взаимны, но Индро выбрал явно «лучший» момент для признания, не успев даже окончательно подняться на второй этаж и скрыться от чужих глаз и ушей. — Заткнись, — выдохнул он срывающимся от эмоций голосом. — Или я поцелую тебя прямо здесь. Индржих улыбнулся глазами, дерзко, нагло словно и не против был вовсе. Пан не стал проверять, он схватил его за руку и спешно повел в самый дальний и самый тихий угол этого Богом, как он надеялся, забытого места. Им чертовски повезло, что каждый из тех, кто хохотал или ругался внизу, оставался либо заядлым пьяницей, либо крепким малым, которым не гоже отходить ко сну сразу после захода солнца. Это означало одно — соседей за стенкой можно было не ждать. По крайней мере, в ближайшее время. От одной этой мысли Ян почувствовал себя мальчишкой, который боится, что его поймают за чем-то непристойным, потому выискивает моменты, чтобы остаться одному. Было ли это раздражающе глупо? Возможно. Но от осознания, что он сознательно рассчитывает, сколько у них есть времени, по телу растеклось приятное тепло. Он лишь надеялся, что, несмотря на выпитое, его расчеты были верны. И, едва дойдя до самой крайней комнаты, дверь которой была украшена венком из незабудок. Комнаты, которую они вот уже как несколько дней делили вдвоем. Он запер дверь, подошёл к собственной постели и резко развернулся к Индро. — Обещай мне, — голос его был чуть хриплым, напряжённым, он сглотнул, словно слова застревали в горле. — Что мы не издадим ни звука. И когда после, чуть менее уверенного, чем хотелось бы, кивка, Индро мягко поцеловал его губы, Ян тут же понял, что страх быть пойманными не шел ни в какое сравнение с тем, как он тосковал. Все это чертово время. Остальной мир медленно и безостановочно мерк. Он с нежностью ответил на поцелуй, замирая в чужих объятиях, ощущая тепло, которое казалось недостижимым еще несколько часов назад. Его руки крепко обхватили чужие плечи, притягивая ближе, словно пытаясь восполнить дни сдержанности, разочарования, обид и ненужных сомнений. Индро удержал его за талию, когда сам осторожно толкнул вперед, заставляя опуститься на узкую кровать. Ян подался назад, не сопротивлялся, чувствуя, как спина касается мягкой ткани. Кровать чуть скрипнула под их неосторожными движениями, и он сжался в напряжении, уже готовый прошептать, чтобы тот был тише… Но в этот момент его губ коснулся горячий, влажный язык. Он резко сжал чужое плечо от неожиданности, не понимая этого касания и того, как на него реагировать. Это было что-то совершенно новое, что не случалось с ним прежде и не описывалось даже в проклятых книгах Богуты. Индро, казалось, тоже замер от собственной оголтелой смелости, на мгновение остановившись в движениях, будто сам не верил, что решился на такое. Когда поцелуй разомкнулся, воздух между ними смешался в густой и пьянящий пар, точно в растопленной донельзя бане. — Давай еще раз, — почти потребовал Ян полушепотом. Индржих с бесконечной лаской прошёлся ладонью по вздымающейся груди, медленно, словно пробуя на ощупь, словно пытался запомнить каждую линию, каждый вздох. Будто скучал до безумия, будто не мог думать ни о чем другом, когда тоже боялся потерять. В его взгляде было слишком много, настолько, что Ян не знал, может ли вынести это. Пан подался бедрами вперед, не оставляя простора для двусмысленностей, ясно показывая, в каком он состоянии. Их время придет — позже, когда не будет этих шатких стен, когда не будет страха быть пойманными, когда можно будет не думать о мире вокруг. И все же, когда чужой язык вновь прошелся по его зацелованным губам, Ян выдохнул через нос, а затем приоткрыл рот шире, сам подавшись навстречу, касаясь его своим. Восхитительно. Индржих, словно повторяя события той ночи, медленно скользнул рукой вниз, пальцами вцепляясь в завязки штанов. Ян ощутил это сразу, и, в какой-то момент, в его голове еще теплилась стойкая решимость не переходить границ того, что между ними уже случалось. Но этот до одури приятный, ласкающий его язык, этот нарастающий жар между их телами, это медленное, ненасытное вжимание в его губы… Все принятые решения медленно стирались в пыль. Он несдержанно качнулся вниз, наталкиваясь пахом на чужое возбуждение, и в тот же миг по всему телу прошла судорожная волна, что-то внутри сжалось болезненно, жадно, сладко, будто все его тело понимало, чего хочет, но не смело просить вслух. Ян снова вспомнил те изображения. Они лезли в сознание, как наваждение, не давая забыть ни одной детали, ни одной очерченной линии, ни одного сцепленного тела, что было изображено в проклятой книге. Неустанно. Неотвратимо. Пока Индро оставался так близко, пока с легким напором вжимался между его ног, одновременно проникая глубоко в его рот, в мысли, в душу. Хотелось взвыть. И прежде чем тот успел войти во вкус своих ласк, сжимая их твердости вместе, Ян коротко хлопнул его по плечу. Индро отпрянул, чуть испугавшись, что делает нечто, что перешло все границы, но пан, притянул его за шею и тихо прошептал. — Я хочу тебя. Сын кузнеца хлопнул распахнутыми глазами, что было видно даже впотьмах, а Птачек не спешил объясняться, потому как стыд волнами прибивал его слова, не давая им даже бессвязного выхода. Ян мог лишь протянуть ладонь вниз, медленно надавливая на край приспущенного исподнего, показывая, что хочет снять его полностью, что хочет этого до дрожи. Он чувствовал, как сжатые пальцы Индро передавали сомнение в дозволенном. Но он не отстранился. Напротив, он помог Яну стянуть ткань вниз, стирая последние границы между ними, и снова оказался между разведенных бедер. Ян, понимая его тревоги, как и свои собственные, чуть прислушался к шуму внизу, что не затихал ни на секунду. К таверне, полной пьяных людей, что кричали, пели, били кружками о столы, не подозревая, что этажом выше двое мужчин дрожат от страха перед собственным желанием. Сердце билось в горле от того, как страшно ему было пойти на следующий шаг. Но одновременно он никогда в жизни не хотел ничего сильнее. — Индро, — шепнул он ему на ухо, чувствуя, как тот напрягся, словно косуля перед прыжком прочь от волка. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Тишина. Индро остановился, задержав дыхание. Он смотрел на него как человек, который только что услышал совершенно чуждую ему фразу, набор звуков, не имеющий смысла. — В каком смысле? — его голос был сбитым, но не от страха. От чистого, неподдельного непонимания. Святая невинность. Ян вспыхнул жаром, чувствуя, как вся кровь хлынула к щекам, к ушам, вниз, туда, где его желание уже невозможно было скрывать. Он не думал, что это придется объяснять, но откуда Индро было знать, если и сам пан узнал подробности без малого неделю назад. И то, как видно, далеко не все. Он заводит руку вниз, игнорируя свое собственное возбуждение, проводя по чужому кончиками пальцев. Все, как он помнит — Индро был до безумия горячим и невозможно твердым. Это подталкивало к краю еще ближе, заставляя тугой узел жадно скручиваться внизу живота. — Прямо… — тихо прошептал пан, словно за шумом нижнего этажа кто-то вообще мог услышать что-то настолько приглушенное. — Сюда. Ян направил чужую твердость в себя, давая понять, чего хочет, но совершенно не ожидал, что Индро, видимо, кое о чем догадавшись, чуть двинется вперед. Было слишком. Слишком горячо и слишком туго. Слишком невозможно. На мгновение он подумал, что затея эта дурная и заведомо проигрышная и хотел уже попросить остановиться, но… черт возьми, этот мужчина. Он простонал, оставляя короткое, почти робкое касание у входа, зарывшись в шею Яна, тяжело дыша, вжимаясь, но не смея идти дальше. Он не двигался. Просто дрожал. Кажется, сходил с ума от самого осознания этого момента. Пан чувствовал это кожей, чувствовал, как тот буквально горит, как он не может дышать, как он борется с собой, чтобы не двинуться дальше. Боже, он мог поклясться, что чувствует снизу, как от одного этого касания на коже оставались мокрые пятна. Это было самым безумным из всего, что происходило в его жизни. И все же это казалось настолько же невозможным, насколько прежде представлялось простым. Что-то было не так, и Яна пронзил укол совести, будто он намеренно обманул Индржиха ложными надеждами, тогда как его самого вокруг пальца обвела книга. Если люди на тех изображениях действительно совершали что-то греховное, то почему это было настолько сложно... настолько болезненно? Или, быть может, оно потому и карается столь серьезно, потому как человек отдается другому, невзирая ни на что? Создает себе Господа в лице другого, испытывая нечто, сравнимое с благоговением? Птачек обнял Индро сильнее, пока тот всё ещё не смел пошевелиться, возможно, возлагая всю вину на свои напряжённые плечи. Но ладонь его чуть сжалась на бедре, мягко, точно Ян был хрупким стеклом, готовым вот-вот треснуть от любой неосторожности. Он и в тот раз был крайне бережным, это показалось странным, почти противоречащим образу бравого воина с огрубевшими руками и слишком пугающим, порой, холодным взглядом. Но он действительно оставался нежен и у пана не находилось для этого никаких объяснений. Но это было именно так, от чего пальцы на спине чуть сильнее впились в ткань рубахи, и ноги совсем немного, но сжали бока Индро. Тот ощутимо дернулся снизу, всё ещё прижатый к тугому кольцу мышц, все еще сдерживающий себя. Пан хотел успокоить его, сказать, что у них будет еще тысяча попыток, что он не виноват ни в чем, но, едва открыл рот, нашептывая на ухо опешившему Индро: — Мне так хорошо с тобой… Тот, словно вибрируя от возбуждения, совершил всего одну короткую попытку войти. Напор оказался слишком сильным, неожиданным, и Ян откинул голову назад, резко сжав его коленями, пытаясь удержать от еще одного невозможного толчка. Но только у них получилось продвинуться на несколько сантиметров, продираясь сквозь общее напряжение и неприятные ощущения, как тело Индро дрогнуло. Птачек не сразу понял, что именно произошло. Но спустя мгновение почувствовал, как внутри него разлилось что-то теплое и обжигающе горячее. Индржих не двигался, затаив дыхание, а пальцы его сжались на коже так, будто тем самым он пытался удержаться в реальности. Так, не успев даже как следует соединиться — Индро кончил. Он покинул его спустя секунду, тяжело дыша от пережитого. Это было… неловко? Восхитительно? Так необузданно, что собственное тело болезненно заныло от напряжения. Ян должен был прикоснуться к себе, как можно скорее, пока у него есть на это время. Пока Индро не опомнился, пока все еще ласково гладил его бедро, будто в полусознании. — Даже не знал, — шепнул он, протягивая руку вниз, — что был для тебя так желанен. Индржих поднял взгляд на пана и посмотрел на него, совсем не пристыженно, а так, словно Ян видел лишь верхушку огромной горы, большая часть которой оставалась укрытой густыми облаками. Он двинул ладонью, чуть сжимая ее, не отводя глаз, не разрывая этот контакт, будто эти несколько секунд были важнее, чем все, что произошло между ними прежде. Так хорошо. Пьяницы внизу никак не хотели замолкать, их голоса становились все громче и громче, и вот уже хриплое многоголосье разлилось по корчме, затягивая старую солдатскую песню. В каком-то постыдном смысле это оказалось даже на руку. Потому как в следующий момент, Индро не теряя твердости, точно был высечен из камня, еще раз двинулся вперед, скользя в своем же, оставленном внутри семени. Ян свёл брови, не веря, что это происходит с ним. Он застыл, чуть выгнув спину, дыхание сбилось, и ему пришлось закусить губу, потому что он уже знал — если позволит себе издать хоть звук, это наверняка будет слишком громко. Индро проникал медленно, почти неуверенно, продвигаясь с бережным напором, точно боялся совершить малейшую ошибку. И когда пан в очередной раз сжался вокруг него особенно сильно, тот прекратил. Это не было приятно. Скорее распирающе, пульсирующе и неестественно. Быть может, подумал Птачек, просто Индро был слишком большим для таких вещей или сам он совершенно не подходил для подобного. Вопросы вспыхивали один за другим, не находя ответов, он прикрыл глаза в надежде, что так уйдут и неприятные ощущения. Унизительно. Его уверенность растворилась с первой же попытки стать ближе. — Ян… — прошептал Индро в сомкнутые губы, не отстраняясь, оставаясь рядом. — Расслабься… Его голос был тихим, чуть хриплым, почти дрожащим. Ему тоже было тяжело, но он не напирал, лишь оставался на месте, проводя пальцами вдоль бедра. Это чуть-чуть совсем, но успокаивало, хоть Ян и не мог понять смысла сказанных ему слов. — Ты прекрасен… — выдохнул он в шею, наклоняясь ниже, и в одно тягучее движение входя до конца, чуть скрипнув кроватью. — Индро… — Ян вцепился в него, точно боялся, что тот перестанет быть к нему нежным. Зря. Индро чуть покачал бедрами, несильно, не настаивая, просто проверяя, как его тело отреагирует. Ян дрогнул. — Ты мой… — снова выдохнул он, двинулся чуть глубже, но все еще осторожно, все еще без толчков, просто раскачиваясь так, чтобы его пан привык к нему. Птачек чувствовал, как сиплый голос проникает в него вместе с движениями, как слова, дыхание, прикосновения заставляют его перестать сжиматься, перестать думать о боли и начать чувствовать что-то другое. — Тебе хорошо? — он почти не спрашивал, просто чувствовал, как мышцы неумолимо расслаблялись. Ян сжал его плечи, губы дрогнули, но он не смог произнести ничего, кроме глухого выдоха. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо… — еще один медленный, глубокий толчок, еще один поцелуй, оставленный на подбородке. Теперь он все понял. Близость и не должна была приносить удовольствие с самого начала. Она, как и их едва расцветшие чувства, которые вначале приносили лишь сомнения и боль, теперь, казалось, не могла дарить ничего, кроме обволакивающего тепла. Тело чуть расслабилось, поддаваясь на медленные толчки горячей плоти, которая заполняла и растягивала, даря Яну незнакомое ранее ощущение. И когда Индро сделал чуть более уверенное движение, с губ пана сорвался громкий, удивленный стон долгожданного удовольствия. Безумие. На мгновение он прикрыл ладонью рот, будто только вспомнил, в каком неуединенном месте они находились. Он чуть прислушался — песнь становилась лишь громче, разбавляясь стуками сапог об пол. Старые вояки начали плясать. Тот звук никто не мог услышать, даже стоя в нескольких шагах от их запертой двери. — Ха-ах… — снова вырвалось, когда Индржих, кажется, тоже осознав это, двинулся чуть глубже. Яну подумалось, что он забыл, как нормально дышать. Он лишь коротко простанывал на каждый толчок, не узнавая в этом собственного голоса. Он уже не слышал ничего, позабыв о страхе, чувствуя как ритмично наполнялось его тело. И в самый последний момент, когда почти все уже стало неважным, его залило жаром от почти молитвенных слов Индро. — Боже, я так люблю тебя. Птачек простонал в ответ, впиваясь пальцами во влажную шею Индро, отдаваясь так, как только мог себе позволить, раскрываясь, умоляя каждым всхлипом не останавливаться. Его голос стал громче, и из чужой груди вырывались вторящие ему звуки, вперемешку с веретеном признаний, которые его оруженосец, его соратник, его милый Индржих, больше не в силах был держать в себе, шептал ему на ухо. — Ты сводишь меня с ума… — Индро почти задыхался, тело дрожало в лихорадочном темпе, будто он не мог выдержать этого больше ни секунды. Толчок глубже, жарче, сильнее. Кровать скрипела в унисон движениям. Внизу все громче гремела песня — сбивчивая, пьяная, полная грубых голосов и нескладного ритма. Слова смазывались глухими стонами, звуки тела сливались с шумом плясок. Индро впился губами в его шею, толкнулся сильнее, доводя до грани, не позволяя никому из них дышать. — Я люблю тебя так, что сердце разрывается… Ян бы, может, и хотел бы признаться в ответ. Но он не мог. Все, что он мог — это таять, плавиться под ним, растворяться в его руках, в его движениях, в его голосе. И если взору Божьему все же было доступно это Чертово Место, то, как ни взгляни, милостивый Творец не мог посчитать столь бесконечное проявление любви ужасающим грехопадением. Пан притянул к себе Индро, глубоко целуя, судорожно выдыхая в его рот. Прикрыв глаза, он провел ладонью по собственному члену, чувствуя, как вместе они доходят до края, под песню, смысл которой уже не понимали, но которая неустанно близилась к концу, замирая в последних аккордах. Последний толчок. Глухой стук сердец в ушах. Сладкое тепло, заполняющее изнутри. Прогнутая спина, сжатые пальцы, дрожащие бедра. Горячий, затянутый вздох в чужих губах. А затем мир на мгновение исчез. Ян чувствовал, как дыхание обоих постепенно замедляется, как их тела все еще дрожат от пережитого, но уже находят точку покоя. Он открыл глаза и встретился со взглядом запыхавшегося Индро. Тот смотрел на него, смятенно, нерешительно, словно ждал чего-то, словно не был до конца уверен, что не сделал что-то не так. Словно ждал ответа. Ответа на признание. — Всем так о любви… шепчешь… Индржих? — сбивчиво спросил его Ян. Индро моргнул, не сразу понимая, но затем в его глазах что-то прояснилось, что-то вспыхнуло — осознание, смущение, а затем мягкий, искренний смех. Он опустил голову, будто сам не знал, что ответить, но губы его растянулись в улыбке, а потом он снова посмотрел на Яна, с тем самым выражением, что было только для него. — Только тебе… Птачек, все еще пораженный искренностью, но уже обессилевший, не смог не улыбнуться в ответ. Он медленно протянул руку, провел пальцами по его лицу, по скуле, по губам, замирая на секунду, прежде чем чуть подняться и коротко поцеловать его в щеку. — Я тоже люблю тебя… Больше жизни… Простые слова, но от них стало тепло. От них стало… правильно. Когда в этом не было ни разврата, ни порока, а только любовь, такая простая, такая сильная, такая неизбежная, это не могло быть грехом. Не могло.