Неисправимые

      Рука в руке – от начала и до конца. Гуэйра бережно сжал тонкие холодные пальцы в плотных перчатках и смущённо взглянул в лицо Бондрюда, но тот этого не заметил. Серо-зелёные сияющие глаза молодого человека были устремлены на залитый горячим южным солнцем берег. Берег, который обещал им обоим надежду на новый день.       – Идём? – спросил Бондрюд, с трудом отрывая горящий взгляд от города-над-Бездной и оборачиваясь к нему.       В очарованных собственной мечтой чуть косящих глазах было столько решимости, что любые сомнения разбивались о неё, как волны о скалы. Гуэйра неловко улыбнулся и кивнул.       – Идём.       С трапа торгового судна они сошли в числе первых – весь их небольшой багаж умещался в большой сумке, висящей через плечо Бондрюда, и в плотно набитом рюкзаке Гуэйры. Не так много, но и не мало – ровно столько, сколько надо двум беглецам, покинувшим свою неприветливую холодную родину. Родину, в мгновение ока превратившейся для них в чужбину.       Гуэйра обернулся назад и увидел капитана – огненно-рыжий, смазливый как дьявол двухметровый мужчина стоял, ссутулясь, и неприязненно смотрел на город. Взгляд его единственного глаза был тяжёлым и задумчивым. Досадливо сплюнув за борт, он повернулся и, заметив молодого человека, тут же дружелюбно улыбнулся и махнул ему – ступайте, мол, никто не держит. Да и кому было удерживать сиреньских преступников, хорошо заплативших за сохранность собственных глупых и юных шкурок? Не зря же говорят, что на Орсе закон – самый ходовой товар.       Бондрюд на такие сентиментальности, как прощальный взгляд, не разменивался. Крепко держа за руку Гуэйру, он, со слепой уверенностью человека, который никогда и никуда не путешествовал, сошёл на берег. Молодой врач, спотыкаясь на досках трапа, еле поспевал за ним – даром, что был на две головы выше, и ноги у него были длиннее.       Орсский порт оглушал сбивающим с ног запахом гниющих водорослей и морепродуктов, перебранкой рыбаков, вернувшихся с утреннего лова, и шумом открывающихся торговых рядов. Утреннее солнце ещё даже не коснулось пёстрых палаток, а над островом, вспугивая сонных чаек, уже пронёсся пронзительный вопль:       – Ты мне вот эту хуйню за такие деньги предлагаешь? А как же скидка за знакомство?!       "Лучше не ввязываться в местные разборки", – подумал Гуэйра, торопливо сворачивая в сторону от рынка.       Об Орсе в Сирени говорили разное. Кто-то рассказывал, что люди здесь приветливы и гостеприимны, кто-то – что местные бандиты без зазрения совести прижимают нож к горлу даже на людных улицах... Разбираться, что из слухов правда, а что нет, у молодого человека желания не было, однако Бондрюд уже заинтересованно смотрел в сторону лодочного причала, с которого донёсся крик.       – Шею вывернешь... – пробормотал Гуэйра, чувствуя смутное беспокойство. – Пошли?       – Да-да, пошли посмотрим, – потянул его к причалу Бондрюд.       – Стой! Зачем?!       – Мне интересно.       Он потянул Гуэйру за собой, не особо слушая его возражения. Молодой человек немного посопротивлялся, но, тяжело вздохнув, успокоился – сил унести лёгкого и миниатюрного юношу у него бы нашлось, а вот сил спорить не было никогда. Кроме того, крики становились громче, и он сам уже чувствовал огромное желание разузнать, что же там, в конце концов, происходит.       У причала было пришвартовано несколько пустых лодок, и одна чуть-чуть не тонувшая от кучи рыбы, сваленной в неё. На причале, крепко держа верёвку, привязанную к носу лодки, стояла загорелая девушка с тёмными и насмерть просоленными волосами, убранными в небрежную, негнущуюся косу. На ней был совсем не подходящий для рыбалки длиннющий сарафан до пят, из-под которого выглядывали босые ноги. Девушка была миловидной, но сейчас её брови были насуплены – и причина этого стояла прямо перед ней. У Гуэйры аж дыхание перехватило, когда он увидел её. Блондинку в коротеньких, обхватывающих мягкие бёдра шортиках, и серо-голубой мужской рубашке, распахнутой настежь и повязанной прямо под хорошенькой пухленькой грудью. На ногах у неё были сандалии, пара пластырей и огромная царапина, тянущаяся через всю голень. Роскошные светлые волосы были убраны в высокий хвост и будто бы завиты с помощью какой-то химии – слишком уж невероятно смотрелись тугие золотые колечки. На шее девушки болтался большой чёрный свисток вроде тех, которыми в Сирени пользовались стражи порядка.       – За наше с тобой знакомство ты мне в три раза больше должна! – черноволосая упёрла руки в бока. – Помнишь, сколько раз ты мне изменила пять лет назад с какой-то дурой? А я тебе скажу – трижды!!! И трижды с дурой! Я тебе дура какая-то?!       – У-у, злюка, – блондинка показала язык. – Это ж не мне, а для Озен. Сделай скидку единственному Белому свистку в этом вонючем городе!.. Ой, здрась!       Она улыбнулась подошедшим молодым людям и снова обернулась к рыбачке.       – Глянь, Кирь! Уже какие-то челы приходят зырить, как мы тут с тобой позоримся! Сделай скидку, говорю! За унижение великой меня и привлечение внимания к лавке твоего папаши!       – Да пошла ты, – махнула рукой девушка, закатывая глаза. – Бездна с тобой. Бери своих гадов, давай деньги и вали отсюда.       Блондинка подпрыгнула от радости.       – Есть!!! Властелинша Упёртости будет мной довольна!       Вытащив из кармана целую пригоршню монет, она ссыпала их в передник чероноволосой, схватила стоящую в лодке корзину и потянулась к девушке, порываясь чмокнуть ту в щёку. Рыбачка, фыркнув, увернулась, и блондинка, рассмеявшись, соскочила с пирса и побежала к стоящим в сторонке сиреньцам.       – Вы ж приплыли щас? – чуть-чуть не врезавшись в них и остановившись почти вплотную к ним, спросила она у Гуэйры, задирая вверх голову.       Она была ростом с Бондрюда – миниатюрная, с огромными сизыми, как северные волны, глазами, и маленьким аккуратным носиком. Она широко улыбнулась, обнажая ряд острых, клыкастых зубов. Таких зубов Гуэйре ещё не доводилось видеть – разве что, на картинках с акулами.       – Ну... да... – смутился молодой человек. Она говорила на Общем, и он неплохо понимал её, но звучал её выговор довольно причудливо.       – Экскурсию по Бездне хочь? Вы оба, – она перевела взгляд на Бондрюда. – С Сирени? Могу на вашем, есь над.       Гуэйра покачал головой и уже открыл было рот, чтобы попросить орсчанку не утруждаться, и предотвратить ужасное, но не успел.       – Бум раады! – немедленно отозвался на лютихском наречии сиреньского Бондрюд. – У ваас таак крсив! Ызмительно!       Молодой человек в сердцах стукнул его кулаком по рыжей кудрявой макушке.       – Ты скоклет в столице живёшь, а всёщё оскорбляешь язык этой дальнесеверной сранью! – затараторил он на чистейшем столичном, превращая тот в неразборчивую кашу. – Не уничтожай мнемозги, сука, блядь! Ты же умеешь нормально! Или гринормально, или не квакай на своём болотном! По-жа-луй-ста!!!       Последнее слово он произнёс по слогам, сопровождая каждый весомым ударом кулаком в ладонь. Бондрюд ангельски улыбнулся и показал ему язык.       – Прошу прощения за этого мудака, – торопливо извинился на Общем Гуэйра. – Не стоит напрягаться, мы достаточно хорошо изъясняемся на Общем.       – Да-а-а... – девушка махнула рукой. – Тут не в этом дело. Я прост повыёбываться хочу. Сиреньский знашь скок учу? И выучила!!! Даж писать на нём могу.       Она подняла вверх указательный палец и гордо вскинула голову. Всем своим видом она косила под дуру. Очень умно и изящно косила. Но Гуэйре не впервой было слышать издевательства над языком – звуки она произносила слишком уж грамотно.       – Да, по тебе сразу видно, что ты все звёзды с неба похватала, – серьёзно кивнул он.       – Да ну. Мне писать правда сложно, между прочим, – на мгновение сизые глаза стали серьёзными. – На любом языке.       – Я тоже вечно забываю все эти дурацкие точечки и палочки.       Гуэйра улыбнулся и протянул ей руку. Бондрюд, на удивление искренне улыбнувшись тоже и вынув взгляд из декольте девушки, – с каких пор он вообще начал засматриваться на женщин?.. – дружелюбно помахал ей.       Девушка пожала руку. Крепко, по-мужски, тепло сдавливая пальцы молодого человека. Руки у неё были нежные, с хрупкими косточками под тонкой бледной кожей, из-под которой проглядывали яркие, как небо, голубые венки. Гуэйра усмехнулся – такой серьёзной и решительной выглядела эта малышка.       – Приятное знакомство, – совершенно искренне произнёс он.       – Меня зовут Бондрюд, – немедленно представился возлюбленный. – Это значит "Спокойное море".       – "Штиль"? – уточнила девушка.       В Сирени в ходу были глифы вперемешку с буквами, сплетающие имена в сложные пиктограммы, так что, представляясь, было просто необходимо было пояснять написание своего имени, чтобы собеседник не путался. "Бон" означало "море", "д" (оно же редуцированное "до") – "не", а "рюдо" – нечто среднее между "подвижный" и "бешеный". Получалось что-то вроде "Море, которое не бесится", но такое специфичное имя было довольно редким и не нуждалось в пояснении – любимому просто нравилось, как оно звучит. Интерпретация Лайзы, однако, была куда проще и лаконичнее, да и, по мнению Гуэйры, и суть отражала лучше. Бондрюд немного помолчал, видимо, обдумывая это.       – М-м... можно и так, – наконец, кивнул молодой человек. Похоже, ему этот вариант тоже пришёлся по душе.       – А я Гуэйра, – ещё раз пожал девушке руку Гуэйра. – Это значит "Свежий воздух" или "Весна".       – "Ветер". Может, "Бриз", – кивнула, скорее своим мыслям, блондинка.       Звучало причудливо и весьма по-орсски. В сиреньском даже понятия такого, как "тёплый морской ветер", не было, не то что слова для его обозначения. Лайза нравилась ему всё больше и больше.       – Не совсем... – смутился Гуэйра. – Скорее... "Лёгкий порыв ветра".       – Я знаю, – вновь кивнула она. – Меня зовут Лайза. Это у вас ничего не значит, но есть похожее слово, которое будет "Ноль", "Пустота".       –  Ты хорошо знаешь сиреньский, – заметил Бондрюд.       Его рука, всё ещё державшаяся за пальцы Гуэйры, была расслаблена – он не пытался никуда идти, не показывал признаков скуки или беспокойства и, похоже, внимательно слушал их, опустив глаза в землю, и сосредоточенно ковыряя ту носком ботинка. Изредка он поднимал голову и бросал долгий пристальный взгляд на девушку, после чего вновь принимался рассматривать свою обувь. Судить было трудно, но Гуэйре казалось, что это похоже на флирт. К собственному удивлению, ни малейшего укола ревности он не чувствовал.       – Я люблю языки, – согласилась Лайза. – А ещё орсский от него произошёл. Не Общий, орсский. У нас есть свой.       – Есть орсский язык?! – изумился Гуэйра. – Ух ты! Я не читал в книгах о нём... Даже в справочниках о Бездне.       Бондрюд заинтересованно поднял голову.       – Орсский? На котором жители изначально говорили?       – Не совсем... – Лайза отвела взгляд. – Его не все знают. Даже на Орсе.       – Научи, – попросил он, как всегда забыв добавить "пожалуйста". Штиль мог сменяться штормом, но Бондрюд оставался неизменным, как само море.       – Может быть.       Гуэйра ударил себя свободной рукой по лицу.       – Утащи тебя тюлень... Прости его! Он ужасно воспитан!       – А шо ж ты его не воспитываешь, раз не нравится его поведение? – сощурилась девушка.       Молодой человек ярко покраснел и перевёл взгляд на Бондрюда, в поисках поддержки, но тот только повторил выражение лица Лайзы: мол, и впрямь, чего же ты не воспитываешь меня? Температура в тени, где они стояли, резко подросла. Гуэйра взмок.       – Ну... э... я...       – Та нормально всё! – махнула рукой Лайза, широко ухмыляясь. – Вы мне нравитесь. Хотите в гости? А то щас жарко ста-а-анет... Ненавижу жару.       – Я тоже, – признался Бондрюд, чуть распахивая тяжёлую куртку, полы которой доставали до середины его голени. – Ээйрь, что скажешь?       – Скажу, чтобы ты бросал эту привычку удваивать звуки. Особенно в моём имени, – фыркнул Гуэйра, добродушно потрепав того по рыжим кудрям. – Лайза, ты нам тоже нравишься! Так что, если тебя это не затруднит, будем рады.       – Наоборот, – девушка перехватила корзинку поудобнее. – Пошли!       От причала в город вела одна-единственная, выложенная ровными чистыми досочками дорожка. Она пересекала песчаную часть, уводила дальше, в промежуток между скал, а затем, безо всякого предупреждения, утыкалась в идущую перпендикулярно ей мостовую, выложенную крупным гладким булыжником. Гуэйра с удивлением смотрел по сторонам – здесь всё было такое яркое, нарядное, южное... Всюду, куда ни падал взгляд, росли нежные белые цветы, от аромата которых воздух становился сладким-пресладким, как десерт. Люди вокруг выглядели улыбчивыми и счастливыми – не то, что на Севере, где лишний раз выглядывать из-за воротника не хочется. Солнце поднималось выше и становилось жарче, но Гуэйре нравилось даже это.       Весь городок был наполнен узенькими улочками и бесконечными лесенками, с верхней площадки которых виднелось целое море ярких черепичных крыш. Это было так необычно, так красиво и так... свободно? Молодому врачу хотелось поскорее забыть заледеневшую столицу, холодные коридоры лабораторий и серо-чёрное, по полгода не видавшее солнца, северное небо, и, он верил, здесь это будет возможно. Начать всё с самого начала.       Бондрюд, красный настолько, что рыжих веснушек на носу и щеках почти не было видно, и притихший от жары, сопел вспотевшим носом, но шёл с Гуэйрой и Лайзой вровень. Куртку, не смотря на просьбы Гуэйры, он так и не снял, как и перчатки.       – Без неё... жарче... – пробормотал он, запахиваясь плотнее.       В истинности этого суждения молодой человек сомневался, но спорить с Бондрюдом не стал – пустая трата времени, нервов и сил. Всё равно, что доказывать голодному белому медведю, что ему в Столице не место: только без ноги останешься. Преценденты уже бывали.       – Т-тебе не тяжело? – Бондрюд вдруг указал на корзину в руках Лайзы. – Позволь, я понесу?       – Мне – не тяжело. А вот тебе будет. Не дам, извини.       Бондрюд от изумления поперхнулся воздухом. Гуэйра только улыбнулся – он слышал, что на Орсе женщины не похожи на сиренек, но чтобы настолько...       – Мне? Вовсе нет...       – Чел, – Лайза серьёзно посмотрела на молодого человека, – я вешу семьдесят килограмм и могу спокойно поднять и нести вес, равный своему. С усилием я могу поднять и нести пьяные сто двадцать килограмм от бара до дома. Что насчёт тебя?       Гуэйра поморщился, заранее готовясь к бессмысленному спору, но Бондрюд, молча кивнув, пробормотал извинение на сиреньском. Похоже, рациональность была тем единственным, что могло сбить с него спесь. Лайза и её манера думать нравились Гуэйре всё больше и больше.       – Надо же! По тебе не скажешь, – улыбнулся он. – Тоже отец выпить любит?       – Эм... – на лице девушки появилось сложное выражение. – Во-первых, я из детского дома...       Бондрюд резко вздрогнул, но промолчал. Гуэйра хлопнул его по плечу, ободряя.       – ...не то чтобы меня печалило отсутствие родителей, но их у меня нет. Во-вторых, выпить любит мой учитель. Это женщина.       Гуэйра представил кругленькую и симпатичную толстушку-хохотушку с кружкой пива. В принципе, учителю Лайзы будто бы шло быть такой... но девушка тут же спустила его с небес на землю по крутой лестнице:       – Ростом она примерно с тебя. Очень сильная, но пьёт, как скотина последняя, и на ногах после этого ваще не держится. Сволочь.       – С ума сойти! Никогда не видел высоких женщин, – искренне изумился Гуэйра. – Особенно, с меня. Я как до двух метров в семнадцать вымахал, так и расту, как проклятый, каждое лето.       – Сорняк, – подтвердил Бондрюд, отдуваясь. – А сколько до твоего дома?..       Он замер и остановился, устремляя немигающий взгляд куда-то вбок. Гуэйра, налетев на него плечом, сердито зашипел – кости, всё-таки, у него были острые – и посмотрел в том же направлении.       Они стояли на довольно открытой площадке – позади них жались друг к другу маленькие кривобокие домишки, окружённые клумбами с вездесущими белоснежными цветами, а впереди спускалась щербатыми ступеньками лесенка. Ниже была широкая улица, вдоль которой стояли такие же симпатичные домики, а ниже, за серой линией не то какой-то стройки, не то каких-то развалин, была она. Бездна.       Огромное, темнеющее, как котлован, отверстие, готовое, кажется, проглотить весь город и сам остров, даже в отдалении выглядело внушительно. Бесконечный тоннель, спускающийся глубоко под землю, чуть не к самому её ядру, последняя загадка этого мира, лежал прямо перед ними. Гуэйра ощутил странную смесь робости и уважения – будь его воля, он одной частью себя убежал бы прочь, а другой, не раздумывая, нырнул бы туда, очертя голову, лишь бы хоть глазком увидеть всё-всё-всё... Кажется, Бондрюд чувствовал нечто похожее – его пальцы сомкнулись на запястье молодого человека крепко, холодно, но удивительно-бережно. Лайза смотрела на них с тихой улыбкой.       – В мой настоящий дом мы сегодня не пойдём, – негромко произнесла она. – Извините. Вам нужна хоть какая-то подготовка.       Бондрюд медленно кивнул и, явно нехотя, отвернулся. Гуэйра вздохнул.       – Тогда жди нас, прекрасная Бездна.       – Это "Он", – поправила его Лайза. – Среди Искателей принято говорить о Нём в мужском роде. Так уж повелось. Кто-то верит, что на дне прячется Дьявол, кто-то, что Бог... Кто-то говорит, что видел юношу, который смотрел на него огромными испуганными глазами издалека. Но все сходятся в одном: Бездна – мужчина.       Гуэйра удивлённо кивнул.       – Не знал, хотя сказку про Дьявола читал... А ты сама что думаешь? Ты Искатель?       – Конечно, я Искатель, – кивнула Лайза. – Я же вам экскурсию по Бездне предложила. Что до Бездны... я не знаю. То, что знаю я... в детстве меня гладила по голове мягкая ладонь. Я никогда не видела того, кому она принадлежит, но я знаю, что у Него нежный голос, добрые глаза, и Он очень любит детей. Пожалуй... Он единственный, кто был ко мне добр тогда.         Гуэйра задумчиво кивнул. Было в этом "единственный" что-то большее, чем одиночество ребёнка, никогда не знавшего родителей. Что-то знакомое, хотя он не мог вспомнить никого из своего детдома, у кого был бы такой же взгляд. Девушка отвернулась и зашагала вперёд, как ни в чём не бывало.       – Почти пришли.       Всю дорогу они шли вверх – по извилистым узким улочкам, по широким, вымощенным камнем дорогам, обходя повозки, запряжённые удивительными животными, которых нигде, кроме Орса и не водилось, по большим и маленьким лесенкам – вверх и вверх, туда, где перекрикивались плаксивыми голосами чайки. Отсюда, если всмотреться в просветы между крышами, видно было море и чёрную, будто солнечный свет нарочно обходил Его стороной, Бездну. На одной из верхних площадок, когда у Гуэйры уже начала кружиться голова, Лайза остановилась и указала на коричневый, облупившийся от старости, заборчик.       – Вот сюда... секунду.       Девушка прикрыла калитку, не запирая ту, и, обогнав молодых людей, замешкавшихся на крыльце, распахнула дверь:       – А НУ ЗАТКНУТЬСЯ!!! ВАС С УЛИЦЫ СЛЫШНО!       И впрямь, если прислушаться к чему-то, кроме стука крови в ушах, слышна была невнятная возня и грубые голоса, спорящие о чём-то. После окрика Лайзы тут же стало тихо – будто на радио выключили звук.       – Обоих подвешу! – пообещала она, проходя в прихожую. – У нас гости!.. Вы проходите, проходите.       Гуэйра и Бондрюд, переглянувшись, шагнули за ней. В прихожей царила приятная, после раскалившейся на экваториальном солнышке улицы, прохлада. У дверного проёма без двери, ведущего, судя по всему, в гостиную, подпирал стену молодой человек. Волосы у него были длинные, тёмные, собранные в высокий хвост, а а глаза были не по-орсски большими, как у дзисэка, и ярко-бирюзовыми, но большой прямой нос всё-таки выдавал в нём потомка местных жителей. Торс (с такими красивыми кубиками пресса, что во рту мгновенно стало сухо, в штанах тесновато, а в голове очень-очень стыдно) у него был оголён – не удивительно, в такую-то жару. Удивительным, однако, было то, что его шея была наклонена так, как Гуэйре при всём желании было ни повернуть, ни наклонить. Гадая, как ему удаётся выглядеть таким расслабленным в таком неудобном положении, молодой человек начал было разуваться...       –Я до-о-ома! – протянула Лайза, скидывая рубашку. – Возвращаю!       Вместе с рубашкой она скинула сандалии и шорты, оставаясь в одних только трусиках. Гуэйра от удивления уронил челюсть.       – О, – только и сказал он, сглатывая. Стало ещё стыднее.       – Извините, мне очень жарко, – повернулась к ним Лайза, даже не потрудившись прикрыть грудь. – Хокко, доставь Озен, пожалуйста.       Молодой человек по имени Хокко проворно нырнул в рубашку и охотно забрал у девушки корзинку. Тонкие губы у него были яркими, будто накрашенными помадой.       – Будет сделано, – он с довольным видом хрустнул шеей, и только тогда до Гуэйры дошло, что она просто-напросто сломана. Каким чудом он после такого остался в живых, до него так и не дошло.       Лайза распустила волосы, надевая резинку на тонкое запястье, как браслет.       – И попроси, пожалуйста, Дони занести со Второго мои летние вещи. Я их там просрала. Дзянпо должен был постирать уже. Я не могу тут нормально ходить, даже в твоей рубашке.       – Январь-с, – пожал плечами молодой человек и, искоса глянув на Гуэйру с Бондрюдом, спросил: – А твои северные гости не растают в нашем климате, как сорбет?       – Не знаю. Но пока у меня нет нормальной одежды, я не могу помочь им приобрести подходящую. Не хочу болеть от жары, как в том году, – поморщилась Лайза. – Будем дома сидеть, пока Дони не спасёт меня.       – Нашла, в ком спасение искать... – проворчал Хокко и коротко поцеловал девушку в губы. На них тотчас отпечаталась его нежно-розовая помада.       – Не моя вина, что он быстро со Второго ходит. И у него дела в городе были, – развела руками девушка, быстро отвечая ему на поцелуй. – Симон с Наири на первом или втором этаже?       – Даже знать не хочу.       – Им с тобой идти.       – Избавь! – ужаснулся молодой человек. – Сами дотопают.       – Ну ладно. Тогда считаю до тридцати, перед тем, как отправить их. Вали.       Хокко махнул рукой, подхватил рюкзак, отпер дверь и, сощурившись на солнышко, надвинул на глаза пробковый шлем. Через секунду его уже и след простыл.       – Съебался, – констатировала Лайза. – Пойду разнимать братцев. Секунду. Постойте тут.       Так ни во что и не одевшись, девушка вильнула округлыми бёдрами и скрылась в гостиной. Гуэйра неуверенно посмотрел на Бондрюда.       – Скажи мне хоть что-то, – попросил он, смущённо вешая куртки на вешалку.       – Изумительно, – ответил Бондрюд.       – Что из?       – Всё это, – молодой человек мягко улыбнулся. – Включая её грудь.       – Морской леопард тебя загрызи! – зажимая рот несчастному идиоту, взмолился Гуэйра. – С каких пор ты вообще интересуешься женщинами?!       – С тех же, – из-под руки ответил Бондрюд, ни мало не смутясь, – с каких и ты. Я видел твой взгляд.       – Ну, я ведь... э-э...       – Я тоже заинтересован только в этой конкретно женщине. Ты разве нет?       – Возможно...       – Изумительно, я же сказал!       Гуэйра толком не успел решить, изумительно это или нет, как вдруг послышался грохот, и в прихожую, сверкая неприкрытой грудью, возвратилась Лайза. Она тащила за шкирки двух молодцев, чуть повыше неё – один был кирпично-рыжим, другой – ярко-розовым, крашеным какой-то едкой химией, выедающей глаза одним своим цветом. Они были очень похожи между собой – а чёрные синяки, симметрично расположенные у каждого на скуле, только добавляли им сходства.       – Ну Ла-а-айза!.. – проныл ярко-розовый, цепляясь за руку девушки. – Мы с тобой хотим!!!       – Куда? Я не иду никуда! – отрезала девушка. – А ты – идёшь. И Симон идёт! Скажите спасибо, что не нахуй.       – Спасибо... – шмыгнул носом рыжий.       – Спасибо... – потёр мокрый нос розовый.       – Пожалуйста. Прощаемся.       Симон обиженно засопел, но в губы девушку чмокнул. Его брат, тяжело вздохнув, последовал его примеру.       – А где Хокко?       – Съебался от вас, – вздохнула Лайза.       – А это кто? –заинтересовался розовый.       – Гости, Наири, гости. Мои гости.       Симон кашлянул.       – У нас в таборе прибавление?..       – Я не знаю пока. Но они мне нравятся.       – Везёт вам, парни, – подмигнул обоим Наири, быстро поправляя причёску и заправляя короткую розовую прядь за ухо. Та тут же выбилась, и ему пришлось убирать её снова, а затем опять... Выглядело это презабавно.       – Пошли, потаскуха, – дёрнул его за руку Симон.       – Ты тоже Якку ебал, – напомнила тут же покрасневшему парню Лайза. – Трахните его вдвоём и успокойтесь.       Братья обменялись мрачными взглядами.       – Лучше мы его вдвоём ёбнем.       – Нельзя! Якка не труп, Якка – друг! – нахмурилась Лайза. – А теперь валите отсюда. Сил моих нет на вас смотреть.       Молодые люди направились к двери. Взяв в руки каски, они попробовали их надеть, чертыхнулись и, обменявшись, надели их правильно.       – Ненавижу тебя.       – Я тебя больше.       – Калитку закрыть не забудьте! – крикнула им Лайза, когда они, не без труда решив, кто первый выходит в дверь, покинули прихожую. – Я во двор не пойду!       – Да, госпожа Лайза! – хором отозвались братья.       Лайза закрыла за ними дверь и тяжело выдохнула.       – Что ж... Теперь можно поговорить. Вы проходите, проходите.       Гуэйра и Бондрюд, вновь переглянувшись, прошли в гостиную. Та оказалась огромной – раза в четыре больше, чем в их сиреньской квартирке. Справа от входа был большой камин, затопленный, не смотря на жару, и весело потрескивающий свежеподкинутыми дровами, а перед камином лежал огромный пушистый ковёр, на котором без труда уместился бы Гуэйра или даже два. Слева была деревянная дверь и бесконечная гряда каких-то шкафов и стеллажей, тянущихся по всем стенам, напротив – ещё один дверной проход без двери, ведущий куда-то в потёмки. Посреди комнаты был большой и уютный диван с кофейным столиком перед ним. Точнее, двумя столиками, сдвинутыми друг к другу. На столике стояли три грязные пивные кружки.       – Я так понимаю, что в доме никого больше нет? – Гуэйра указал на беспорядок.       – Да, все на Втором от жары прячутся. – Лайза посмотрела на кружки. – Вот гады! Сидр мой пили!       Она подошла к камину, взяла кочергу и поправила сдвинувшиеся поленья.       – Если его не топить, будет холодно, – уже спокойнее произнесла она, глядя на огонь. – Хокко зажёг, наверное... От этих двоих не дождёшься. Сейчас оденусь, не переживайте. Вам поискать что-нибудь? У нас тут вся одежда общая.       – Ты и так отлично выглядишь! – улыбнулся Бондрюд.       – Спасибо.       Гуэйра только головой покачал. Прямоте молодого человека мог позавидовать даже эталон метра, хранящийся в Сиреньском историческом музее при Главной Библиотеке. Впрочем, Лайзу, похоже, его искренность совсем не смущала, да и голой при посторонних она, судя по всему, появлялась не в первый раз, так что он немного успокоился.       – Мне, если что, одежду не надо, – сказал он, присаживаясь на краешек дивана.       – А мне интересно, – устраиваясь на подлокотнике и кладя ногу на ногу, заявил Бондрюд. – Она правда общая или кто-то один всем пожертвовал?       – Общая, – залезая в шкаф, ответила Лайза. – Есть какие-то любимые вещи – они личные. Но, в основном, это касается формы или каких-то особенных вещей. А комплекты рубашек, штанов и носков у нас общие. За этим сложно следить, вот никто и не парится.       – У вас прямо как в детском доме, – заметил Гуэйра.       – Мы все в одном детдоме выросли. В одной комнате все, кроме меня. Я... жила одна.       Лайза извлекла из шкафа короткий сарафан с тонкими бретельками и рубашку с коротким рукавом. Прикрыв глаза, она на мгновение прижала их к себе с такой невыразимой нежностью, с какой, обычно, дети обнимают свои игрушки, а затем, поймав направленные на неё взгляды, поспешно начала одеваться.       – Выходит, все мы из детских домов? – удивился Гуэйра. – Я и не думал, что судьба сводит... дважды.       – Искатели часто сироты. Родители умирают в Бездне, а дети остаются. Потом они становятся старше и тоже идут умирать в Бездну, оставляя своих детей сиротами. Такой вот круговорот человеческих жизней.       Девушка говорила об этом спокойно, без гордости и без сожаления. Взгляд её был прикован к подолу сарафана.       – Когда-нибудь я тоже дам кому-то жизнь и умру. Разве это не прекрасно? Не сама смерть, разумеется, а то, что кто-то будет жить, потому что до этого жила я. Меня это успокаивает. Это значит, что я не исчезну бесследно.       Гуэйре вспомнился край Бездны, за которым было только чернеющее ничто. Наверное, живя каждый день бок о бок с Ним, невозможно было не думать о том, что ты, в один прекрасный день, пропадёшь в Нём безвозвратно.       "Интересно, милый, ты-то хоть раз подумал, что это, возможно, станет нам могилой?".       Он беспокойно подёргал маленький гвоздик в правом ухе. Это всегда успокаивало – сама мысль, что, что бы с ними обоими ни было дальше, они хотя бы будут вдвоём... Бондрюд кукольно сидел на подлокотнике, не шевелясь, и молодой человек положил руку ему на колено. Так тоже было немного легче.       – На самом деле, я даже в чём-то тебя понимаю, – проговорил Гуэйра, обращаясь к Лайзе. – Это правда... красиво.       – У тебя есть то, чего нет у меня, – вдруг произнесла девушка, протягивая Бондрюду рубашку и штаны. – Так что лучше не понимай меня. Ладно? Никогда меня не понимай.       Гуэйра и сам не знал, как именно это произошло – просто он уже стоял, крепко прижав к себе девушку и гладя её по тёплым мягким волосам, а Бондрюд, молча глядя ей в лицо с каким-то странным, неожиданно-тёплым выражением, крепко сжимал её запястья в своих руках.       – Мы тут останемся, – без вопроса, без сомнения и без компромиссов негромко, но чётко, произнёс он.       Гуэйра кивнул. Не столько отвечая на его слова, сколько подтверждая, что он того же мнения.       – С тобой, – мягче, но так же чётко отчеканил молодой человек.       – Вы пока мало меня знаете, – ответила Лайза, не глядя на них. – Повторите через год – поверю. Но сначала... я покажу вам Его. И Ему вас покажу. Мне кажется... Ему это понравится. Я не знаю, почему.       Гуэйра улыбнулся и взъерошил её волосы, как ерошил их иногда Бондрюду. Какое-то время он молчал, а затем, чувствуя, что иначе пожалеет, чмокнул её в макушку. Бондрюд тоже долго молчал, заглядывая в её лицо и будто ища в нём что-то. Недоверчивое выражение на его лице медленно смягчилось, превратившись во что-то, больше похожее на печаль.       – Верно, – вдруг кивнула ему Лайза. – Ты такой же, как я. Я тоже умею улыбаться... Так. Смотри.       Она склонила голову на бок, зажмурилась и широко, будто бы счастливо, улыбнулась. Гуэйра точно видел уже это выражение – на лице своего возлюбленного. Он вздрогнул, порывисто обнимая девушку крепче. Бондрюд медленно кивнул, потом провёл ладонью по её бедру.       – Никогда больше, – совершенно переходя на лютихский, произнёс он.       Гуэйра не сразу понял даже, что именно он сказал. Только почувствовал, как тот тоже крепко обнимает девушку.       – Люди, которые сделали это, мертвы. Когда мне было четырнадцать, их внутренности украсили стены комнаты, в которой я жила.       – Когда мне было шестнадцать, я сжёг приют, в котором это происходило, – ответил Бондрюд.       Гуэйра, тяжело вздохнув, обнял обоих.       – Хорошие, мои хорошие...       На мгновение внутри стало так тепло, так правильно, так хорошо... А потом все трое, не сговариваясь, мягко отстранились, будто пообещав друг другу что-то.       – Одевайся, – мягко подтолкнув вещи в руках Бондрюда, попросила Лайза. – Щас вас на крышу потащу. У нас там красиво, но жарко.

***

      Это был странный дом. Узкий, такой, что идти можно было только по одному, тёмный коридор, скрипучая лестница, упав с которой можно было свернуть себе шею, и на удивление лёгкий и воздушный второй этаж. Он был в разы меньше, чем первый этаж, но отделан был в светлых тонах – и широкий деревянный коридор, и единственная комната с большими окнами, выходящими прямо на крышу, и с отодвигающейся в сторону, как у дзисэков, дверью.       – А вот и моя комната, – объявила Лайза, показывая крохотное помещение, которое было всего на пару-тройку локтей больше, чем кровать, занимавшая её целиком. В углу примостилась узкая тумбочка, но её размеры компенсировал широкий подоконник. – Уступлю её вам пока.       Гуэйра подёргал тяжёлые плотные занавески, висящие на крепком карнизе.       – Утром солнышко беспокоить не будет...       – Угу!       Бондрюд задумчиво посмотрел на сдвигающуюся в сторону дверь. Ему совершенно не нравились такие двери, потому что они, как правило, не запирались. Протянув руку, он осторожно провёл по ней рукой. Это напоминало ему... что-то. Что-то, что ему совсем не хотелось бы вспоминать... Дверь чуть скрипнула от его прикосновения, и он, нахмурившись, отдёрнул руку и отвернулся. Взгляд его упёрся в тумбочку.       На тумбочке каким-то образом умещались кувшин, большая кружка с недопитой водой, расчёска с резинками для волос, тюбик с чем-то и упаковка презервативов. Проследив направление его взгляда, Лайза всполошилась.       – Убрать надо, а то испортятся!       Она открыла выдвижной ящик, и сунула туда упаковку и тюбик, оказавшийся смазкой. В ящике, помимо них, уже лежали блокнот в тёмной обложке, карандаш, ластик, пачка сигарет, зажигалка и плитка шоколада. Шоколад был хороший, беолусский. Гуэйра любил такой, и Бондрюд не раз покупал ему его в точно такой же обёртке.       – Придурок... Никогда не убирает, – посетовала девушка. – Портятся ведь по такой жаре-то. Сам говорит: "Используй презервативы!", а потом не следит за ними. Нафиг тогда их вообще использовать?       – В них приятнее, – кашлянул Гуэйра, отводя взгляд.       – Да ну? Мне больше без них нравится.       – Мне тоже... – произнёс молодой человек, оглядываясь. – У тебя тут изумительно удобно!       – А то! – довольно оскалилась Лайза. – Для себя старалась!       – А остальной дом?.. – с сомнением спросил Гуэйра.       – Там ребята живут. Ну и вещи, инструменты, оружие... Кухня. Ванная.       – Туалет, прихожая, – с улыбкой добавил Бондрюд, посмеиваясь.       – И это тоже. И крыша. Дом не я проектировала, мне его просто купили. Не знаю, почему он такой... почему он такой. Не знаю. Но, на самом деле, он милый.       Втроём они вышли через маленькую дверь в конце коридорчика на крышу. Здесь было очень жарко – Бондрюду немедленно захотелось обратно, в прохладные нижние комнаты, похожие на уютный погреб. Несмотря на лёгкие короткие шорты и рубашку с коротким рукавом – даже слишком коротким, – он чуть мгновенно не спёкся под южным солнышком. Возможно, потому что свои перчатки он так и не снял... Схватившись за руку Гуэйры, он вежливо улыбнулся:       – А "плохая" погода у вас тут бывает?       – Да, – кивнула Лайза. – Сейчас, например. Обычно немножко ветренее, как минимум. Из дырки дует, так чт тут не круглый год так. Слава Бездне. Буквально.       Они подошли к краю, и, опёршись на деревянные – слава Бездне, не металлические, – перила, взглянули вниз. Справа, блестя и переливаясь, шумело море. Запах соли и водорослей доносился даже сюда, а шорох волн звучал нежным шёпотом, под который тело само собой расслаблялось, будто перед сном. Бондрюду сразу же вспомнилась их квартирка в Сирени, с окнами, выходящими на набережную, с которой доносились крики птиц, шум бьющихся о камни волн и переклики толстых тюленей.       Слева, будто огромное окно в другой мир, зияла Бездна. Огромная, почти во весь остров, она уходила глубоко вниз, и, казалось, жмущиеся вдоль скал домишки тоже потихоньку сползают в неё. От этого немного кружилась голова, но Бондрюд с жадным любопытством продолжал вглядываться в края Последней загадки человечества.       – Два моих самых заветных желания, – грустно улыбнулась Лайза. – Бездна и море. Пришлось выбрать одно из них. Но... на море есть кому смотреть и без меня. А Бездна... ну, говорят, так быстро, как я, ещё никто не поднимался. Может быть, для Него я особенная. В таком случае было бы не честно... тратить себя на что-то другое.       – Что-то вроде "Это моя судьба"? – уточнил Бондрюд.       – Нет. Вовсе нет. Это моя мечта.       – Она изумительна.       Молодой человек тяжело вздохнул и перевёл взгляд на девушку.       – Я тоже люблю море. Оно холодное, успокаивающее и вкусно пахнет.       – А ещё оно очень щедрое. Этот город, во многом, кормится за счёт моря. Второй наш источник питания – Бездна.       – Да. Туда много вкусного поместится, – хихикнул Гуэйра.       – Там много чего растёт, – улыбнулась Лайза. – И живёт тоже. Угощу вас потом ужином из бездновской живности.       – Изумительно... – Бондрюд снова устремил взгляд в темнеющую глубину. – Я много читал о местных животных и растениях...       – В книгах мало пишут. Это не будет похоже на то, что ты можешь себе представить. Я много лет веду экскурсии. Люди, которые пытаются получить представление о Бездне, сколько бы книг они ни прочли, всегда удивляются. Реальность сильно отличается от того, что ты можешь вообразить себе. Даже если ты читал книги с картинками. Но это не плохо.       Молодой человек кивнул.       – С картинками. Но этого правда мало. Если бы только можно было описать Бездну сверху до низу...       – Это бесполезно.       – Отчего?       – Люди, которым нужен Бездна, спустятся вниз, чтобы увидеть всё своими глазами. Те же, кому он нахрен не сдался, будут сыты и тем, что прочитают в книгах. В этом главный прикол. Ты можешь жить у Бездны и никогда не спуститься в него, а можешь родиться на другом конце Земли и прибыть следом за своей мечтой. Пусть даже она покажется несбыточной...       Гуэйра пожал плечами.       – Рю, это похоже на твою мечту?       – Очень даже. Хотя, не спустившись, сложно сказать... Но вторая мечта полностью осуществлена.       – Хм? – заинтересовалась Лайза.       – Сберечь то, что мне дорого. Орс, кроме прочего, ужас как далёк от Сирени и её идиотских законов. Кроме того, ты, изумительная, тоже здесь. Значит, если я возьму одной рукой тебя, а другой – его, с вами всё будет в порядке. Не мило ли?       – Очаровательно. Но что насчёт законов?.. Не волнуйся, я любопытная, не более того. С моим количеством незаконных действий... Эхе-хе.       Лайза захихикала. Так по-настоящему, так живо, так по-своему, что перехватывало дыхание. Бондрюд восхищённо обнял её личико ладонями.       – Как же тебе это идёт...       Гуэйра же, услышав про законы, только нахмурился.       – Сложно сказать, что у вас считается незаконным.       – То, за что не заплатили, – тут же ответила Лайза. – Не более того. Всё, что угодно можно купить. Жизнь, свободу, счастье... Всё в этом городе продаётся. А, значит, и покупается. Сечёшь?       В её голосе было столько ядовитого отвращения, что хотелось напиться им досмерти. Бондрюд улыбнулся – он и не думал, что хотя бы в другом полушарии можно найти хоть одно место, населённое людьми, от которого не было бы тошно.       – В таком случае, мой единственный грех в том, что я не платил за знания, – пожал плечами он.       – Он обманом заставлял людей подписывать документы о согласии на тестирование "безобидных" лекарств, и тайком испытывал на них свои наработки, – ответил Гуэйра.       – У вас так можно? Ставить опыты со смертельным исходом? Вот бы нам так... Может, населения бы поубавилось.       Бондрюд покачал головой.       – Увы, по закону человек должен письменно сообщить о своём согласии на проведение таких опытов. Мало кто соглашается лечь на алтарь науки.       – У вас за это платят?       – Да.       – Значит, многие наши бы легли. Они обожают деньги. Все здесь обожают деньги. Я же сказала, это единственное, что имеет в этом месте вес.       А, может, в другом полушарии всё не так уж безнадёжно? Бондрюд почувствовал, как тонкая верёвочка с надоедливым названием "мораль", которой каждый норовил связать ему руки, медленно развязывается. Гуэйра бросил на него обеспокоенный взгляд.       – У нас нет денег на твои аппетиты, – быстро проговорил он.       – А чем вы собираетесь заниматься? – прищурилась Лайза. – Возможно, деньги есть у меня... Но мне должно быть интересно то, что вы будете делать.       Гуэйра переводил взгляд с неё на Бондрюда и обратно. Должно быть, тоже чувствовал в ней родственную душу – только взгляд у него был обеспокоенный. И всё-таки, даже в его синих глазах льдинками блестел интерес. Живой, яркий – дай ему разгореться, и будет пламенем.       – Раньше меня интересовала только медицина. Фармацевтика, протезирование, пересадка органов... Всё это нужно миру и... – Бондрюд отмахнулся, – и слишком мало изучаемо. Непростительно мало. Но Бездна... Я хотел бы взглянуть на Него, чтобы узнать... Какой он? Что там?       – Я могу показать вам это. Но потребуется потратить немного денег на экипировку. Да и подготовка... Возможно, через неделю. Если ваше физическое состояние будет подходящим. Обычно мне похуй на клиентов, лишь бы платили, но это не тот случай. Я такая же мразь, как и все здесь. И всё-таки...       Она замолчала. Гуэйра погладил её по волосам. Её золотые волосы, переливающиеся живым огнём в его руках красиво контрастировали с его седыми, похожими на иней. Бондрюду подумалось, что они оба такие разные и такие хрупкие – и если целому миру придёт конец, он хотел бы иметь пачку лекарств для них обоих. Чтобы прожить Конец Света с комфортом, как минимум. В том, что Лайзе лекарства нужны не меньше, чем болезненному юноше с бледной кожей, он не сомневался – он хорошо запомнил дрожь в её руках и сбивчивый пульс на запястьях.       – Мы будем гото... – начал было он, но Гуэйра вдруг оборвал его:       – Какая нужна подготовка для, хотя бы, экскурсии?       – На Первый слой ходят Красные свистки, – жмурясь под его рукой, ответила Лайза. – А мы, давайте, пойдём на первый этаж, и я вам там расскажу.       Бондрюд, увлёкшись мыслями о Бездне, и не заметил, как солнце превратило его макушку в конфорку. Хоть яичницу жарь. Он взглянул на Гуэйру, и тот, взяв за руки обоих, решительно увёл их в тенёк.       – Сейчас и правда мозги, как сорбет, растекутся, – покачал головой молодой врач. – Вот и пригодится, наконец, твоя кастрюлька...       Щекам стало обжигающе-горячо – больше, чем на солнцепёке. Бондрюд потёр кончик носа и поскорее направился к лестнице. Обсуждать "кастрюльку" сейчас что-то не хотелось.       – Ну, или она превратится в пароварку, и мне придётся попробовать на вкус тушёные мозги.       Эти слова звучали так смущающе и заманчиво, что хотелось то ли плакать, то ли хохотать, старательно выгибая спинку под твёрдой рукой... Бондрюд с трудом отогнал наваждение.       – Не вводи Лайзу в заблуждение. Это никакая не кастрюля, – выдохнул он, ныряя в прохладу первого этажа.       – Не никакая, а ещё какая! – хохотнул Гуэйра.       – Я хочу знать! – потребовала Лайза. – Расскажите же мне!       Они спустились в гостиную, и Бондрюд извлёк из оставленной на полу сумки шлем. Вообще-то носить металлический шлем в Сирени было равносильно самоубийству – отморозить уши в таком ничего бы не стоило, – так что он предусмотрительно обил его тёплой тканью внутри. Главной же гордостью шлема было забрало – даже не забрало, а целая маска, вроде тех, что носят на крайнем севере полярные исследователи. Маска была сплошная, непроницаемая, с единственной светодиодной полосой по центру – отличительный символ, чтобы его можно было узнать своим.       – Я сам её сделал, – похвастался он, протягивая шлем Лайзе.       – Да, из-за неё, в некотором смысле, мы и познакомились... – хмыкнул Гуэйра.       Лайза с любопытством рассматривала шлем.       – Какой крутой! Ну, рассказывайте, как вы познакомились. Мне интересно.       Бондрюд кивнул.       – Начнём с того, что в Сиреньском университете можно читать лекции, если разбираешься в теме, хоть с первого курса. Я вёл небольшой курс по химии, а, поскольку меня беспокоили чужие взгляды, я приходил на пары в шлеме. Это отваживало назойливых личностей.       Гуэйра усмехнулся.       – Женщины ему прохода не давали. Страшно, на самом деле... Но я, в любом случае, был назойливой личностью другого толка. Я обожал химию и хотел знать как можно больше – даже если лектор какой-то чудак в кастрюле. Так что я не пропускал ни одной лекции. В один прекрасный день я понял, что ничего не понимаю, и отправился искать его в учительскую...       – Меня туда пускали передохнуть и выпить чаю, – пояснил Бондрюд. – Так что я проводил в ней много времени после занятий. Кроме того, там меня никто не трогал.       – Ну вот, – продолжил Гуэйра, – захожу – и вижу, что он лежит на полу. Испугался за него, стащил шлем... И сразу влюбился. Правда, за любовь надо бороться, так что пришлось его срочно реанимировать. Но минут пять подышав, он прошептал мне горячую благодарность и спросил, кто я вообще такой и где его шлем. Так и познакомились.       – Вообще-то, я был счастлив, увидев не свет в конце туннеля, а изумительного молодого человека, обеспокоенно склонившегося надо мной. Если я и был груб, то только потому, что мне не пришла в голову ни одна достаточно хорошая шутка, чтобы завязать разговор.       – В общем, интересоваться химией полезно, – подытожил Гуэйра.       – Какая красота! – с умилением произнесла Лайза. – Как жаль, что я плохо знаю химию.       – Я тебя научу! – в один голос воскликнули молодые люди.       – Так кто из вас меня научит? – рассмеялась девушка.       – Мы оба, – кивнув любимому, ответил Бондрюд. Гуэйра кивнул ему в ответ.       – Самый правильный ответ, – Лайза выглядела довольной.       Они уселись на диван. Бондрюд положил шлем на столики, подперев его кружкой пива. Гуэйра вытянул ноги так, что они дотянулись до краешка ковра, а Лайза села между ними, скрестив ноги и поставив на бёдра локти.       – Итак, ты обещала рассказать про спуск, – напомнил Гуэйра. – Как раз головы остынут чуток.       – Хех. Ну что ж, – кивнула Лайза, – давайте расскажу. Как я уже сказала, на Первый слой спускаются Красные свистки. Это дети. В общем-то, чтобы по Первому слою ходить, надо уметь ходить. Этого, в принципе, будет достаточно. Правда, там есть хищные животные, и они бывают агрессивные, но справиться с ними даже ребёнку с подготовкой не составит труда. Так как вы будете со мной, на Первый слой мы могли бы пойти хоть сейчас...       Бондрюд встрепенулся, умоляюще глядя на девушку.       – ...но, так как я сомневаюсь, что вы будете удовлетворены только им одним, нам придётся спуститься, как минимум, ещё и на Второй. На Второй слой ходят Синие свистки. Это, в основном, подростки. Нюанс в том, что надо много карабкаться и обладать хорошей реакцией, чтобы уворачиваться от местной живности. Также не стоит забывать о нагрузке при подъёме. На Первом слое будет немножечко кружиться голова. Может стошнить. На Втором точно стошнит, а ещё конечности онемеют. В принципе, на Втором я выросла, так что на Второй мы бы тоже, в теории, могли пойти хоть сегодня и заночевать на Базе моего учителя. Но. Я думаю, что и двумя слоями вы не удовлетворитесь...       – Уж конечно, – кивнул Гуэйра, поглядывая на сидящего, как на иголках, от волнения Бондрюда.       – ...и в этом заключается главная проблема. Третий слой намного опаснее и сложнее, чем первые два. Туда спускаются свистки от Лунных. Это уже взрослые люди... ну как бы. Лет от шестнадцати. Так вот, во-первых, одни из самых неприятных тварей Бездны живут именно там. Справедливости ради, от них относительно просто спрятаться, но я бы в любом случае не стала бы тащить туда людей, которые не умеют быстро бегать и лазать. Ещё там достаточно отвесный склон, так что нужно хорошее чувство равновесия и определённая сработанность, чтобы страховать друг друга. Ещё один важный момент – иногда придётся подниматься. Ни один из туннелей для спуска не идёт ровно вниз. Нагрузка при подъёме – одна из самых противных: визуальные, слуховые и тактильные галлюцинации. Многие Искатели шагали в пропасть, думая, что там что-то есть, или прыгали в пасть беникутинавы, потому что им казалось, что это убежище. Гадостный слой, одним словом. К счастью, там есть гондола. Я, в принципе, периодически обеспечиваю её сохранность от хищных животных одним интересным способом... потом покажу. Потом... Четвёртый слой. Туда нужно будет взять препараты, способствующие восстановлению крови. Нагрузка при подъёме – кровотечение изо всех отверстий. Неприятная штука.       Гуэйра обеспокоенно нахмурился.       – Это изо рта и... или ВСЕ отверстия?       – Это рот, нос, глаза, уши, задница, вагина, если ты женщина, и уретра. Если тебе очень сильно не повезёт, ты сдохнешь от того, что из каждой поры твоего тела пойдёт кровь. Но я слышала только про один такой случай. Говорят, Бездна ненавидел этого человека. Дерьмо случается. Так вот. Ещё на Четвёртом влажно, скользко, есть опасные животные, кислотные озёра и многое другое. И – звезда моей программы, – с гордостью заявила Лайза, – слой, на который экскурсии вожу только я! Пятый. Туда нельзя спускаться даже Чёрным свисткам, а это, между прочим, самый крутой ранг из доступных к получению.       Молодые люди с изумлением уставились на чёрный свисток на шее у девушки.       – Ух ты... – пробормотал Гуэйра.       – Теперь я вижу, насколько тебе не страшно умереть, – кивнул Бондрюд.       – В некоторой степени, я всегда мертва, – легко ответила Лайза. – В любом случае, не все Искатели стремятся стать Чёрными свистками, но даже из тех, кто стремится, Чёрными свистками становятся не все. Мой отряд состоит из Чёрных свистков, но их поднатаскала я сама. Обычно Чёрным свистком становятся лет в тридцать. В любом случае, на Пятый нельзя никому, кроме Белых свистков, и тех, кто входит в их отряд. И в этом-то весь прикол! На Орсе сейчас только один действующий Белый свисток – мой учитель. Мы с ней... договорились. Озен – женщина... нелюдимая. Но сейчас всех Искателей очень настойчиво просят работать в командах. Даже если её не очень ебёт общественное мнение, она ненавидит, когда ей капают на мозг, поэтому мы заключили взаимовыгодное соглашение: у меня есть возможности, как у члена отряда Белого свистка, а моя команда записана на неё. При этом в лидерской роли она состоит только номинально. Всё, что от неё потребовалось – это подпись и право мне посещать Пятый слой. Теперь я – её доверенное лицо и имею почти те же права, что и Белый свисток. Круто, правда? Поэтому я вожу экскурсии на Пятый слой. Нагрузка при подъёме – отказ органов чувств. Ты буквально исчезаешь, растворяешься. Ты не знаешь, куда идти, ты даже не знаешь, кто ты. Исчезает само понятие тебя. Это очень прикольно.       – И очень... спокойно... – пробормотал Бондрюд.       – Именно! Я очень хорошо знакома с этим чувством.       Молодой человек быстро чмокнул девушку в висок.       – Что ж, должна же быть ото всего какая-нибудь польза...       – Да. Мне было много разной пользы, хотя вреда это не отменяет... Ещё, из важного: на Пятом очень холодно. Это самый холодный слой Бездны. Живность там тоже достаточно... специфичная. Но вам к холоду не привыкать, не так ли?       Бондрюд уверенно кивнул.       – Город, в котором я родился, почти на полюсе. До него меньше десятка километров.       Гуэйра поёжился.       – Я вот холод не очень люблю... А что насчёт тёплых "оазисов"? Бывают же гейзеры или места, где лава выходит наружу... Есть что-то такое?       Лайза задумалась.       – В принципе в Бездне?         – Ну, например.       – Ну... Сейчас в Бездне зима. И продлится она ещё четыре года по поверхности. С другой стороны, это сравнительно безопасное время. Многие животные в спячке, хищники агрессивнее, но слабее. Так что в этом есть свои плюсы.       Молодые люди задумчиво уставились на огонь. Бондрюду нравилась зима, но, здраво оценив себя, он засомневался, не станет ли обузой? Третий слой описывался, как что-то, через что не следовало проходить ни при каких обстоятельствах, но останавливаться на Третьем, если существуют Четвёртый и Пятый, казалось преступлением.       – Ведь можно же как-то натренироваться?       Этот вопрос, как ни странно, задал первым Гуэйра. Пламя, всё-таки, разгорелось, вскинулось выше звёзд и перекинулось на каждую клеточку его тела – Бондрюд благодарно прикрыл глаза, улыбаясь.       – Конечно, – кивнула Лайза. – Кроме того, с вами всё ещё буду я. Но мне нужно понять уровень вашей физической подготовки, чтобы иметь представление о том, с чем мне нужно работать. Брезгливы ли вы, боитесь ли вы чего-либо, есть ли у вас какие-то проблемы со здоровьем, которые стоит учитывать – очень много вещей, которые мне нужно выяснить, понимаете?       – Сбор анамнеза – в первую очередь, – кивнул Гуэйра. – Отлично понимаю.       – Чем подробнее запрос, тем яснее ситуация, – добавил Бондрюд. – Мы не оставим тебя в неведении ни о чём, не волнуйся.       – Это прекрасно, – улыбнулась Искательница. – В таком случае, мы обсудим это завтра. Когда уже заданные мной вопросы улягутся у вас в головах, чтобы дать мне достаточно подробные и чёткие ответы на них. Кроме того, мне надо сформулировать больше вопросов. Это тоже займёт время. Можно будет для того, чтобы посмотреть, что вы умеете, сходить на море.       – На море? – обрадовался Гуэйра. – Но... разве это похоже на Бездну?       – В некоторой степени. Камни, живность, внештатные ситуации – много вещей. Посмотрим, как вы потрошите рыбу, опять же. Может быть, птичку для вас подстрелю. Попробуем поработать в команде. Не могу же я вас потащить несработанными?       Молодые люди, не сговариваясь, крепко обняли её.

***

      Гуэйра ждал и дождаться не мог ужина – во-первых, в последний раз он ел вчера, когда всем выдали последний рейсовый паёк. "На берегу пожрёте, обормоты", – сказал команде капитан, и молодой человек был с ним полностью согласен, ровно до тех пор, пока не понял, что страшно голоден.       Во-вторых, им обещали настоящей бездновской еды – как можно было пройти мимо такого предложения? И хотя Бондрюд сразу же расспросил Лайзу о продуктовых лавках в округе, именно Гуэйра настоял на том, чтобы они остались дома. "Разве можно перебивать аппетит?" – спрашивал он каждый раз, когда любимый поднимал разговор о еде. То, что ужин, закономерно, будет в конце дня, а не в начале, он благополучно забыл.       В-третьих, до обеда он о еде и не думал, самозабвенно рассказывая наперебой с Бондрюдом истории об их жизни и слушая удивительные истории из жизни Лайзы. Всего за несколько часов они выучили по именам всю команду Чёрного свистка и, когда речь заходила о ком-нибудь из них, уже имели представление, какой примерно получится история: Хокко был самым занудным и хмурым, Суумама – робким и аккуратным, Римидэ и Пэрро вечно ссорились, но, конечно, Симон и Наири превосходили их в этом, умудряясь ссориться три раза в день, вместо приёма пищи. Истории о Торке были короткими и милыми, а Дони упоминался фоном, как и Якка, удостоенный характеристики "шлюха". Кижо упомянули, как грубого, но дружелюбного парня, а больше никого в команде и не было. Все они были похожи на большую странную семью, и Гуэйре всё больше и больше хотелось познакомиться со всеми этими людьми ближе – даже урчащий желудок не был помехой её интересу.       И, наконец, в-четвёртых, когда Лайза наконец-то ушла готовить еду, с кухни послышался такой вкусный аромат, что потекли слюнки.       – Надо было пообедать, – проговорил Бондрюд. Он лежал на диване, закинув ноги на подлокотник.       – Зато попробуем на новом месте сразу что-то новенькое, – ободрил его Гуэйра. – Не ты ли хотел новой жизни?       – Я хотел, чтобы ты шибче в окно вылезал, чтобы нас в тюрьму не увели, – ответил Бондрюд. – Я б ещё не то наплёл, лишь бы сбежать...       – Правда?       – Нет. Как обычно, вру.       У любимого была странная манера врать обо всём на свете: и о том, что небо на рассвете всегда зелёное, и о том, что не он взял последний кусочек шоколадки, хотя тот всегда оказывался у него же на раскрытой ладони, и даже, что он видел летающих тюленей – это всегда было очень глупое и бессмысленное враньё, но он всегда же честно признавал это. Гуэйра не понимал смысла этой странной игры, но, по-своему, любил её.       Дверь в прихожей хлопнула. Бондрюд подскочил, немедленно занимая своё место на подлокотнике – точно рыжая птичка на жёрдочке. Гуэйра смущённо одёрнул рубашку, зачем-то выпрямляя спину.       – Мы дома!!! – раздался звонкий дуэт голосов.       – С возвращением!!! – отозвалась с кухни Лайза. – Я на кухне! Мойте руки идите! Бондрюд, Гуэйра, вы тоже!       В гостиную заглянули двое. Определить их половую принадлежность с первого же взгляда оказалось задачей непосильной: тот, что был повыше, носил длинные иссиня-чёрные волосы и, кажется, красился – глаза у него были подведены, губы выглядели красиво, но неестественно-ярко, как и болезненно-белая кожа, усыпанная веснушками. Зато огромные сине-зелёные глаза в обрамлении пушистых девичьих ресниц были натуральнее некуда. Тот, что был ниже, выглядел совсем подростком – его волосы были выкрашены в ядовито-зелёный, а на личике застыло любопытное, чуть испуганное выражение.       – Здра-а-асьте! – сладко протянул первый. – Значит, слухи не врали? Лайзина команда и впрямь пополняется?       – Руки мой иди! – прикрикнула на него Лайза вынося из кухни большое блюдо с чем-то изумительно-ароматным. – И Торку захвати! И вы двое тоже идите мойте руки. Можно после них, чтобы в коридоре не толпиться. Или на кухню идите, если хотите.       – М-м! Ужин и приятное знакомство, – уже ниже и ровнее произнёс черноволосый. – замечательно. Идём, кроха.       Молодые люди проследовали мимо них. Бондрюд и Гуэйра (предусмотрительно убравший сумку и рюкзак под стол) направились в кухню. Здесь была большая и удобная раковина с двумя круглыми ручками – совершенно одинаковыми, так что пришлось крутить их наугад, чтобы понять, какой кран за какую воду отвечает. Гуэйра не без удовольствия окунул руки в тепло и принялся намыливать руки вкусно пахнущим какими-то ягодами мылом. В Сирени отдушки для мыла были куда резче и искусственнее.       Бондрюд немного повозился, аккуратно снимая перчатки. Гуэйра кинул взгляд на его розовые, уже подживающие ожоги и сглотнул – на тонких бледных руках они казались красивыми разводами, и ему хотелось вылизывать эти яркие пятна, обводя кончиком языка каждый бугорок на них. Тщательно вымыв руки, молодой человек задумчиво посмотрел на перчатки.       – Нет смысла надевать? – спросил он.       Голос его звучал нарочито равнодушно, но Гуэйра знал – он ужасно стесняется, поэтому, взяв его руку, осторожно поцеловал ожог.       – Верно, ты же только что помыл руки.       – М-хм... – любимый отвёл взгляд и только тогда заметил Лайзу, всё это наблюдавшей от шкафа с посудой.       Та, заинтересовавшись их разговором, подошла ближе. Бондрюд ярко покраснел.       – Всё хорошо, просто свидетельство моей глупости, – произнёс он. – Омерзительно выглядит...       – Да нет, нормально выглядит. По крайней мере, я не вижу ничего омерзительного, – ответила Лайза.       – Ну-ну... Вряд ли ты хотела бы, чтобы я трогал тебя без перчаток. Но это не заразно, просто закружилась голова в лаборатории, и я облился кислотой.       – Всё в порядке, я не испытываю к тебе отвращения. В некоторой степени, это даже красиво, не волнуйся.       – Я же говорил, что красиво, – прошептал ему на ухо Гуэйра.       Любимый смущённо поджал губы, а затем улыбнулся.       – Что ж... С-спасибо, Лайза. Мне приятно быть приятным тебе.       Когда руки, наконец, были вымыты, вытерты и продемонстрированы строгой хозяйке, все расселись за столом. Гуэйру и Бондрюда Лайза усадила поближе к себе. Члены её команды устроились напротив.       – Дони, – протягивая через стол руку для знакомства, заявил молодой человек. – Лайза уже наговорила обо мне всякого? Нет? Отлично! Тогда я – прекрасный принц, который доставляет принцессам их платья, вкусности и хорошее настроение. Так и запомните.       – Какие такие вкусности? – заинтересованно прищурилась Лайза. – Или пиздишь?       – Принёс, как нет? – тоненьким, ещё не сломавшимся голоском, пискнул мальчишка с зелёной шевелюрой.       – К тебе у меня тоже есть вопрос, – тепло улыбнулась Лайза. – Когда я вчера уходила, было иначе. Когда успел?       Мальчик потрогал свои волосы и густо покраснел.       – Утром...       – Наири изловил себе новую жертву, – Дони театрально прикрыл глаза. И драматично добавил: – Ни одного волоска в целости не оставил.       – Какой кошмар, – равнодушно ответила Лайза. – Когда мы будем есть?..       – Дай же людям представиться, – мягко урезонил её Дони.       – Я вам их представила, считай.       – О, женщина... Ешь давай. Господа, так как вас там зовут?       Молодые люди переглянулись.       – Гуэйра, – пожал протянутую ручонку Гуэйра. – "Свежий воздух" или "Весна" на сиреньском.       – Бондрюд, – судя по сузившимся у оппонента зрачкам, пальцы были сжаты от души, – "Спокойное море". Можно "Штиль".       – Да... – поглаживая пальцы, протянул Дони. – Штиль страшнее, чем шторм...       Торка обеспокоенно обхватил его ладонь ручками и заглянул молодому человеку в глаза.       – Сильно больно?       Он был таким юным и трогательным, что не улыбаться не получалось – ни у Лайзы с Дони, ни у Гуэйры, ни даже у равнодушного к посторонним Бондрюда.       – Нет, крошка, – потрепал его свободной рукой по волосам Дони. – Всё в порядке.       – Хорошо... – мальчик встал и громко представился: –Я – Торка. Повар отряда!       Поймав удивлённый взгляд Гуэйры, Лайза пожала плечами:       – Между прочим, он отлично готовит почти из чего угодно. Вкусно, сытно, быстро. К сожалению, сегодня его не было, чтобы покормить нас, так что пришлось самой.       – Сегодня я останусь с вами, госпожа Лайза, – вздохнул мальчик.       – На ночь? Конечно.       – Да... А утром завтрак сделаю!       – Спасибо большое. Ты умница, – девушка погладила его по голове и детёныш, прикрыв глаза, потёрся зелёной макушкой об её ладонь.       Теперь, наконец, можно было приступить к еде. На ужин было какое-то жареное мясо с соусом и гарнир из жареного чего-то, похожего на картофель со сладковатым привкусом. Гуэйра заинтересованно попробовал кусочек, другой, третий... Бондрюд не менее заинтересованно (и голодно) поглощал мясо. Какое-то время за столом слышался только стук ножей и вилок.       – Оно... не знаю, такое потрясающе-сладкое! – наконец, подал голос Гуэйра. – Что это?       – Маготато.       – В Бездне растёт, – пояснил Дони.       – Ну да, – кивнула Лайза. – Хотя теперь не только.       – Его чистить приятнее, чем картошку, – пискнул Торка.       – Так и есть, – согласилась девушка. – Поэтому я его сегодня       приготовила. Вероятно. Может быть, дело в том, что я обещала приготовить бездновскую еду.       – Вы не пробовали ещё бездновской еды?.. Сколько вы уже на Орсе? – спросил Дони, быстро прожёвывая кусок мяса, чтобы не говорить с набитым ртом. Ел он аккуратно и очень-очень быстро.       – Только приехали, – ответил Бондрюд. – Прямо в порту встретили Лайзу, и она отвела нас сюда. А-ах, это мясо... Какое же оно жирное! Это просто изумительно! Сочное такое, вкусное! Никогда не ел ничего подобного... И маготато – это так... сладко? Мило. Изумительно. Слов нет!       Молодой человек прикрыл лицо руками, явно не зная, куда девать свои эмоции. Уши у него стали красные-красные, будто железки, раскалённые на огне.       – Ну и ну! – Гуэйра улыбнулся. – Ты ведь раньше не обращал внимания на вкус еды?       – Мне... мне хотелось обратить... – пробормотал Бондрюд. – Интересный опыт... Я не думал, что будет так вкусно... Изумительно...       – Впервые вижу таких впечатлительных и славных иностранцев, – беззлобно рассмеялся Дони. – Сиреньцы, которых я встречал, обычно говорят, что по вкусу напоминает гуся. Это всё замечательно, конечно, но хотел бы я хотя бы представление иметь, что такое "гусь"...       – Птица, – обрадовавшись, что не им одним может быть что-то незнакомо, пояснил Гуэйра. – Наглая жирная птица. Но вкусная. Шумная только.       Тем временем, Бондрюд отнял руки от лица и повернулся к Лайзе.       – Что это такое? – спросил он с искренним интересом.       – Неритантан.       – О! У меня была шапка из неритантана, – молодой человек тяжело вздохнул. – Красивая, мягкая...       – Ой, не начинай, – отмахнулся Гуэйра. – Он всё то время, что мы плыли в Орс, страдал, что не взял её с собой.       – Но она была такой тёплой и красивой! – возмутился Бондрюд.       – Да-да, милый, и стоила кучу денег. Но между своей шкурой и шкурой неритантана я выберу первое.       – Да, конечно. Но шапка...       – Успокойся, – отмахнулась от него Лайза. – Я тебе новую сошью.       – Да? – изумился Бондрюд. – Но неритантаны ведь ужасно редки...       Лайза, Дони и Торка дружно прыснули.       – О да, у нас на Третьем слое такие редкие полчища неритантанов! – расхохотался Дони. – Не парьтесь, там этих шапок можно нашить столько, что всем сиреньцам хватит. Да ещё найдётся штук по пять на одеяла.       Эти трое выглядели очень дружными. Гуэйра ел и с улыбкой слушал, как Дони быстро пересказывает Лайзе новости с Базы, смотрел, как они оба подкладывают худенькому Торке еды в тарелку, замечал тёплую улыбку девушки... Эти трое казались дружной семьёй, но что-то, будто полупрозрачная пунктирная линия, отделяло их друг от друга: Лайза то и дело возвращалась взглядом к Бондрюду, Дони тоскливо вздыхал, поглядывая на вытащенные из кармана часы, Торка зевал, клюя носом над тарелкой.       – Кроха, да ты совсем спишь, – оторвав взгляд от часов, проворковал Дони. Голос у него был очень гибкий, так что Гуэйра никак не мог понять, какой же он на самом деле.       Торка вяло кивнул.       – Да... Но я хочу ещё с вами посидеть.       – Знаешь что, милый? – Лайза погладила его по макушке. – Давай завтра за обедом вместе посидим? Дони уже на работу скоро. Мы с гостями устали. Да и ты уже засыпаешь, правда что.       – Угу... – Торка зевнул. – Я и не пообщался толком...       – Да мы все.       – Завтра познакомимся, – пообещал Гуэйра, улыбаясь.       Торка удивлённо кивнул и недоверчиво прижался к плечу Дони. Тот приобнял его за плечо.       – Пойдём, пойдём, уложу тебя... Только, чур, не болтать, а то я опять опоздаю.       – Обещаю!       Дони обернулся к Лайзе.       – Какая из комнат свободна?       – Обе. Я их в моей положу. Они вместе, чего их по разным кроватям класть? Нехорошо будет.       Молодой человек поджал губы и бросил быстрый взгляд на Гуэйру.       – А-а... Уши проколоты, ясно... А сама?       – В гостиной посплю. Или не буду спать. У меня работа есть ещё. Может, сегодня займусь, – ответила девушка, глядя куда-то мимо него.       Дони нахмурился.       – Ладно, – воркующий голос совсем не соответствовал недовольному взгляду, – у всех нас бывает такая работа. Доброй ночи, в любом случае.       – Я тебя провожу.       – Нет-нет, тогда я точно опоздаю.       – Да дверь закрыть за тобой кто-то должен же! – воскликнула Лайза. – Укладывай Торку иди! Не мучай его.       – Вот так вот, – обращаясь к Гуэйре, вздохнул Дони, театрально разводя руками. – Сестрица всех привечает, за всеми двери закрывает, всех нас кормит и терпит. Ужасть просто.       – Да вообще, – оскалилась в улыбке Лайза.       Махнув молодым людям, Дони взял Торку на руки и, поблагодарив за ужин, направился к коридору.       – Кстати, – пискнул мальчик, уже утыкаясь в него и закрывая глаза. – Здорово, что моя одежда кому-то в пору...       – Да, теперь и за тобой донашивают, – кивнула Лайза.       – Да... а мне от тебя доста-а... – он зевнул и замолк.       Дони вздохнул и виновато улыбнулся.       – Дети...       – Да, хоть душой он уже и взрослый, тело у него всё ещё детское, – рассмеялась Лайза.       Дони унёс Торку, и Бондрюд как-то ревниво пододвинулся ближе к Лайзе. Всего на сантиметр, но Гуэйру это позабавило.       – Какой привязчивый... Всё смотрю на вас обоих и думаю – как же похожи! А говорят, двух одинаковых снежинок не бывает.       – Люди разное говорят, – усмехнулась Лайза. – Сейчас провожу Дони и поболтаем ещё, если вы не против.       – Только за, – подал голос Бондрюд.       – Я тоже хотел бы, – кивнул Гуэйра.       – Хорошо.       Ждать пришлось недолго. Дони вернулся в гостиную быстро, докрашивая на ходу губы и придирчиво разглядывая себя в карманное зеркальце.       – А поцеловать меня?! – поймала его Лайза. – Рано губы красишь!       – Сестрица! Если не накрашу теперь, после обязательно забуду!       – Ну и иди тогда не поцелованный!       – Кто сказал, что я отказываюсь?!?       – Помада твоя!!!       Дони легко поднял Лайзу на уровень глаз и крепко поцеловал. Девушка на мгновение прикрыла глаза, довольно улыбаясь, а после спрыгнула на пол.       – Накраситься обратно не забудь.       – Точно-точно забуду!       – Сейчас давай!       Молодой человек покачал головой и быстро докрасил смазавшиеся уголки.       – Ладно, сцена ждёт.       – Вы в театре работаете? – предположил Гуэйра.       – Именно так, – кокетливо улыбнулся Дони.       – Иди уже! – выталкивая его в прихожую, прорычала Лайза. – Сам же ноешь, что опоздаешь!       – Эх, не сносить мне головы... Иду, иду!       Дверь хлопнула и Лайза, отряхивая руки, вернулась в гостиную.       – Всё.       Бондрюд, уже съевший свою добавку и добавку Гуэйры, наконец-то отложил вилку и, быстро вытерев губы салфеткой, покосился на дверь.       – А он... Хм...  Правда разве актёр?       – Он проститутка, – ответила Лайза. – Самодовольная, горделивая проститутка. По орсским меркам, он очень красив. И он этим выёбывается. Даже если... нельзя однозначно сказать, что он только доволен этой работой, я не могла бы сказать, что он ненавидит её. В конце концов, у него есть членство в Гильдии Убийц. Не хотел бы – не работал бы шлюхой. У нас платят больше.       Гуэйра удивлённо посмотрел на девушку.       – А ты ещё и в Гильдии Убийц состоишь? Что это вообще?       – Место, где развешивают заказы на то, чтобы убить кого-то. Только члены Гильдии имеют право на это. Я – один из любимых сотрудников, с детства. Самое выгодное в плане оплаты место.       Она вздохнула почти с нежностью. Или, может, с грустью. Гуэйра так и не понял, даже пристально вглядываясь в её полуприкрытые длинными ресницами глаза. В этот момент Бондрюд уткнулся ему в плечо лбом.       – Ха?.. Тоже спать хочешь?       – Нет. Скучно стало.       Обычно это переводилось как "соскучился". Гуэйра извинился перед Лайзой и приобнял молодого человека – тот немедленно подставил макушку, чтобы его погладили.       – Вот же лис полярный...       – Он очень милый, – улыбнулась девушка. – Я его понимаю.       – Тогда садись рядом, я вас обоих поглажу.       – А можно?       – Конечно!       Лайза присела рядом, неловко прижимаясь к его плечу и недоверчиво подставляя голову. Гуэйра начал гладить обоих. Волосы у Лайзы были жёсткие, будто в них впиталась вся соль океанов, а маленькие завитки никак не желали распрямляться под его пальцами, в отличие от кудрей Бондрюда.       – Симпатичная завивка, – похвалил он. – И долго такое держится?       Девушка негромко рассмеялась.       – Это навсегда. Называются "кудряшки Бездны". Когда много ходишь туда-сюда, твоё тело начинает меняться. Начинается это с волос. Я на это смотрю, как на подарок. Но у меня и свои кудри были всегда... Многие просто говорят, что таких кудрей без Бездны не бывает. Врут.       – Врут. Вон, рыжик тоже весь вьётся. Неужто тут за своего сойдёт? – усмехнулся Гуэйра.       – Да, – серьёзно кивнула Лайза. – А если ему чёрный свисток дать, решат, что он очень крутой. Прикольно, да?       Уловив заинтересованный взгляд зелёных глаз, Гуэйра горестнно вздохнул.       – Нет, ты не будешь притворяться Чёрным свистком для какой-нибудь мнимой выгоды. Уверен, они все тут записаны.       – В некоторой степени... – медленно произнесла девушка. – Можно стать Чёрным свистком. Но для этого потребуется время. Ещё можно убить Чёрного свистка и отжать у него свисток. Тогда за тысячу-две орсов тебя запишут в гильдийский реестр. Так же, как очень дорого будет купить сам предмет, совсем недорого купить место в Гильдии. Угадаете, почему?       – Потому что вряд ли убить Чёрного свистка, прошедшего несколько слоёв Бездны неоднократно, так просто. Если сможешь что-то подобное – ты ничем не хуже, – произнёс Бондрюд.       – Верно. Ещё свисток можно украсть. Это более гуманный путь. Но... обычно люди не расстаются со своими свистками. Так что это сложнее, чем убить кого-то.       – Ты ни воровать, ни убивать не будешь, ладно? – попросил Бондрюда Гуэйра.       Молодой человек немного помолчал и кивнул.       – Конечно. Это просто было бы не весело. Самому же интереснее.       – Верно, – кивнула девушка. – Поэтому я год сдавала экзамен, хотя могла просто убить кого-нибудь. Да и навыки у меня уже были к тому моменту. Но экзамен требовал одной вещи, которой мне очень сильно не хватало. Даже если мне могли её простить.       Гуэйра удивлённо посмотрел на неё, продолжая перебирать в пальцах её пряди.       – Чего же? Ты сама сказала, что с детства там. Разве у тебя подготовка не одна из лучших?       – У меня проблемы с грамотностью, я же говорила утром. Это... дефект. Ты ничего не можешь с этим сделать. Пришлось запоминать, как пишется каждое слово. Очень много слов. Я очень много читала. Искатели пишут записи – было бы ужасно быть неграмотной, правда? Как бы кто-то разбирался в моих записях? Стыдоба.       Бондрюд вынырнул из-под руки Гуэйры и, чмокнув того в щёку, сел ровнее и тоже начал гладить волосы девушки.       – А у вас нет кого-то вроде помощников? У полярников бывают. Как раз, чтобы записи делать.       – Я много работаю одна.       – Почему?       – Ну... обычно мне трудно с людьми. Даже с самыми любимыми... если в моём случае вообще уместно так говорить.       Гуэйре вспомнилось ощущение отстранённости, которое он чувствовал между ней и остальными за ужином. Бондрюд улыбнулся.       – Ты не умеешь привязываться?       – Типа того. Скорее... я не умею любить. Видели? Каждый из них любит меня. А я... Ну... Я умею заботиться, умею трахаться, а любить... Я не понимаю, как это. Я думаю. Есть один человек... но это не важно. У нас с ней сложные отношения, и я больше не вижу смысла что-то с этим делать. Если ей хочется всю жизнь оставаться трусливой, это уже не мои проблемы.       Гуэйра почесал её за ухом.       – Конечно, не твои. А любить... Может быть, любить – это то, что ты чувствуешь к ней?       – Кто знает? Но эти чувства никогда не будут реализованы, а, значит, грош им цена, хоть бы сколько они ни стоили. Запертые в банке деньги, которые не работают, – это просто мусор. С моей любовью то же самое. Даже если она "настоящая". И я живу с этим уже много лет, и проживу так всю жизнь, потому что она этого хочет. Думаю, ей с этим тяжелее, чем мне. У неё-то кроме меня никого нет и не будет. Потому что она сама так захотела. Может быть, в этом её эгоистичное счастье. Имеет право.       – Ну, так и ты имеешь право любить ещё кого-то.       – Так я и не говорю, что запрещаю себе этого. У меня просто не получается. В последнее время я думаю, что и "чувства" к ней лучше называть не "любовью", а "благодарностью". Я похожа на пустую куклу с мыслями и желаниями внутри. То, что греет людей обычно, для меня – просто выбор. Доброта, верность, забота... все эти вещи. У них они есть, а мне от природы не дано, и я просто играю в это. И всё же, в последнее время, мне кажется, что все люди просто выдумали понятие любви, и называют им, что хотят, а потом обижаются, что другие не соответствуют их представлениям о том, как это должно выглядеть. Ужасно эгоистично. Хотя сегодня... Не знаю. Может быть, сегодня я видела любовь.       Гуэйра слушал её и ощущал каждое слово ударом, который она, не колеблясь, наносила себе. Будто вся она была покрыта старыми и новыми, ещё дымящимися, клеймами. И хотелось дуть на её ранки, чтобы те хоть немного поджили, отболели и сошли вместе со старой кожей.       – Однажды я уже слышал подобные слова, знаешь?       – Да?       – Да. От Рю. Как я уже сказал, я увидел его и сразу влюбился. Я тогда был пылким и поспешным, а ещё ужасно одиноким, так что позвал его жить со мной. Правда, это чуть его не угробило...       – Гуэйра! Ты жил в ангаре! – прижимая руку к груди, воскликнул Бондрюд. – Мне даже вспоминать больно... Ужасные условия, пылища, мало места...       – Мне хоть было, где жить, в отличие от многих детдомовцев, – возразил Гуэйра. – Напротив меня жили двое, парень и девушка. Они поженились, чтобы жить вдвоём, хотя не любили друг друга. Не знаю даже, насколько они были друзьями... В любом случае, оба тусовались со своей компанией, а вместе их почти и застать было нельзя. И всё потому, что парню жилплощадь дали, а девушке – нет. Это вам, погорельцам, повезло.       – Конечно! Грустная мордочка, немного ожогов – и вот ты уже не злостный поджигатель целого города, а несчастная жертва, – пожал плечами Бондрюд. – Никогда не понимал, почему это так работает, но если уж работает... Но мы далеко ушли. Ты рассказывал, что мы жили в твоём пыльном, мерзком, вонючем ангаре...       – Да. И он чуть кони не двинул. Однажды я вернулся с учёбы, а он лежит, бледный, смотрит в потолок... Я – к нему. Вижу, что ему плохо, беру за руку и спрашиваю, что я могу для него сделать. А он так грустно-грустно смотрит на меня и таким полузадушенным шёпотом отвечает: "Уехать отсюда".       – Я ничуть не притворялся. Мне там сильно поплохело.       – Верю, – хихикая, кивнула Лайза. – Надеюсь, в моей комнате тебе не поплохеет.       – У тебя море рядом, – улыбнулся Бондрюд. – Всё будет хорошо.       – Ну ладно.       – Так вот, я сижу в ахуе и говорю: "Куда? У меня вообще ничего нет!". И тогда он попросил меня переехать к нему в квартиру. Оказалось, что она у него есть!       – Я не думал, что это важно.       – Важно, Рю, важно! В любом случае, в один из дней он грустно посмотрел на меня и сказал: "Я тебя использую. Мне одиноко. Я не умею любить, так что оставил тебя с собой в качестве развлечения. Пожалуйста, не привязывайся ко мне, я не хочу портить тебе жизнь".       Бондрюд пожал плечами.       – Я ведь позаботиться о тебе пытался...       – А я об этом просил? Сначала я очень расстроился, а потом понял, что это полная чушь. Он говорил, что хочет, чтобы я был счастлив, а потом добавлял, как ему насрать на меня. Что-то не сходилось.       – Я полагал, что я пустая игрушка. При том... ну, в общем, я был не против, если бы он меня использовал для своих целей. Он был такой хороший, мне так хотелось, чтобы он улыбался...       – И при этом выбирал такие ужасные слова, – покачал головой Гуэйра. – Может, мне помогло ещё и то, что я видел, как он использовал людей по-настоящему. Он мило улыбался и рассказывал о полной безопасности своих методов, мило улыбался, вводя заведомо убивающие вещества в вену человека, и мило улыбался, рассказывая его  родственникам, что "сделал всё возможное". Когда он говорил, что использовал меня, он рыдал так, что мне самому плакать хотелось. Я не видел ни сочувствия, ни сомнений с теми, кому, как он заявлял, "хочет помочь", но я впервые видел что-то подобное угрызениям совести, когда мы с ним разговаривали в тот день. И вот с тобой, Лайза, я чувствую нечто подобное.       Он развернул девушку к себе и, наклонившись, поцеловал её в грудь.       – Всё, сердечко, не боли. Всё будет хорошо.       – Я думаю, между нами с ним есть отличие, – мягко ответила девушка. – Я не верю в любовь вовсе. Я видела много людей, которые "любят друг друга", но... от каждого из них я вижу необъяснимое количество жестокости. Даже если все говорят, что любовь включает в себя бережность, они дерутся, унижают друг друга, ссорятся из-за всякой хрени, издеваются друг над другом, избегают и отталкивают друг друга... И это так противно. И я не знаю... Если это – "любовь", а то, что я чувствую, – нет, значит, наверное, любви не существует. Даже если сегодня... я впервые увидела что-то, что подходило бы под её критерии. И это так странно. Но я думаю... пожалуй, даже боюсь, что скоро и это рассыпется в пыль. Если "любить" – это "быть на одной стороне", то я видела много людей, которые "любят" себя, раз остаются только на своей. Одиноко это, если честно. Поэтому... поэтому я бы хотела... ещё чуть-чуть... посмотреть на это...       Чем дальше она говорила, тем тише становился её голос. Последние слова остались вздохом на щеке Гуэйры. Он поцеловал её в макушку и обернулся на Бондрюда. Он был уверен, что все его бешено мечущиеся чувства и мысли уже сами собой разложились по полочкам в его голове. Будто подтверждая его мысли, молодой человек кивнул.       – Райза-ти, пойдём спать? Не знаю, холодно ли у вас ночью, но положим тебя между нами, чтобы уж наверняка не замерзала.       Лайза подняла голову, глядя на него огромными удивлёнными глазами.       – Зачем? Ты больше не хочешь говорить?       – Хочу конечно. Просто поговорить можно и наверху. Тогда не придётся идти наверх уставшими, правда же? – молодой человек тепло улыбнулся. – Да и вещи разобрать надо.       – Ну... ну ладно. Только я возьму... выпить.       – Зачем? – обеспокоенно спросил Гуэйра.       – Чтобы спать лучше.       Рука Бондрюда встревоженно дёрнулась к воротнику. Но теперь уже в голове у Гуэйры было тихо и спокойно. Он погладил девушку по голове.       – Что-то мне подсказывает, что сегодня это тебе может не понадобиться. Веришь?       – Ну... Может быть. Все Искатели пьют. Каждый из нас, давным-давно, хоть нам не так уж и много лет, привязан к этому. Я не пьянею, но мне хочется спать от такого. Я не люблю быть одна, поэтому... если есть возможность быть с кем-то, я всегда это выберу. И всё-таки, так всё равно спокойнее.       – Даже если я понимаю тебя немного, я всё равно предложу пройти наверх без бутылки.       – Положим.       – Тогда...       Гуэйра встал и легко поднял Лайзу на руки. Бондрюд рассмеялся.       – Ну-ну-ну, не урони её...       – Мы так в коридор не поместимся! – воскликнула Лайза, тоже смеясь.       – Я худенький! Я протиснусь!       – А я – нет! Я жирненькая!       – Как неритантан? – полюбопытствовал Бондрюд, провожая их к проёму в коридор и вешая на плечи рюкзак и сумку.       – Неритантаны – плоские, они куда угодно пролазят. Я как толстая хитоджараша.       Гуэйра демонстративно выдохнул воздух и шагнул в коридор.       – Не знаю я, что такое "хитоджараша", – просипел он, бочком пробираясь к лестнице, – но ты лёгкая, маленькая и... вытянуто-круглая.       – Чиво?.. – не поняла Лайза.       – Он говорит, что ты, скорее, самочка горностая, – Бондрюд уже стоял на лестнице, наблюдая за ними. – Осторожно, перила, Ээйя.       Нести девушку было совсем не тяжело. Может, дело было в том, что она была компактной и хорошо держалась, обвив ручками его шею, а может, в том, что Гуэйра привык таскать Бондрюда, который ни в жизнь бы не расстался со своей любимой курткой, весившей как четверть него. В любом случае, ему казалось, что вот так нести её он сможет всю-всю жизнь, если понадобится... А, может, и две.       Уже в комнате молодой человек бережно уложил Лайзу на кровать и, смеясь, растянулся рядом. Бондрюд задвинул дверь, зашторил окна, опустив занавески, и плюхнулся с другой стороны.       – Изумительно...       – И не говори... Лайз, а ты как?       Девушка рассмеялась.       – Всё хорошо. А что?       – Ничего, – Гуэйра улыбнулся. – Просто спасибо, что приютила и с семьёй познакомила.       – Считайте, что это мой каприз. У него есть очень простая причина и не будет сложного следствия. Вы ничего не должны мне или типа того. Но, если хотите, можете остаться.       Бондрюд кивнул.       – Конечно, хотим. Кстати, я видел у двери что-то... Видимо, упомянутый гостинец. Завтра принесу.       – М?       – То, о чём Дони говорил. Ты ещё засомневалась, правда ли он принёс вкусненькое.       – Завтрак он в постель тебе хочет устроить, – пояснил Гуэйра.       – Э... – Лайза замялась. – Только не надо ничё из Бездны готовить. Местная живность часто специфична, её надо правильно обрабатывать, чтобы не было проблем.       – Не будем, не волнуйся.       Они сидели втроём в маленькой комнате, состоявшей, будто бы, из одной только кровати, смеялись и болтали так, словно всю жизнь были лучшими друзьями, возились, обнимались и целовали друг друга в макушки, чувствуя какое-то невозможное, почти детское счастье от того, что можно было просто быть рядом друг с другом.       Потом они вышли на крышу – здесь было свежо и прохладно. Южное небо, чистое и безоблачное, распахивалось окном в космос. Там, за прозрачным куполом атмосферы, змеился бело-голубой рекой Млечный путь – в небе над столицей звёзд было почти не видать, и от такого зрелища Гуэйра застыл как вкопанный. Бондрюд, привыкший к северному небу, тоже молча смотрел вверх и крепко-крепко сжимал его руку. На корабле они почти не покидали своей каюты, не желая вызывать вопросов у команды и боясь хоть ненадолго оставить друг друга после утомительного ночного побега. Даже сейчас Гуэйра не был уверен, что их не попытаются схватить, разлучить, наказать за то, что один из них верил в новый день для науки, а другой, широко открыв глаза и зная всё наперёд, всё равно следовал за ним и их мечтой. Возможно, поэтому, даже если руке было немного больно, он и сам прижимал Бондрюда ещё крепче к себе.       Лайза тоже смотрела в небо. Миниатюрная космическая девушка, будто спустившаяся на землю со звёзд – так печально они отражались в её глубоких, похожих на зеркала, глазах, – тихо улыбалась чему-то своему. Молодые люди, не сговариваясь, обняли её, то ли для того, чтобы она не стояла так одиноко на фоне распахнутой Вселенной, то ли для того, чтобы не упорхнула в космос. Она обняла их в ответ, тепло усмехаясь, и потёрлась холодным носом об их тёплые руки. Золотые волосы в лунном свете казались совсем серебряными – будто присыпанными звёздной пылью, пылью далёких планет и пылью бесконечных тысячелетий, пролёгших от одной звезды до другой. Гуэйре на мгновение взгрустнулось, что все звёзды одиноки, а потом он вспомнил, что читал про двойные системы. Системы, в которых звёзды танцевали рядом друг с другом, задевая друг друга огненными ручками-протуберанцами... И ему очень хотелось верить, что где-то там, далеко от них, а, может, и совсем-совсем рядом, обязательно есть такая вот система из трёх ярких звёзд.       Они вернулись в дом, всего за сутки ставший не то чтобы родным, но, как минимум, хорошим знакомым. По крайней мере, Гуэйра уже чувствовал себя вправе сетовать на скрипучие ступеньки и узкий коридорчик. Лайза уснула, едва коснувшись подушки, и молодые люди приглушив свет, начали разбирать вещи – она разрешила воспользоваться своей тумбочкой.       Рюкзак и сумку они собирали в большой спешке, поздним вечером, и с того вечера ни разу их толком не открыли, чтобы проверить содержимое. Гуэйра сел на кровать и открыл маленькое отделение рюкзака. В нём лежали смятые "билеты" – грузовые талоны, которые капитан, ухмыляясь, вручил их.       – Будете у нас "груз 200" и "груз 500". Сойдёт? – спросил он и заржал. Наверное,  шутка и правда была смешной, но молодые люди его не поняли, а преданные капитану члены команды пояснять им ничего не стали.       Кроме билетов там был незнакомый конверт. Удивившись, Гуэйра открыл его и извлёк три фотокарточки. На первой были они с Бондрюдом: стояли у перил на набережной и разговаривали друг с другом. Не смотря на холод, одеты они оба были в лёгкие и красивые костюмы. Это был день их росписи.       Гуэйра смущённо подёргал серёжку-гвоздик в ухе и взял в руки вторую карточку. На ней они, счастливые, с мокрыми после купания волосами, смеялись, греясь на солнышке. Это была фотография из Нового – сиреньской деревушки, в которой они провели две самых чудесных недели в их жизни. Он невольно улыбнулся, вспоминая, что фото для них сделал хмурый дядька в очках, которому Бондрюд за пару дней до того нахамил.       "И ведь нашлась же наглость просить его нас сфотографировать!" – усмехнулся он.       На третьей карточке был он сам. Стоял у большого камня, среди серых, похожих на камни, тюленей и маленьких пушистых бельков. Стоял и смотрел на море... Гуэйра не мог припомнить, когда Бондрюд умудрился сделать эту фотографию, но от того, что никаких других фотокарточек в конверте не было, на душе заскребли кошки.       "А я тебя так ни разу и не сфотографировал", – подумал он, вздыхая.       – Всё хорошо?       Бондрюд закончил складывать рубашки и бельё и подсел к нему. На веснушчатом лице без труда читалось беспокойство.       – Да, – Гуэйра показал фотографии. – Ты взял их?       – Да... – Бондрюд почесал кончик носа. – А что?       – Ничего. Я люблю тебя.       – И я тебя. Кстати, зачем ты завернул в носки градусник?       – Градусник? – удивился Гуэйра. – Я взял с собой градусник?.. Зачем?       – Ты меня спрашиваешь?       – Наверное, решил, что он понадобится. Навсякслучай, такскзать.       Открыв большое отделение, он выложил пару тёплых свитеров, которые в таком климате были им без нужды, и тут же обнаружил знакомую тетрадь в кожаной обложке.       – Почему эта вещь? – спросил он. – Почему, Рю? Ты думал, нам это здесь пнадобится?       Бондрюд рассмеялся, неловко прикрывая ладошками рот.       – Так вот что это такое... Я схватил со стола, не глядя.       – Можно покинуть дом, но домашний бухучёт тебя не покинет, так?       Теперь они смеялись вместе. Гуэйра открыл тетрадь, рассматривая аккуратный крупный почерк Бондрюда.       – "Рыба тюленям, 400 гр.". Рю, а не жирно тюленям-то?       – Это моя зарплата! На что хочу, на то и трачу, – покраснел Бондрюд.         – Камить тюеней?.. – вдруг сонно спросила Лайза, причмокивая и не открывая глаз. – Защем?.. Пусть сами кушают...       Она повернулась на другой бок, продолжая почмокивать. Молодые люди, крепко зажав рты, чтобы не расхохотаться от умиления, сидели, переглядываясь, пока она не затихла. Как только до их ушей донеслось её ровное посапывание, они синхронно сделали глубокий вдох.       – Она изумительна, – прошептал Бондрюд. – Совершенно изумительна!       – Ты не отвлекайся, – хихикнул Гуэйра. – Почему "Фрукты Гуэйре 1 кг." у тебя на второй строчке, и где мой один кэгэ фруктов, разрешите спросить? У тюленей?       – Ээйя! – Бондрюд возмутился так сильно, что тотчас побледнел и прижал руку к груди. – Пиздец... Не было фруктов. Я тебе сигарет купил. Не выёбывайся...       – Сигареты не поешь, – возразил Гуэйра, заботливо гладя его по волосам. – А это что? "Пчка бмуаги – мне".       – Не помню... Пачка бумаги, наверное, – Бондрюд отнял руку от груди и посмотрел в тетрадь. – А! Это я сонный был, не обращай внимания. Видишь звёздочку кривую? Это я в полудрёме нарисовал. Вообще не помню, почему.       – А "В каждый дом хлем в дом – бааатон!!!!"?..       – Понятия не имею, учитывая, что хлеб мы почти не едим.       Они ещё немного посмеялись. Закрыв тетрадь, Гуэйра ласково шлёпнул ею Бондрюда по макушке и полез за остальными вещами.       – О! Я её не забыл! – обрадовался он, извлекая с боку знакомую вещь.       – Чего там?.. А-а-а! Изумительно! – любимый радостно облизнул губы.       "Ещё бы не "изумительно"!" – с гордостью подумал Гуэйра. В руках у него оказалась широкая, похожая на лопатку для готовки, деревянная шлёпалка. После неё маленькая жопка Бондрюда становилась розовой-розовой, как и его смущённые щёчки, залитые румянцем.       – Ну разве я мог забыть то, что приносило тебе столько радости?       – Не мог. Но почему, почему ты ни разу не использовал её за все эти месяцы?       Бондрюд покрутил тазом. Поёрзал прямо-таки, будто вся его задница изнывала от нехватки шлепков. Гуэйра подозревал, что так оно и было.       – Не поверишь, я забыл, что не забыл её. Да и на корабле как-то не до этого было.       Ему вспомнилась чистка палубы, починка паруса, которой они занимались вчетвером ещё с двумя матросами, и мытьё гальюна. Последнее, вероятно, вспомнилось и Бондрюду, потому что лицо у него сделалось сложное, а плотно сжатые губы изогнулись в тильду.       – Ты очень прав, – наконец, произнёс он.       Рядом с "кухонной лопаткой" обнаружился котелок. Маленький походный котелок, который Бондрюд с непонятной целью возил в Новое – и ни разу его там не использовал! В котелке лежали кожаные наручники, пару лет назад сделанные Гуйэрой.       – А эт зачем?       – Меня пристёгивать, – косые глаза уставились на кончик носа.       – Я про котелок.       – Наручники перевозить.       Уши Бондрюда пылали. Гуэйра заботливо погладил его по мягким кудрям.       – Ты хотел в нём готовить на корабле?..       – Я думал, мы можем проголодаться в дороге... – Бондрюд сам над собой захихикал. – Хорошо, в каюте не стал кострище устраивать ради этого!       – Ага, горелку можно, значт, не искать, – с сожалением вздохнул Гуэйра.       – У мня есть горелка... – поделилась Лайза, переворачиваясь на спину. – И грелка ещё есть...       Молодые люди переглянулись, хихикая. Бондрюд поправил на ней одеяло.       – Спасибо, – он чмокнул девушку в нос. – Думаю, она нам пригодится.       Помимо котелка в рюкзаке обнаружилась папка с документами, заботливо уложенными туда Бондрюдом, большая пачка денег, перевязанная ленточкой от коробки конфет, расчёска с частыми зубцами – единственное, что способно было совладать с рыжей вьющейся шевелюрой любимого, – и аккуратно сложенное вчетверо свидетельство о браке.       – Мои записи?! – Бондрюд выхватил из рюкзака стопку исписанных листов. – Ты взял их?!       – Конечно! – Гуэйра улыбнулся. – Ты же не думал, что я их забуду? Ты столько работал, ночами не спал...       Любимый прижался к нему и долго признательно молчал, тихо всхлипывая ему в рубашку. Через какое-то время он отстранился, вытирая глаза.       – Мокро...       – Ну конечно, ты же её всю проплакал.       Гуэйра снял с себя рубашку, на которой осталось большое солёное пятно и швырнул на пол.       – Завтра застираю.       Бондрюд проводил его рубашку взглядом.       – Не верится, что мы уехали...       – Ты из-за вещей на полу?       – Да нет, просто... Другое полушарие, другой климат – всё другое. И всё-таки так страшно, что проснусь и окажусь дома... Понимаешь? После всего...       Гуэйра кивнул, приобнимая его за талию.       – Это был большой путь, милый. Но мы правда прошли его. Проплыли, конечно, но... В любмслучае, мы здесь. Твоя мечта о новом дне – вот она. И шлёпалка твоя в целости. Что ещё надо?       Бондрюд замотал головой, мол, ничего не надо, и прижался к его руке. Какое-то время слышно было только его свистящее дыхание.       – Я всё равно не могу до конца поверить. Но я верю, что ты со мной, – наконец, произнёс он. Голос у него был сдавленный.       Гуэйра порылся в сумке и извлёк оттуда две белые баночки.       – И без лекарств я тебя оставить не мог. Но... это последние. Больше нет, и не знаю, найдём ли тут что-то подходящее. Протянешь?       – Этого достаточно, – кивнул любимый, быстро отправляя в рот таблетку. – Кроме того, ты сам говорил, что с мхом пора завязывать.       – Да. Не люблю вещи, которые продлевают жизнь, калеча её ещё больше.       Следующими из рюкзака были извлечены две их любимых чашки, завёрнутые в свадебные пиджаки Бондрюда и Гуэйры соответственно. Молодой человек обескуражено встряхнул свой, оглядывая его со всех сторон.       – Почему? – спросил он. – И где штаны?       Бондрюд, запивавший таблетку водой, поперхнулся.       – Ну... Ну-ну-ну... – бегающие зелёные глаза снова сошлись на кончике носа.       – Ясно, нет штанов, – Гуэйра покачал головой. – Ты такой сентиментальный. Бессымысленно, бессовестно, бестолково – и абсолютно очаровательно. Очень в твоём духе.       Бондрюд расстегнул ворот рубашки и полез в рюкзак. Из него он извлёк бритвенный набор в коробочке.       – Гуэйра, что это? – с непередаваемой интонацией спросил он, взвешивая коробку в руках. – Я думал, ты возьмёшь только бритву и, может, запасные лезвия...       – Это и есть бритва... – Гуэйра забрал у него коробку и открыл её. – Складная бритва для лица, электробритва для тела... ну, знаешь, руки-ноги-животик...       – Я знаю, что там! – взмолился Бондрюд. – Я сто раз видел этот набор!       – ...станок на случай, если не будет электричества и запасные лезвия к нему, станок для интимной зоны, станок для мошонки, станок для... м-м-м... вокруг анального отверстия место такое...       – Для жопы, – мрачно подсказал Бондрюд.       – Д-да... – Гуэйра почувствовал, как вспотели от смущения ладони. – Не так много, на самом деле! Это необходимый минимум для соблюдения гигиены, между прочим! Так...       – Только для тебя это и считается необходимым минимумом!       – Не волнуйся так сильно, а то таблетка не подействует! Так... так-так...       – Так-так, ну-ну? – сложил руки на груди Бондрюд. – Так-так-так?..       – Ну... Ещё – всего ничего. Только помазок для лица, для тела, для интимной зоны, для... жопы... мисочка для воды, флакончик с пенкой, баночка крема от раздражения для лица...       – Для тела, интимных мест и жопы взял? – едко спросил любимый.       – У меня один для всего.       – Ужас!       Лайза повернулась на бок и, уткнувшись в бедро Бондрюда, положила на него руку. Молодой человек с нежностью погладил её по волосам.       – Спи, моя хорошая. Гуэйра у нас помешан на гигиене...       – Ничего я не помешан! На чём я остановился? А, крем, да. Потом лосьон после бриться для лица, ещё есть гель для душа, интимное мыло и... кхм... масло для тела...       – Этого я не видел! – заинтересовался Бондрюд. – А зачем?       – Пахнуть... вкусно... – Гуэйре тоже захотелось расстегнуть ворот рубашки и проглотить пару таблеток, но рубашку он и так уже снял, а лекарство нужно было поберечь для любимого. – Для... для тебя...       – Как мило!       – Кхм-кхм... п-пудра для тела... ножницыдлястрижкиволосвносуманикюрныепринадлежностиременьдлязаточкилезвий и подставочка, – на одном дыхании протараторил он. – Всего-то!       Бондрюд медленно кивнул.       – Это было познавательнее, чем я думал... – ммедленно произнёс он. – С последнего раза содержимого заметно прибавилось. А ведь, когда я дарил этот набор, там были только бритва, помазок и подставка с миской.       – И ты не представляешь, как рад я им был!       – Да, прямо свихнулся от радости, Ээйя, – он ласково погладил Гуэйру по щеке и хихикнул. – Колешься чуть-чуть.       – Это я с утра побриться не успел, –  покраснел Гуэйра. – На корабле неудобно. Ты бы видел, что за кошмар у меня на ногах...       – Я видел. Это просто волосы. У тебя на голове они тоже есть. Бу!       Гуэйра тихонько рассмеялся. Потом накрыл выглянувшее из-под одеяло плечико девушки и полез в рюкзак сам.       – Почти разобрали... – он с трудом извлёк тяжёлый хирургический набор. – Уф! Сокровище! Ни за что не отдам его этим безграмотным уродам... Ладно бы использовали – так ведь перепродали бы! Чудовища просто...       Глаза Бондрюда засветились от радости.       – Ты меня порежешь? – умоляюще попросил он. – Хотя бы шрамик... два...       – Не сейчас.       – Вскрой меня...       – Не сейчас! – молодой врач легонько встряхнул любимого. – Милый, славный, будь моя воля и возможности – я бы тебе хоть каждую вену в теле вспорол, лишь бы удовлетворить тебя. Но давай лучше ещё чуть-чуть поживём? Я же сразу за тобой отправлюсь, если что.       Взгляд молодого человека стал осознаннее. Он стёр с уголка губ потёкшую слюну и вздохнул.       – В таком случае, я хотел бы жить вечно. Уф! На какие жертвы ради тебя иду, с ума сойти... Терплю этого урода рыжего постоянно.       – Надеюсь, однажды ты поймёшь, что ты – рыжее лучистое солнышко, а не урод.       Гуэйра заглянул в рюкзак и, удивившись, рассмеялся.       – Ну и ну... Тут ещё что-т есть! Та-а-ак! И следующий лот – та-а-ачилка!       – Таачилка? – на лютихский манер переспросил Бондрюд. – А! Разъебись об айсберг, точилка! Я тебя не понял... А стирательная резинка есть?       – Неть, – покачал головой Гуэйра. – Но есть какой-то странный сине-зелёный кусок ткани... О-о-о!!!       С торжествующим видом, молодой человек извлёк из рюкзака залитые чернилами трусы. Бондрюд выпучил глаза.       – Мои... мои... моё бельё!       – Свершилось! – подражая театральным злодеям, захохотал Гуэйра. – Мой заклятый враг повержен! Наконец-то эти трусишки цвета ссанины уничтожены!!!       – Моои трусики... моои неежно-жёлтые трусики...       Лайза подняла голову и открыла глаза. Осмысленности в её взгляде было чуть больше, чем ноль.       – Трусики? – спросила она. – Ты хочешь трусики?.. Я знаю хороший магазин белья...       Она уронила голову на подушку. Бондрюд, сухо всхлипнув, погладил её по волосам.       – Спасибо, Изумительная, спасибо...       Гуэйра виновато вздохнул.       – Я тебе их отстираю. Не плачь, пожалуйста.       – Как так вообще вышло?       – Давай посмотрим... О! Это чернильница протекла, – молодой человек извлёк двумя пальцами почти опустевшую баночку засохших чернил. – Это она виновата.       – Точилка и чернильница. Не дурно.       Похоже, из-за трусов он уже не расстраивался. Оглядев их со всех сторон, любимый тяжело вздохнул и с гордым видом водрузил их себе на голову. Гуэйра только слюну сглотнул – даже в таком нелепом виде, он был невыносимо горяч.       – Тут есть карандаш! – с трудом оторвав взгляд от Бондрюда, молодой человек порылся ещё немного. – Промокашка, твоё механическое перо... Нет, никакой резинки тут нет.       – Карандаш и перо... Мне так недоставало их на корабле! Почему ты не сказал, что взял их? Я бы порисовал немного или хотя бы дневник повёл...       – У тебя нет дневника, – напомнил Гуэйра. – Тот единственный, что ты вёл, ты забросил через пардней.       – Он стал нашим бухучётом, – поднял тетрадь Бондрюд.       – Да. Но, как дневник, он окончился словами "Пора кормить тюленей...". Если бы я был писателем, я бы написал страшный рассказ про человека, которого съели тюлени.       – Изумительно... Это всё? В плане вещей.       – Нет, ещё есть наш любимый ремень...       Гуэйра вытащил широкий кожаный ремень и, сложив его, громко щёлкнул им. Лайза поморщилась и отвернулась от них.       – Я его не забыл, – горделиво улыбнулся Бондрюд. – Можешь превратить мою спинку и жопку в один большой синяк. Лиловый, если возможно.       – Один большой синяк у тебя под глазами, – ласково потрепал его по волосам Гуэйра. – Чёрный. Но я точно подумаю об этом.       На самом дне обнаружился какой-то свёрток, тоже испачканный чернилами. Свёрток оказался сделан из рубашки Гуэйры ("Я постираю!" – немедленно отозвался Бондрюд) и очень подозрительно пах. Опасливо развернув его, молодой врач обнаружил другой свёрток, бумажный. Местами бумага просвечивала от пятен протёкшего жира.       – Что это?.. – брезгливо спросил Гуэйра, аккуратно поднимая бумагу.       – Это мой подарок, – пожал плечами Бондрюд. – Родственники последнего подопытного в благодарность подарили.       – Это тот, который минут двадцать умирал в агонии, пока ты снимал показания с датчиков?..       – Да, он. Хотя они, конечно, выслушали трогательную историю о безболезненной смерти безнадёжного больного через эфтаназию.       – Безнадёжно здоровый больной, да-да, знаем таких, – ухмыльнулся Гуэйра. – Стоп. Это засушенная рыба со специями, что ли?!       – Унесите это!!! – сонно захныкала Лайза, закрывая носик одеялом.       И впрямь, комната мгновенно пропахла рыбой и розмарином. Всучив любимому свёрток с его "подарочком", Гуэйра открыл дверь:       – Уноси её, а я пока окно открою.       Бондрюд убежал вниз, и Гуэйра, на четвереньках, пополз по кровати к окну. Лайза приоткрыла глаза и сощурилась на него.       – Пахнет, как еда для Озен, – произнесла она. – Хотите понравиться моему учителю, подарите ей это...       – Ну... хотим, наверное, – кивнул Гуэйра, открывая окно, чтобы проветрить комнату. Свежий морской ветерок тут же воспользовался приглашением, влетая в комнату и раздувая занавески.       – Правильно... – буркнула Лайза, трогательно заворачиваясь в одеяло, медленно закрывая глаза и нежно улыбаясь сквозь сон.       Вскоре вернулся Бондрюд. От него пахло мылом – сильно, но недостаточно, чтобы окончательно перебить запах рыбы, будто впитавшийся в его руки.       – Я совсем о ней забыл! – шёпотом сокрушался он. – Но я не мог не взять её! Это такая дорогая и вкусная штука!       – Лайза предлагает отдать рыбу её учителю. Ей такое, мол, нравится.       – Учителю... – Бондрюд пожал плечами. – Не худший способ поладить. Надеюсь, она ест такое.       – Ты видел корзину с той морской хренью?       – Хе-хе... Мне такой на полвечера бы только хватило.       – Проглот, – поставил диагноз Гуэйра и заглянул в рюкзак. – Всё... А, нет, вру! Одна какая-то резинка у нас всё-таки есть!       Он извлёк со дна презерватив в упаковке. Бондрюд с надеждой посмотрел на него, но молодой врач только покачал головой.       – Я ног под собой не чую. Прости.       – Честно говоря, я то...       Он не успел договорить, потому что неплотно задвинутая им дверь, подхваченная сквозняком, начала медленно отодвигаться в сторону с громким противным скрипом. Бондрюд застыл. Его лицо вытянулось, побледнело, а в глазах отразились такие ужас и отчаяние, что Гуэйра, перепугавшись за него, немедленно подскочил к нему.       – Рю! Рюди! Ты чего?..       Несколько секунд любимый молчал, а потом почти свалился в его объятия, судорожно цепляясь пальцами за его руку. Гуэйра кое-как отволок его на кровать, уложил и накрыл одеялом. Бондрюда трясло как в лихорадке.       – Это просто дверь, не пугайся...       – З-за-ак-крой... – заикаясь, попросил Бондрюд. – С-сейч-час...       Гуэйра встал с кровати и плотно задвинул дверь. Потом закрыл окно, чтобы та не открылась снова и лёг рядом с любимым, крепко обнимая его.       – Лучше? – осторожно спросил он, когда тот отдышался, и его напряжённое, как струна, тело наконец-то расслабилось. – Ты меня так напугал... Что с тобой?       – Нич-чего, – Бондрюд нахмурился и сам себе отвесил пощёчину. Тяжёлую и очень злую, так что, во избежание повторения, Гуэйра перехватил обе его руки. – Ничего, – повторил он уже ровным голосом.       Лайза, лежавшая рядом, проснулась и встревоженно уткнулась ему в плечо.       – В чём дело? Что-то случилось?       – Ничего, просто испугался... ерунда.       – Не правда. Мне интересно. Если тебе плевать на себя, хотя бы удовлетвори моё любопытство.       Бондрюд повернулся к ней. Гуэйра подумал, что он, должно быть, никогда не слышал ни от кого подобных слов – и, между тем, похоже, всегда желал их услышать, потому что вместо того, чтобы промолчать, он вдруг произнёс:       – В Лютихе... в месте, где я рос, были раздвижные двери. Их... их могли открывать в любое время дня и ночи... без моего желания.       Он задрожал, готовый сорваться в истерику, но промолчал. Рука дёрнулась, и Гуэйра удержал её, не давая ему ударить себя снова.       – В любом случае, это было давно и не здесь, – произнёс он будто заученный текст. – Мне нечего бояться в твоём доме.       – Может быть, но это твоя память, – мягко произнесла Лайза. – Естественно, что она всё ещё приносит тебе боль. Хочешь честность в обмен на честность?       Гуэйра обеспокоенно посмотрел на любимого, но тот твёрдо кивнул.       – Спрашивай. Что хочешь.       – Я не хочу задавать вопросов, я спрашиваю, нужна ли тебе моя честность в ответ. Потому что ты имеешь права не хотеть знать обо мне.       Испуганный взгляд потеплел.Бондрюд протянул руку, убирая упавшие на лицо Лайзы волосы.       – Конечно хочу, – тихо произнёс он. – Если это вообще возможно, я хотел бы... хотел бы знать о тебе всё.       – Постепенно, – кивнула девушка. – В любом случае, комната, в которой я жила в детстве, запиралась снаружи. У неё была очень тяжёлая дверь, до ручки которой я не дотягивалась, пока была ребёнком. Если честно, это было очень сложно, потому что кто угодно мог войти в любое время, когда захотел бы, но я не могла из неё выйти. Кроме того... помещение, в котором я жила, называлось карцером. Буквально, это была комната пыток. В смысле, там лежали старые пыточные орудия и вот это вот всё. На мне их не использовали.... – она как-то сухо засмеялась, – просто это было довольно неприятно. Поэтому мне нравятся раздвижные двери. Я могу открыть их без проблем в любой момент. Кроме того, тут живут люди, которых я люблю. Если бы эта дверь запиралась, они не смогли бы носить мне завтрак в постель. Было бы очень грустно.       Бондрюд тоже негромко рассмеялся в ответ, обнимая её с такой бережностью, будто она была хрупкой бабочкой, которой легко помять крылья.       – Я рад, что у тебя теперь есть безопасный дом. Я не стану его бояться. Просто звук... но я привыкну.       – Я завтра смажу, – утешил его Гуэйра. – И привыкать не придётся. Лайза, ты любишь тихие двери?       – Мне без разницы, шумная она или нет. На самом деле, давно надо это сделать, но у меня руки никак не дойдут.       – Тогда всё в порядке, – кивнул молодой человек. – А теперь...       Он перелёг так, чтобы можно было обнять Лайзу с другой стороны. Она оказалась будто в корзинке из их рук – миниатюрная, растрёпанная, и по-настоящему хрупкая. Бондрюд улыбнулся спокойнее, кивая ему.       – Спасибо. Я люблю твои объятия, но моей душе так будет куда спокойнее.       – Моей тоже, – признался Гуэйра. – Извини, что разбудили тебя, Лайза.       – Ничего страшного, – усмехнулась она, – мне было приятно поговорить.       – С Гуэйрой вообще страшно не бывает, – произнёс Бондрюд. – Рядом с ним даже кошмаров не снится. Так что можешь в него уткнуться на ночь.       – Ну хорошо.          Внимательные сизые глаза снова стали сонными и расслабленными. Гуэйра погасил свет, и девушка легла лицом к нему, утыкаясь в его грудь. Бондрюд прижался к её спине. Вскоре послышалось спокойное сопение. Лайза окончательно уснула, расслабившись и пригревшись.       В отличие от неё, молодые люди, привыкшие ложиться куда позднее, уснули не скоро. Они не разговаривали – просто лежали в темноте, думая о своём и держась за руки, сомкнутые на её тёплой спинке. Иногда они синхронно вздыхали и тогда один начинал негромко хихикать, а другой подхватывал за ним. Так продолжалось довольно долго: мысли текли одна за другой, а из-под тёмных занавесок уже показалась призрачная полоска света, когда Гуэйра услышал спокойное глубокое дыхание – Бондрюд заснул, зарывшись носом в бесконечные золотые волосы.       "Что ж, теперь вы точно-точно не одни", – подумал молодой человек, крепче прижимая к себе обоих и наконец-то погружаясь в сон.       Впервые за месяцы, проведённые на корабле, ему самому не снились кошмары.