Неисправимые

      Гуэйра стоял у раковины. Его трясло, ноги подкашивались, а несчастные плохопереваренные шкурки от фруктов продолжали засорять водосток. Одежда лежала в плетёной корзинке, и он, стоя в одной рубашке и подштанниках, мелко дрожал от холода.       – Форма... – плакал он. – Форма... Бу-э-э...       – Постираем её, успокойся.       Лайза заботливо гладила его по спине. Гуэйра тоскливо повернул кран, смывая за собой рвоту.       – Какая ж гадость... Я не брезглив, но запахи меня убивают. Херовый из меня выйдет Искатель...       – Почему же? Наоборот, это же отлично! – возразила Лайза. – Конечно, трудно, когда тошнит от всего противного... Но меня тоже.       – Правда?       – Ага. Но для Искателя обоняние – это очень важно. Озен вот тоже плохо запахи переносит, кстати.       – Наверное, она меня теперь возненавидит...       – Почему же?       – Испачкал ей там всё.       – Да какая разница? Она испугалась, что ты отравился, только и всего.       – Правда? – Гуэйра прополоскал рот и сплюнул. – Ну ладно... У вас есть зубной порошок?       – Да, должен быть. Она добрая очень, на самом деле. Вот и строит из себя... – Лайза вздохнула. – Извини уж, что так вышло.       – Ничего, у тебя классная... мама, – молодой человек бледно улыбнулся.       – Думаю, и правда лучше всего относиться к ней, как к моей матери. Она меня вырастила.       – А ты и влюбилась.       – Вроде того. На самом деле, я влюбилась в неё раньше, чем познакомилась с ней.       Гуэйра нашёл порошок и всыпал себе в рот немного.       – Пафда фто ли?       – Ага. Мне было шесть. Она  пришла в город пообщаться с детьми. Она так раньше иногда делала. Я тогда на неё смотрела просто и так и не подошла, но с тех пор искала её. В семь лет она взяла меня в ученики. Я была очень настойчива... Глупо, да?       – Шовшем нет.       – В любом случае, это безнадёжно. Но знаешь, что? Благодаря вам, мне легче.       Она правда выглядела спокойнее и счастливее, чем тогда, наверху. Гуэйра выплюнул порошок, прополоскал рот и только после этого чмокнул девушку в макушку.       – Если так, я очень рад. Она... не знаю, зачем она просит того, что сама отвергает, но, возможно, я не до конца её понял.       – У неё своя мораль. Она думает, что раз вырастила меня, ни к чему строить со мной отношения. Что это инцест и всё такое. По-моему, это ужасно глупо. Но... В какой-то степени она имеет на это право. Она знает, что со мной было... Может быть, это тоже влияет как-то.       – Может, в какой-то степени, она даже права... Но я понимаю, это ужасно обидно. Пойдём назад?       – Пойдём.         Когда они вернулись, в комнате было уже чисто. Сильно, до рези в глазах, пахло чистящим средством, но этот запах Гуэйру совершенно не беспокоил. Бондрюд сидел, как ни в чём не бывало, скучающе глотая чай. Его куртка висела на спинке стула, а рукава рубашки были закатаны. Гуэйра поймал себя на мысли, что сейчас он выглядит просто изумительно горячо.       Озен стояла, прислонившись к дверному косяку, и молча смотрела куда-то в сторону. Увидев молодого человека, она дежурно ухмыльнулась.       – Проблевался? – спросила она. Голос женщины звучал достаточно дружелюбно.       – Прошу прощения... – молодому врачу было так стыдно, что хотелось под землю провалиться. Впрочем, он и так уже был под землёй. – Я не хотел...       – Чего? Сглатывать? – Озен хрипло рассмеялась. – Прости, я и не думала, что от меня так несёт.       – Сильнее, чем ты думаешь, – вздохнула Лайза.       – Я сама не любитель резких запахов, мальчик. Так что не трать время на извинения. Лучше скажи, полегчало, а?       – Угу...       – На том и порешим.       Лайза неловко убрала прядь волос за ухо.       – Озе!.. У меня к тебе два вопроса.       – Валяй. Но на вопрос: "Когда ты пойдёшь в ванную", я отвечать не стану.       – Да мне похуй, – отмахнулась девушка. – Я к этому за столько лет привыкла. Вопрос в другом. Он в подштанниках мёрзнет. У тебя есть свободные штаны, которые подойдут на молодого человека?       Озен захохотала. Она вся как-то согнулась, превращаясь в нечеловеческий совершенно круглый комок с острыми-преострыми зубами... Из чернильных глаз брызнула кровь, и Гуэйра уронил челюсть. Бондрюд поперхнулся чаем, вытаращив глаза на Белого свистка.       – С ней всё хорошо! – поспешила успокоить их Лайза. – Она всегда так плачет!       – АХАХАХА!!! Я ща сдохну... – рыдая кровью от смеха, простонала Озен. Она попыталась вытереть глаза, и на её титаново-белоснежном личике появились кровавые разводы. Зрелище это было не для слабонервных.       – Ты вырастила трёх младших братьев! Тебе должно быть не привыкать отдавать мальчикам одежду...       – Двух.       Озен резко замолчала, выпрямляясь. Красные следы на лице придавали ей жутковатый вид.       – Второй вопрос? – сухо спросила она.       – Извини... Суумама на Базе? Я не очень хочу брать его штаны, но по размеру подойдёте только вы двое.       Гуэйра потупился в пол.       – Я не хотел вырастать под два метра...       – Ха, а я, думаешь, хотела, а? – Озен снова ухмыльнулась. – Дам свои штаны. Суумама заходил на днях, но я не знаю, здесь ли он. Хокко, если что, точно здесь.       –А-а-а, – протянула Лайза. – Какой ужас. Неисправимые мудаки.       Озен провела по лицу ладонью. На чёрной перчатке осталась белая пудра в красных крошках. Она фыркнула.       – Теперь точно пора мыться... Идите, знакомьтесь со всеми – они уж себе места не находят. Лайза, отдохнут – приставь их к какой-нибудь работе. Твой мальчик очень миленько тут убирался жопкой кверху.       Бондрюд забулькал в чай. Гуэйра благодарно кивнул.       – Спасибо за одежду...       – Выбери что понравится. Возвращать не надо.       – Тогда я их отведу в дом? – спросила девушка.       Озен кивнула и вышла из комнаты. Бондрюд отставил опустевшую чашку и вытер щёки от чая.       – Я чуть не утонул в чашке... Зачем ей столько пудры? Для кого наряжаться?       – Она не наряжается... – вздохнула Лайза, направляясь к двери. – Она просто хочет не ненавидеть себя, когда видит своё отражение. Бездны меняет людей под свой вкус, не спрашивая нашего мнения. Я тоже не выбирала всего, что со мной уже случилось в этом плане...       Бондрюд задумчиво посмотрел на Гуэйру, а потом на свои руки.       – Хотел бы я знать, какие у Него вкусы...

***

      В дом пришлось идти по улице. Гуэйра думал, что околеет от холода, пока дойдёт – даже если он почти бежал все те двадцать шагов, что разделяли его с теплом. На автомате заперев за собой дверь и прижавшись к ней спиной, молодой человек только со стуком в дверь понял, что Лайза и Бондрюд остались снаружи. Он пустил их, виновато опуская голову.       – Извините...       – Зачем ты вообще запер дверь в чужой дом?       – По привычке. Чтобы сквозняка не было.       Дом Озен выглядел впечатляюще. Высокий, под стать хозяйке, он чем-то напоминал мрачный камерный театр, вроде тех сиреньских "пристанищ" для всякого рода актёрского сброда, зашедшего поесть и согреться в непогоду вместе со своими верными и не менее замёрзшими зрителями. Гуэйре не раз доводилось бывать в таких местах: Бондрюд неисправимо любил театр, а денег на билет в более приличное место молодой человек чаще всего раздобыть не мог... На противоположной от двери стене висели тяжёлые занавески. По идее, на стене должна была висеть картина или что-то вроде того, что имело бы смысл так выделять, но место на "постаменте" пустовало.       – А зачем это? – указал на пустое место Гуэйра.       – Я не знаю, они всегда тут висели, – пожала плечами Лайза. – Пошли за одеждой, нам наверх.       Слева была удобная лесенка. Ступеньки были высокими, так что Бондрюду и девушке приходилось поднимать ноги выше обычного. Гуэйре, напротив, так было куда комфортнее. Озен явно умела устраивать своё личное пространство с удобством. Второй этаж его также не разочаровал: высокие потолки, удобная высота ручек у шкафа, полки, прикрученные ровно на том уровне, чтобы можно было без труда взять с них необходимое... Молодому человеку нравилось тут всё больше и больше.       Лайза привела его в гардеробную. Гуэйра и не думал, что под одежду следует выделять отдельную комнату, пока не увидел огромные платяные шкафы и аккуратно сложенные в стопки обувные коробки – невиданная роскошь, идущая рука об руку с практичностью. Бондрюд с интересом оглядывался по сторонам.       – Прямо как в книгах... – произнёс он, касаясь тонкой резьбы на массивной дверце шкафа.       – Она... из очень хорошей семьи, – ответила Лайза. – Ей привычна такая жизнь. Честно говоря, по-другому она не умеет.       – Тащить особняк под землю?.. – пробормотал Гуэйра. – Что ж тогда и не жить на поверхности?       Ему вспомнился ангар, в котором он жил до встречи с Бондрюдом. Узкая коробка, больше похожая на коридор в жилом помещении, чем на само жилое помещение, в которой шкафы, раковина и даже плита были убраны в стены. Хочешь погреть воду? Открой шкафчик, включи вытяжку и зажги газ. Главное, ничего не перепутать, иначе и ты, и соседи в таких же коробках, ровными рядами расставленных по ангару, взлетите на воздух. Хочешь помыться? Открой другой шкаф – целая раковина в твоём распоряжении! Крутись, как душе угодно. В квартире Бондрюда, казавшейся ему верхом доступной роскоши, никакой гардеробной также не было – только тумбочка с бельём и шкаф в прихожей.       – Во-первых, она ушла из дома, чтобы быть с Бездной, – строго ответила девушка. – Во-вторых, домой она уже никогда не вернётся. В-третьих, это не что-то... излишнее для неё, я думаю. Если б она действительно была склонна... к излишествам, здесь бы было фортепиано.       – Фортепиано? – удивился Бондрюд. – Она умеет играть на нём?       – Ну да. Она очень любит музыку. Я же сказала, она из хорошей семьи. Не богатой, а хорошей. Вы понимаете?       Бондрюд отрицательно покачал головой. Гуэйра медленно кивнул.       – Думаю, я понимаю. Я был из хорошей семьи.       – Что же с ней случилось? Расскажешь когда-нибудь?       В серо-синих глазах было столько заботливого любопытства, что Гуэйра на автомате кивнул. Потом потрепал девушку по волосам и ответил:       – Как-нибудь – обязательно. Это не какой-то секрет, просто... Очень дурацкая история, если честно.       – Ну ладно. Вот тут вот штаны. Бери свободные. Узкие тебе не подойдут.       – Не волнуйся, я понимаю, – кашлянул молодой человек, краснея.       Штаны у Озен не отличались разнообразием: чёрные, чёрно-серые, серо-чёрные и серо-серые – под стать самой хозяйке, будто нарисованной угольным карандашом на старой сероватой бумаге. Яркой одежды, судя по всему, она избегала – единственным "ярким" пятном во всей гардеробной был светло-коричневый кожаный пояс. Гуэйра закатил глаза, но говорить ничего не стал, покорно натягивая первые попавшиеся штаны.       Обновка оказалась на удивление удобной. Просторные, совершенно мужские карманы, металлические пуговицы, пришитые на совесть, удобный ремень с таким количеством дыр, что даже долговязому молодому человеку удалось вписать свою талию, не боясь, что штаны с него свалятся в самый неподходящий момент. Подвернув штанины, оказавшиеся для него слишком длинными, он немного покрутился на месте.       – Ну... Как я вам?       – Хорошо, – кивнула Лайза.       – Изумительно, – Бондрюд огладил ладонью его затянутую в плотную ткань задницу. – Совершенно изумительно.       – От тебя я другого и не ждал, – смущённо усмехнулся Гуэйра. – Что ж, в них и вправду удобно. Только крой меня смущает... Они как будто мужские?..       – Они и есть, скорее всего, – пожала плечами девушка. – Чего в этом странного? Думаешь, у неё сразу были деньги, чтобы гардероб себе на заказ пошить? Кроме того... в какой-то момент ей нравилось выглядеть, как мужчина... насколько я знаю.       Гуэйра пожал плечами. Всё-таки Белый свисток Озен была в его глазах странной чудачкой. Странной, но достаточно щедрой. Наверное, она была бы не против, если бы он взял себе ещё пару-другую... С сожалением отложив оставшиеся брюки на место, он чмокнул любимого в макушку и последовал за Лайзой.       Сама База действительно впечатляла. Здесь всё было на своих местах, аккуратно и продуманно, будто в барсучьей норке – что ни комната, то аккуратная кладовочка или склад, заставленный коробками с артефактами. От стен приятно пахло тёплым деревом, а от жёлтых фонариков на душе становилось тепло и уютно. Здесь, в Особняке-на-дереве, время будто остановилось, уступая бессрочное правление госпоже Осени. Откуда-то доносился запах горячей и вкусной еды, и Гуэйра уже мысленно облизывался, сглатывая слюнки.       Перед одной из дверей Лайза остановилась и, тяжело вздохнув, опёрлась руками на створки.       – Как на казнь иду... – проворчала она. – Раз, два, три... Я дома!!!       С этим возгласом она распахнула дверь. Молодые люди зажмурились от неожиданно яркого света, а потом их едва не сбил с ног громкий мужской хор:       – С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ГОСПОЖА ЛАЙЗА!!!       Бондрюд быстро зажал уши, морщась. Чья-то руа схватила его, утягивая в толпу – Гуэйра попытался пресечь это, но другая рука схватила его за запястье, тоже вытягивая в центр комнаты.       – Ух, в-высоч-ченный к-какой! – заикаясь, проговорил тот, что держал его за руку.       – Как наш Суумама, а? – раздался скрипучий голос, от которого Гуэйру опять затошнило. – Красавчик, красавчик...       – Ой, какие веснушечки у второго! – проворковал кто-то рядом с Бондрюдом. – Как мило!       – Кижо, блядь портовая! Они женаты – глянь на серьги! – рявкнул уже знакомый голос. Кажется, это был Хокко.       – Ах, меня это не остановит... – сладко пропел чей-то голос. Гуэйра почувствовал, как его задницу оглаживает чья-то ладонь.       – Якка, место!!! – послышался громкий шлепок, и рука тотчас исчезла. Это голос тоже был ему знаком. Один из братьев-не-близнецов.       – Я не собака! – возмутился "сладкий" голос.       – Но та ещё сука... – прошипел второй "не-близнец".       – Руки убрали! Это моё! – гаркнула Лайза, и в комнате тотчас стало тихо. Сейчас она ужасно напоминала Озен.       Гуэйра, пытаясь проморгаться, прижал к себе дезориентированного возлюбленного. Толпа молодых людей немного отступила, виновато почёсывая в затылках, кашляя и негромко бранясь себе под нос.       – А с госпожой поздороваться?! – поднимаясь из-за стола, рявкнул Дони.       Таким его Гуэйра ещё не видел. Злой, как дьявол, выскочивший из Преисподней, он ударил кулаком по столу. Остальные в ужасе шарахнулись от него, а потом, потупив глаза, пробормотали что-то вроде извинения.       – ЧТО?! – рыкнул Дони. – И слышать не хочу, собаки! Исправляйтесь! Живо!       Кажется, он хотел добавить ещё что-то, но молодцы уже сами кинулись в ноги к Лайзе. Кто-то обнял её за плечи, кто-то приник к её ладоням губами, кто-то с нежностью уткнулся лбом в её колени.       – Матушка... – проскрипел Рыжий, с такой искренней нежностью обнимая её плечи, что, казалось, сам сейчас расплачется. – Мы так рады твоему возвращению...       – Ты самая лучшая! – сладко протянул обнимающий её колени паренёк в очках.       – У-у-уст-тал-ла?.. – целуя её пальцы, спросил невысокий и покрасневший от стыда молодой человек. – Ч-ч-чаю?..       – Душенька наша, прости, мы тебя любим больше жизни! – целуя прядь её волос, взмолился растрёпанный блондин, похожий на одуванчик.       – Сестрица, хорошая... – обняв её ноги и Якку, хором протянули "не-близнецы".       – Ну, дебилы мы, дебилы, – вдохнул Хокко, целуя госпожу в щёку.       – Я скучал, – пискнул Торка, обнимая её за талию и жмурясь.       Лайза прикрыла глаза и выдохнула:       – Неисправимые...       – Госпожа моя...       Дони подошёл и обеспокоенно взглянув в лицо девушке, поцеловал её руку. Лайза погладила его по щеке, и он закрыл глаза. Вид у него был измученный, будто он не спал несколько дней, но невероятно счастливый. Наконец, отстранившись, он тепло улыбнулся Гуэйре и Бондрюду.       – Рад вас видеть здесь! Простите за этот бедлам... Мальчики были слишком взбудоражены вашим появлением...       – Ну, нам же интересно, кто у тебя нашу матушку уводит, – проскрипел Рыжий. – Скажу честно – ожидание себя оправдало.       – Мидэ! – строго произнесла Лайза. – Какое "уводят"? Они женаты.       – Вижу-вижу...       Молодой человек скользнул взглядом по Гуэйре. Задумчиво, ненавязчиво, почти робко... Врачу казалось, будто его аккуратно и недоверчиво трогают тонкими дрожащими пальцами – то ли заинтересованно, то ли завистливо... Глаза у парня были ярко-красные, чисто орсские, и было в этих глазах что-то... беспокойное.       – Добро пожаловать, – резко отворачиваясь, проскрипел Рыжий. – Женатикам мы рады.       Он будто хотел сказать что-то другое, но отчего-то в последний момент передумал. Мальчик-одуванчик заинтересованно указал пальцем на Бондрюда:       – Это у тебя сасари? Поймал что ли? Или рядом воткнулась?       – Да, рядом. Рядом с Гуэйрой, – хмуро и как-то резко ответил Бондрюд, откладывая сасари на стол. Похоже, он ещё не отошёл от того, как его схватил за руку.       Гуэйра уткнул его в себя. Любимый немедленно вцепился в его рубашку, как испуганный кот, мелко дрожа. "Одуванчик" удивлённо посмотрел на врача.       – Чего это он?       – Ничего... Испугался. Не надо было его так хватать.       – Хватать?..       Парень взглянул на свои руки, потом ярко покраснел.       – А-а... Ты не бойся! Мы вообще не злые! Мы немного бестолковые... Меня вот всё детство головой об стену били и последними словами крыли... Ха-ха... Так что извини.       – Не смешно, Кижо, – осекла его Лайза. – Грустно и страшно.       – Да нет, смешно, в принципе. Так что не бойся. Ладно?       Бондрюд хмыкнул куда-то в грудь Гуэйре, а потом недоверчиво обернулся.       – Сильно били?       – Ага! До сих пор ухо плохо слышит...       – Будем дружить.       Кижо такая резкая перемена совсем не смутила. Напротив, он понимающе кивнул.       – Вот-вот! Дружить – замечательно. Будем. Ты такой миниатюрный – прямо как госпожа Лайза! Вам с этим дылдой удобно трахаться?       – Кижо!!! – рявкнул Хокко, со всей силы ударяя того по макушке.       – Тише! Последние мозги выбьешь! – испугался Симон. – Он и так тупой!         – Не орите, а то я вам всем мозги выбью! – гаркнула Лайза. – И Пэрро мне поможет!       Робкий молодой человек быстро кивнул.       – П-п-пом-могу, к-конеч-чно...       – Трахаться нам – замечательно, – усмехнулся Гуэйра. – А тебе с твоим ростом, должно быть, сосать удобно?       Кижо захохотал, хватаясь за живот.       – Вот умора!.. Наверное, я был груб? Извини, никакой враждебности, я всегда спрашиваю прямо. И говорю, что в голову взбредёт.       – Эт ты молодец, конечно, – усмехнулась Лайза. – И всё-тки первое время спрашивать надо... или предупреждать. Что-то одно обязательно.       – Понял-принял! Я – Кижо. Со мной никогда не были вежливы, так что вежливые слова только начал учить. Но уже могу говорить "извините" и "пожалуйста" в произвольном порядке. Очень люблю дружить. Убью за вас кого угодно с первой встречи. Предательства не прощу... – он на мгновение стал серьёзным, но потом отмахнулся, снова широко улыбаясь. – К вам, впрочем, это отношения не имеет. Ни с кем из этих замечательных людей в отношениях не состою и никому из них не сосу. К сожалению...       – Не п-приб-бед-дняйся... – пробормотал Пэрро.       Кижо побледнел, но улыбнулся ещё шире.       – Давайте, раз уж начал, представлю вам всех. Можно же, госпожа?       – А они-то на это согласны? – спросила девушка.       – Н-нет, м-м-моё им-мя...       – Согласны, – закрывая рот Пэрро, кивнул Рыжий. – Кижик, милый, представь нас, пожалуйста.       – Тогда валяй, – разрешила Лайза.       Кижо указал на Пэрро.       – Это – Пэрро. Мой несостоявшийся любовник. Сильный, красивый, умный!.. Но любит поболтать, при том совсем того не умея. Постарайтесь его хотя бы первое время не игнорировать, только, молю, не спорьте с ним! Гиблое дело. Очень настойчивый. И... постарайтесь не рассориться. Он у нас шутки плохо понимает – сразу с кулаками лезет.       – Да... – потёр спину Рыжий. – Или с чем потяжелее...       – Точно-точно! Сегодня у него был твой половник, так? – Кижо рассмеялся. – Ты так верещал...       – Кижо, блядь.       – Да-да!       Кижо услужливо взял за руку рыжего парня. Тот добродушно потрепал его по макушке другой рукой.       – А это – Римидэ! Можно Мидэ...       – Пока нельзя, – словно мелом по стеклу, скрипнул парень.       – Пока нельзя, понятненько, – заулыбался Кижо. – Он у нас очень славный! Ласковый, нежный, трогательны...       Римидэ схватил Кижо за волосы.       – Какой-какой?.. – ласково проскрипел он, наклоняясь к парню.       – Мидь, но ведь он правду говорит, – Лайза коснулась его плеча.       – Матушка! – Римидэ поджал губы.       – Пусти Кижо, – шёлковый голос девушки мягко перетёк в металл. Гуэйра никогда не слышал настолько угрожающих интонаций в её голосе. Похоже, Римидэ распускал свои руки чаще, чем Лайза ходила на ночную "работу".       Пальцы разжались, и стоящий на цыпочках Кижо выдохнул. Потерев макушку, он опять беззаботно улыбнулся.       – Обожаю его, короче. Но да, он у нас бука-злюка, у-у-у, не подходите, а то отпиздит, – он хохотнул. – А если серьёзно, он вкусно готовит, много про Бездну знает и животных любит. Только по спине его никогда не хлопайте – тогда точно отпиздит.       – И будет прав, – спокойно отметила Лайза.       Римидэ ссутулился.       – Спина болит, – коротко сказал он. – Сильно.       – А Пэрро его по ней колотит, – развёл руками Кижо.       – Придушу мерзавца как-нибудь, – скрипнул Римидэ.       – Вот она "любовь"! – закатила глаза девушка. – Любовь, это всё любовь...       – Песенка такая есть, – пояснил Кижо. – Едем дальше! Это – Хокко! Хокко меня не переваривает...       – Мы знакомы, – сказал Хокко, морщась.       – Вы почти не.       – Не хочу, чтобы из его рта сыпался мусор про меня...       – Сам тогда насори, – разрешила Лайза. – Только быстро.       – Быстрее, чем у меня всё равно не выйдет, – ухмыльнулся Кижо.       Хокко закатил глаза и раздражённо хрустнул шеей.       – Хокко. Слежу тут за порядком, гоняю младших, сажаю Якку в клетку, если сильно дебоширит...       – Не верьте, –сладко протянул парень в очках. – Нет у нас клетки.       – А жаль, – хором произнесли Лайза и Хокко.       – Ко мне можно обращаться по всем вопросам, – продолжил Хокко. – Если вам что-то нужно, я, скорее всего, знаю, где оно лежит. Ответственнее всех здесь вместе взятых...       – ... и страшный зануда... – добавил Кижо.       – А ещё работаю с Дони по вечерам, – Хокко потёр шею. – Да, даже на калек тут есть спрос. Блядский Орс.       – Куда Суумаму дел? – хмуро спросила Лайза.       Хокко посерел ещё больше. Его бледная кожа пошла голубоватыми пятнами, а тонкие венки ярко проступили на щеках. Взгляд метнулся куда-то в сторону.       – Никуда. Он недавно был здесь. Потом сказал, что хочет побродить по округе.       – Недавно? – Лайза нахмурилась. – Мне Озен сказала, что он несколько дней назад заходил.       Хокко хрипло закашлялся.       – Я его расстроил.       – Значит, будешь извиняться. Ладно, мне надоело об этом разговаривать, – девушка отвернулась. – Кижо, давай следующего.       Кижо печально вздохнул, глядя на Хокко.       – Помиритесь вы, не парься так... Ладно, следующий, да? Якка!       – Я! – откликнулся парень в очках.       – Якка у нас невероятный совратитель, – зло хихикнул Кижо. – Ему бы с Дони и Хокко работать...       – Я это трепло с собой не возьму, – ответил Дони.       – Нужен он кому-то больно... – буркнул Хокко.       – Мне Римидэ не разрешает, – потупил глзки в пол Якка.       – И правильно делает, – заметила Лайза. – Дони с Хокко оба на самозащиту отлично способны, в отличие от тебя.       Якка поправил очки и, тронув Кижо за плечо, что-то шепнул ему на ухо. Кижо закатил глаза.       – Ну-у-у... Я подумаю... – протянул он. – Ладно, так и быть. Раз ты так просишь, расскажу о тебе хорошее.       Якка покраснел, отворачиваясь. Кижо развёл руками.       – Что? Уж прости, дорогуша, ты даже меня задрал. А это, каждый подтвердит, талант надо иметь. В любом случае, Якка у нас просто гений: запоминает всё с первого раза, пишет – как на печатной машинке строчит. Чётко и ясно, даже когда пьян вдрызг. А это с ним частенько случается... Умён, начитан, собой хорош – только в дуру любит играть. Вот именно что в "дуру" – та ещё барышня капризная. Но он это не со зла, просто ветер у него в голове, и член в штанах. Ходячая сексуальная катастрофа. Говорит, что любит Римидэ и Пэрро, но в верности им ни разу замечен не был. Ошивается с Симоном и Наири, совращает братцев понемножку. Каждый тут на словах готов его оттобасу скормить, да на деле... В общем, хорошо жопа на хую устроилась. А готовит ужасно.       Якка снял очки и закрыл глаза. Вид у него был совершенно уничтоженный.       – Достаточно хорошо про тебя сказал? – поинтересовался Кижо.       – Вполне...       – Славно. Кто ещё? – Кижо обвёл взглядом остальных. – Наири! Обожаю Наири!       – Отвянь... – нахмурился Наири, поправляя шейный платок.       – Наири у нас умничка! Рисует красивейше! На архитектора учится, когда в Бездне штаны не просиживает... Творец! Ну и, как все творцы – алкаш и драчун.       – Дрочун?.. – не удержался от усмешки Гуэйра.       Кижо замахал руками, призывая его немедленно замолчать. Наири сердито засопел.       – "А"! "ДрАчун"! Не серчай, Наири-чан! У меня фингал только сошёл...       – А был бы "дрочун" – может, был бы добрее, – усмехнулась Лайза. – Говорят, от этого характер лучшеет.       Наири покраснел, почти сливаясь с ядерно-розовым цветом своих волос. Кижо рассмеялся.       – Быть может! Но пока – что имеем, то имеем. Точнее, не имеем. Наири имеет только Симон. Когда они не ссорятся. Так что никто бедного Наири не имеет. Вот характер и портится.       – Тебе – точно не дам, – фыркнул Наири.       Кижо состроил жалобную гримасску.       – А чего так?       – Болтаешь много...       – А Якке почему даёшь?       Наири покраснел, закрываясь шейным платком.       – Это Якка мне даёт...       – А если...       – А тебя – и даром не возьму.       Кижо поцеловал его в макушку.       – Я его обожаю. Он такой смешной буська-сердуська... Кстати, кто не знал, он – младший брат. Просто хуже сохранился.       – Я?!?       Наири негодующе подскачил, но тут же был пойман Яккой.       – Тсс... – Якка обхватил молодого человека за щёки и силой развернул к себе. – Он просто дразнится...       – По шее ему!..       – Тсс... Тсс...       Наири скрипнул зубами, но сел на место. Якка обнял его за плечи и положил голову ему на макушку. Кижо с улыбкой вздохнул:       – Голубки. А этот – рыжий, недовольный и собирающийся дёрнуть-я-всё-вижу-Якка-аккуратнее Якку за волосы, – Симон.       Якка поспешно отскочил от Симона, не давая тому схватить его за длинный хвост. Симон выругался.       – Ну, Кижо!       – Ну что "Кижо"? – Кижо потрепал его по волосам. – Ты ж мой хороший... Симон у нас умничка. Быстро учится всему. Старательный. Ничуть от брата не отстаёт.       – Отстаю, – смутился Симон. – Наири – гений.       – А ты знаешь, как этого гения выгодно продать, пока он не испортил всё впечатление своим острым языком, – Кижо чмокнул Симона в лоб. – Обожаю мелкого. Так бы и затискал, да детьми не интересуюсь.       Бондрюд удивлённо округлил глаза.       – А ты сам не?..       Кижо широко улыбнулся – радостно, по-настоящему, будто солнышко, подмигивающее из-за тучи, наконец-то выглянуло.       – Если принял меня за ребёнка – я рад. К тому и стремлюсь. Но, по правде сказать, я на два месяца старше Лайзы. Мы тут все детство переживаем, как умеем... – он указал на руки Бондрюда. – Вы отлично впишитесь.       Бондрюд удивлённо посмотрел на свои руки, потом спокойно улыбнулся.       – А, ты о... Всё хорошо, это просто кислота. Неаккуратно пролил на себя.       – Вот прямо до локтя?.. – недоверчиво спросил Кижо. – В первый раз мензурку держал, что ли?       – Нет, просто иногда у меня кружится голова.       Кижо кашлянул.       – Вы поладите с Хокко... А! Точно! Я ещё про Дони нихера не рассказал!       – О Донни-в-нём-побывал-весь-Орс, надеюсь? – ухмыльнулся Дони, кокетливо накручивая прядь на палец. – Если нет – то мы уже знакомы.       – Вот как... – Кижо почесал нос. – Понятно. А! Ещё есть Торка!..       – С Торкой они тоже знакомы, – Дони ухмыльнулся шире. – Твоего запала хватает всё на меньшее время... Отсосать тебе, что ли?       – Обойдусь, – Кижо вывернул карманы наизнанку. – У меня на тебя денег не хватит.       – А Суумамы – нет! – подытожила Лайза. – Хотя с ним они тоже уже немножко знакомы.       Хокко недоверчиво посмотрел в её сторону.       – Суумама снизошёл до общения?..       – Не поверишь, даже выдал им мазь от солнечных ожогов. Он искал тебя, и они поддержали его.       Хокко захрипел и закашлялся снова. Римидэ развёл руками.       – Любовь, это всё любовь... – проскрипел он. – Хокко, ты бы поспешил извиниться, пока твой суженный не стал простуженный. Снаружи-то дубняк.       – Лучше б суп так солил, – буркнул Хокко, отворачиваясь. – И вообще, скажу госпоже Озен, что ты в помещении курил.       Римидэ пожал плечами, но тут же сморщился.       – Говори. Я-то всё отмою и отдраю, а ты попробуй придумать способ меня с сигаретами на улицу вынести после... – он покосился на Пэрро. – ...инцидентов всяких.       Лайза покачала головой.       – Между прочим, правда нехорошо. Наверху вы в доме не курите, а тут – на тебе? Как не свой дом, так и не бережём?       – Матушка! Каюсь! – Римидэ опустил голову. – Но клянусь – дармоед-заика сильно огрел, ничем другим не отпускало. А без вас я не пью. Да и Дзянпо сам курит в комнате, да ещё побольше меня – зашёл на днях, а у него кругом бычки. Можно так разве?       – Скользо Дзянпо лет, и сколько вам? Дзянпо сам эту Базу строил! Хай курит.       – Сп-прав-вед-длив-вости р-ради... – начал было Пэрро. Потом помолчал и, убедившись, что его никто не прерывает, продолжил. – М-мы эт-ту Баз-зу ст-тольк-ко пер-рест-траив-ваем, ч-что уж-же п-по-н-нов-вой, с-сч-чит-тай, п-построил-ли.       – А ты не лупась Римидэ.       – Я не с-сильн-но.       – Знаю я, как ты не сильно.       – Не сильно он... – отвернулся Римидэ. – Всё хорошо, матушка. Я просто ленивый мудак. Позже проветрю всё и помою...       – Жрать нам дайте. А то болтаем тут с вами... Вы-то уже поели.       Молодцы в момент накрыли на стол – все, кроме Римидэ, которому так "не сильно" врезали, что его физиономия бледнела каждый раз, когда он пробовал выпрямиться. Гуэйра хотел было помочь, но его и Бондрюда Симон и Кижо в четыре руки усадили рядом с Лайзой.       – Отдыхайте, отдыхайте, вы который день в Бездне? – Кижо взъерошил Бондрюду волосы. – Вааа! Мягкие!       – Я тебе пальцы сломаю, если они запутаются, – беззлобно пообещал Бондрюд, улыбаясь.       – Понял-принял! – Кижо убрал руку. – Так который?       – Первый, – ответил Гуэйра, передавая Симону дохлую птичку, с которой любимый почему-то не желал расставаться.       – Тогда тем более. Проклятием вас уже огрело?       – Нагрузкой что ли? Было, да...       Кижо покосился на Лайзу.       – А, ты назвала это "нагрузкой при подъёме"?       – Ну да, – не повела бровью девушка. – Бездна добрый, Бездна не проклинает. Не его вина, что мы слабые и жалкие дрожащие создания, которым тяжело покидать его объятия.       – Ох, наслушаются они потом от других Искателей всякого... – покачал головой Кижо.       – Не наслушаются. Никого, кроме меня, они не будут слушать. Верно ведь?       Бондрюд кивнул. Гуэйра погладил Лайзу по волосам.       – Ну, конечно. Я же говорил, вы мне оба дороги. И ты, и он.       Он чмокнул в макушку сперва девушку, а затем, перегнувшись через её стул, поцеловал любимого в нос. Совсем рядом со звоном упала тарелка.       – Я ус-ст-тал... – пробормотал Пэрро, подбирая осколки.       Его лицо ярко покраснело, а губы задрожали. Он попытался сказать ещё что-то, но не смог выдавить из себя ни слова. Римидэ, стоящий в стороне, подошёл к нему и взяв за ухо, вынудил встать с пола.       – Неумеха, – проскрипел он, мрачно глядя в красное отчего-то лицо молодого человека. – Что с лицом? Порезался?       – Н-н...  – Пэрро замотал головой, часто-часто моргая.       – Глаза уже слипаются, спать иди, – Римидэ несильно толкнул его в плечо.       – С-спас-сиб...       – И заткнись уже, слушать тебя противно.       Пэрро кивнул и, поджав губы, быстро вышел из комнаты. Римидэ принялся убирать разбитую тарелку.       – Кажется, он плакал... – неуверенно пробормотал Гуэйра.       – Ха... Ты тоже плакал бы, если бы тебя Озен за каждую тарелку отчитывала, – пожал плечами Римидэ.       – Когда бы она вас отчитывала за тарелки? – спросила Лайза.       – Ну, значит, просто испугался, что внезапно выскользнула. Или ещё чего. День у него сложный, у плиты человек стоял хуй знает сколько. Пусть проспится.       Римидэ собрал осколки, не глядя ни на Гуэйру, ни на Лайзу. Голос у него звучал ровно – совсем не как у Бондрюда, когда тот с уверенностью приходского священника врал людям в глаза. Римидэ врал, как человек, у которого есть совесть.       – Может, проводишь его, чтобы сослепу не наткнулся на что-нибудь? – поддержал его блеф Гуэйра.       Молодой человек нахмурился, а потом чуть улыбнулся.       – А верно ты подметил, видит он не очень-то... Пойду, присмотрю за бедолагой. Если Якка спросит, куда мы свалили – шли его нахуй. Матушка, я отлучусь?       – Иди.       Римидэ передал осколки Хокко и вышел за дверь.        – Ты оборзел? – крикнул ему вдогонку Хокко. – Уф... Дони, тебя тут с двух сторон подсиживают! А ещё женатики...       – Вижу-вижу! – ставя салатницу на стол, хмыкнул Дони. – Представь себе – каждый день наверху наблюдал это.       – И?       – И вполне доволен, как видишь.       – Хорошо, Суумама этого не видел... – покачал головой Кижо. – А то битых тарелок было бы больше.       Хокко пошёл пятнами и захрипел.       – Заткнись... а то... кха...       – Чё? Ударишь?       – Не, сдохну... – просипел Хокко, садясь за стол.       – Бедняжечка, – Кижо погладил его по плечу.       Наири поставил на стол блюдо с какой-то запечённой дичью и потрогал серьгу Гуэйры.       – Так вы, на самом деле, не женаты?       – Мы женаты, у нас и документы есть, – Гуэйра почесал ухо. – А что?       – Но Лайза... – Наири смутился. – Странные вы какие-то...       – Какие?       – Какие-то...       – Не пиздите друг друга, как они все, – объяснила Лайза. – Нормальные, короче. Адекватные.       – Да зачем мне его пиздить? Я его люблю.       Чёрные свистки, только-только рассевшиеся за столом, недоверчиво переглянулись.       – А если бесит? – накалывая на вилку какой-то гриб, уточнил Якка. – Кушайте, это гинтоко. Они полезные.       – А это – запечёный накикабанэ, – Дони указал на мясо. – Обычно они довольно резко пахнут, но Торка помог Пэрро с маринадом. Лайзин рецепт, между прочим.       Лайза польщённо усмехнулась. Торка, прильнув к плечу Дони, смутился.       – Тебе салата положить, кроха?       – Угу...       – Якка, дай салат. И хоть кому-то грибов оставь!!!       Якка показал Дони язык, но тарелку протянул.       – Рю меня не бесит, – улыбнулся Гуэйра.       – Эри меня тоже, – кивнул Бондрюд. – Если бы он меня бесил, мы бы четыре года вместе не прожили.       Симон поперхнулся мясом.       – Четыре? В смысле... Вы в одном доме жили? В одной комнате? И не надоели друг другу?       – Нисколько, – улыбнулся Гуэйра.       – Честно говоря, мне даже его немного не хватает порой, – вздохнул Бондрюд. – Если бы я мог, я бы хотел поместить его целиком где-нибудь у себя внутри... Или наоборот, чтобы поместиться в нём целиком.       – Пошловато звучит, – хмыкнул Наири.       – А? – Бондрюд поднял брови. – В самом деле? Я имел в виду, где-нибудь в районе диафрагмы.       Он указал себе на грудь и задумчиво провёл пальцем вниз, к солнечному сплетению.       – Чтобы один раз разрезать, вшить хоть кусочек внутрь и зашить.       Чёрные свистки задумчиво помолчали.       – А если разлюбишь? – спокойно спросил Дони.       – Это невозможно.       – И всё же? Ты, вроде, учёный? Как можно говорить о невозможном?       Бондрюд помолчал.       – Тогда вырвать из себя с той частью себя, что за него цепляется. Не думаю, что после этого выживают. Я бы не хотел жить, не любя его.       Гуэйра почувствовал, как у него алеют уши. Ни одни слова в мире не звучали для него романтичнее и сексуальнее этих. Он хотел Бондрюда. Прямо здесь и сейчас. Откусить от него кусочек и заставить вшивать в себя, наблюдая, как красиво подрагивают его пальцы, держа длинную хирургическую иглу...       Дони, удовлетворённый ответом, кивнул. Остальные Чёрные свистки пооткрывали рты.       – Вы реально друг друга любите... – Наири покачал головой. – С ума сойти...       – Бля, не доживу до извинений... – закашлялся Хокко.       – А вот не надо было обижать, – буркнула Лайза.       – Бедняжка Суумама, – вздохнул Кижо. – Так что, госпожа Лайза, не уводят вас у Дони, да?       – Видишь, как они друг друга любят? – как-то искусственно улыбнулась девушка.       Гуэйра обнял её за плечо.       – Очень любим. И вашу госпожу потому тоже вместе полюбили. С первого взгляда – и прямо в сердце. Никого нежнее и трогательнее не видел...       Лайза поперхнулась, вытаращив глаза.       – А почему я об этом только сейчас узнаю?.. – тихо спросила она, потупив голову и подняв на молодого человека два бездонных глаза.       – Прости, я не подумал, что это не очевидно... Но мне смущаться нечего, я правда влюбился и вас с Рю готов на ручках хоть через всю Бездну пронести.       – Когда ты рядом, я чувствую счастье. Ты как серебристый снежок – лёгкая, трогательная, хрупкая... – прошептал Бондрюд, опуская взгляд. – Не знаю, что со мной делается, но хочу защитить твою жизнь больше, чем свою. Взять тебя, как горсть снега, в ладони и унести куда-то внутрь...       – В район диафрагмы? – подперев кулаком щёку, спросил Дони, улыбаясь.       – М-м... В левый желудочек. Мне кажется, там ей самое место.       Лайза начала медленно уползать под стол, но Гуэйра поймал её и усадил себе на колени. Бондрюд сел на её стул и, ни мало не смутясь, наколол на вилку кусочек накикабанэ.       – Кушай, ты не доела...       – Ребят, я сейчас тарелку в стену кину и пойду рыдать, – просипел Хокко.       – Завидую Пэрро с Римидэ... – вздохнул Симон. – Они раньше смылись.       – Смотрите, смотрите, – ухмыльнулся Дони. – Тут есть, на что. У нас-то такого не увидишь.       – Садюга ты, – буркнул Якка, толкая его локтем в бок.       – Я-то? Разумеется. Но, если таким огнём однажды не обжечься, то... – Дони вздохнул, делая большой глоток из стакана, – то и жить не за чем. Ты тоже смотри, мелочь.       Торка кивнул, робко прижимаясь к его плечу. Гуэйра обеспокоенно взглянул на Дони, но в его взгляде не было ни зависти, ни страха, как у остальных Чёрных свистков. Только и радости там видно не было – молодому человеку показалось, что он смотрит в пустые глазницы черепа в антропологическом музее. Зрелище было не из приятных, так что он поскорее уткнулся любимой в макушку.       Лайза была живой и тёплой – настоящей, почти светящейся. Будто роза, выросшая в зарослях терновника, она украшала это собрание искалеченных жизнью душ. Бондрюд самозабвенно кормил её с вилочки – он тоже был живым и тёплым, и молодому человеку этого было достаточно.       В этот момент хлопнула дверь.       – Я дома! Мне чего-нибудь пожрать осталось?.. О...       Суумама замер на пороге. Хокко дёрнулся и побелел, как мел. Кижо зажал рот руками, переводя взгляд с молодого человека на Гуэйру и обратно. Наири уткнулся в свою тарелку. Симон прикрыл глаза рукой. Торка заёрзал, а Дони устремил на молодого человека пытливый взгляд.       – Чёртовы сиреньцы... – буркнул Суумама, поджимая губы. – Чего замерли все? Обжимашек никогда не видели? Дайте мне тарелку, а то я стол сожру. С Третьего поднимался, блядь, весь ужин там оставил.       Он сел за стол. Якка передал ему свою тарелку. Суумама покосился на Гуэйру.       – Чего вы все замолкли? Носами в тарелки повтыкались... Расслабьтесь, это хорошие сиреньцы. Сам видел.       Кто-то неловко прыснул. Хокко нервно захихикал. Через мгновение привычные шум и гам за столом восстановились. Торка зевнул, потирая глазки.       – Зассал, – устраиваясь поудобнее на коленях Гуэйры, произнесла Лайза. – Всё-таки зассал. Вот все замолкли, время тебе дали... А ты зассал. Ну ты и дурак.       Хокко  поперхнулся.       – Я не... – просипел он.       – Ты – да.       Наири ткнул его локтем в бок. Хокко с трудом поднялся из-за стола и шагнул к Суумаме. Тот недоверчиво покосился на него.       – Хм?..       – Суумама... – он хрустнул шеей, и развернулся, чтобы видеть молодого человека двумя глазами,  – прости меня.       – За что? – молодой человек с равнодушным видом продолжил есть, как ни в чём не бывало.       – За то, что пока ты меня ждал, я... с Дони...       – Угум...       – Мы только целовались! Но я прошу прощения! Ты меня столько ждал...       Суумама вздохнул и поднял взгляд.       – Мне похуй, чем вы там занимались. Хоть бы и трахались, я ждал тебя два часа.       – Мне ужасно стыдно. Мне жаль, что ты там простоял всё это время...       – Забыли. Надеюсь, у Дони хоть немного затекла шея, – Суумама ухмыльнулся. – Думаю, он два часа пристраивался, чтобы чмокнуть тебя на прощание.       – Чистая правда! – поднял стакан, будто для тоста, Дони.       – Надеюсь, чище, чем ты по утрам?       Хокко неловко потыкал указательным пальчиком в макушку Суумамы.       – Ты меня простишь?       – А тебе очень дурно будет, если не прощу?       – Очень.       – Прощаю. Я сегодня на редкость добрый.       – Хорошее что-то случилось?       Суумама поднял рукав рубашки и показал перебинтованную руку.       – С выступа сорвался. Вся недолгая перед глазами промелькнула. Так что пока я рад вас всех видеть, ведите себя хорошо и не мешайте людям лизаться. Лайза, рад, что они целыми добрались. Сильно сложно с ними было?       – Не поверишь, но вообще нет.       – А чего? Я их видел, я поверю...       – Тогда не надо было спрашивать, сложно ли было.       Суумама пожал плечами.       – Хокко, если ты сейчас не сядешь за стол, я тебя тоже на коленочки усажу. И буду с вилочки кормить.       Протестующий хрип Хокко потонул в дружном смехе.

***

      После шумного обеда, тишина комнаты Лайзы обняла их мягкими пушистыми крыльями, закрывая ото всего мира. Здесь пахло прохладой – приятной, но необжитой и неживой, как бывает в комнатах, которые пустуют долгое время. Впрочем, в этой комнате будто никто и не жил.       Шкафы с книгами, какая-то бумага на полу, немного пыли на столе и заправленная постель – не с любовью, но и без ненависти. Просто заправленная, будто для кого-то другого, а не для себя. Да и что это за постель? Матрасик на полу. Впрочем, это-то как раз было в духе Лайзы. Крохотная деталь, которая намекала, что эта комната всё-таки кому-то принадлежит.       Лайза лежала на постели, заложив руки за голову. И, хотя в кругу друзей она улыбалась, сейчас она выглядела привычно равнодушно. Просто миниатюрная куколка, которую, поиграв, отложили в комнату в её кукольном доме. Гуэйре подумалось, что даже музейный череп был уютнее, чем тишина и пустота, с которой она слилась.       – Ты не любишь эту комнату, верно? – предположил он.       – Дело не в этом. Я... очень редко ею пользуюсь. Обычно я сплю наверху. В комнате Озен. У меня там за ширмочкой кровать стоит. Эта комната же... когда-то у меня был друг. Стоит начать с этого, я думаю.       Бондрюд, рассматривавший шкаф с книгами, заинтересованно обернулся и подсел к ней. Гуэйра, помявшись, сел рядом, гладя девушку по волосам. Её голос звучал совсем не так, как обычно – глубоко, тихо... будто сама пустота комнаты говорила с ними.       – Мы были близки с детства, по грустной, но естественной причине – её мать плохо обращалась и с ней, и со мной. Она была младше меня на пару лет, поэтому пряталась в моей комнате, когда её мама хотела избить её. У меня под кроватью было место. Она приходила туда и плакала. Однажды я решила с ней заговорить, так и поладили. Её мама была... великим человеком, на самом деле. Ей пришло в голову открыть приют. У нас не принято было раньше заботиться о беспризорных детях. Вот только... Я не знаю, с чем конкретно это связано, но однажды её мать бросил мужчина. После этого она... наверное, в ней что-то сломалось. Это она била Кижо. Она в принципе была... ну да не об этом речь. Так вот. Когда моему другу исполнилось... думаю, где-то десять, может, чуть больше, она получила синий свисток, а с ним и возможность ходить сюда, на Второй. Она и тут от мамы пряталась, в каком-то смысле. Ещё в каком-то ей нравилось проводить со мной время. Мы были очень близки. Я сама всё испортила. И всё-таки... Когда она приходила сюда, она жила в этой комнате вместе со мной. Это была наша с ней комната. Иногда тут бывала ещё одна девочка, и мы играли втроём. Хотя... Играми это, наверное, сложно было назвать. Мы вместе читали книжки, вместе что-то делали с артефактами, иногда шили. На самом деле, было очень весело. Просто в остальное время эта комната мне не нужна была. Ну и, когда мальчишки в моей жизни появились, мы тут с ними спать стали, понятное дело. Не у Озен же.       Она усмехнулась. Гуэйра понимающе погладил её по голове. Бондрюд задумчиво кивнул.       – А хоть с ними ты бывала... – он запнулся, подбирая нужное слово.       – ...живой? – прямо спросил Бондрюд.       – Зачем?       Тихий вопрос растворился в тихой комнате, став её частью. Гуэйре представилась безжизненная девочка в тихой безжизненной комнате, которая общается с подругами, чем-то занимается... но всё, чего касается её пустой взгляд, становится бессмысленным, ломаясь под её равнодушным "Зачем?". Маленькая притворщица, которая выросла в большую лгунью, улыбающуюся только для тех, у кого ещё есть ответы на "Зачем?".       – Ты сегодня весь вечер... Ты всегда врёшь им, да? – спросил он.       – Это не совсем ложь. Я их очень люблю. Мне хочется быть для них хорошей подругой, сестрой... Близким человеком, который поддерживает их. Им это нужно. Я уже говорила, каждый из них любит меня. Мне не хочется их расстраивать.       – Любили бы, увидели бы... – Гуэйра покачал головой. – Труп. Не обижайся, пожалуйста.       – Я и не обижаюсь. Я всегда немножечко мёртвая, даже если в некоторой степени живая.       – Потому что, когда ты всё не умираешь и не умираешь, хочется уже немножечко умереть... Лишь бы это всё тебя больше не касалось, – негромко произнёс Бондрюд.       – Когда мне было пять, я молилась о смерти. Я тогда только узнала, что такое молитва, и верила, что где-то на свете есть добрый Бог. Я просила его об одном и том же каждую ночь. Бога нет. Я всё ещё жива. Даже человек, который разделил со мной эту боль, больше не рядом со мной.       – Она умерла?..       – Нет. Я... думала, что влюблена в неё? Может быть, и правда была влюблена, но я тогда не очень хорошо понимала, что такое отношения и не очень хорошо умела соблюдать правила. А она всё ещё оставалась младше. Я изменила ей. Она сказала мне идти к тем людям, для которых это будет приемлемо, и я ушла от неё. Ей сейчас семнадцать, она работает Лунным свистком. Говорят, с детьми не имеет никаких дел, хотя Лунные свистки часто работают с детьми.       – Я бы тоже не хотел иметь дел с детьми... – пробормотал Бондрюд. – Даже если они славные.       – А мне всё равно. Но её мать была директрисой приюта, и внешне они очень похожи. Так что немудрено.       Гуэйра только сейчас понял, что его зубы сжаты так сильно, что становилось больно. Девочка, прячущаяся в собственную смерть, любящая своих друзей и совершенно в любовь не верящая, совершенно разломанная, но поддерживающая тех, кто рядом – она была... Она была. Лежала, тихая и спокойная, вечность пребывающая в своей кроватке-гробике.       Гуэйра взял её на руки.       – Я тоже тебя люблю. А теперь отдыхай, ты весь день поддерживала и улыбалась. Хватит с тебя. Я серьёзно, мне... Я хочу сберечь тебя, моя Тишина. Слышала? В сиреньском от контекста зависит больше, чем от букв. И я всегда буду читать "Пустоту" как "Тишину". Потому что не было ни ночи, чтобы я не прислушивался к тому, как ты тихо дышишь, и не радовался, что ты не трогаешь бутылок в буфете... Я рад, что ты дышишь.       – Хочешь, вместе сходим и сожжём твой приют? – спросил Бондрюд.       – Не хочу. Там сейчас другая директриса. Говорят, хорошая. Лучше какой-то приют, чем никакого вовсе. Но спасибо.       – Тебе не нужно благодарить, раз я не сделал этого.       Гуэйра потёрся носом об её щёку.       – В принципе, ничего не нужно. Ты есть – и достаточно. Мы оба хотим быть для тебя. Я... я люблю тебя такой. Равнодушной к себе, любящей для других, немного... глупенькой в плане отношений, но самой лучшей на свете.       – Я не люблю, когда для меня. Я люблю быть для кого-то. Нечестно заставлять меня иначе.       – Тогда ты наша.       – Да, – Бондрюд кивнул. – Как это правильно? Хозяйская?       – Хозная. А я своё от себя никогда не отпущу, – твёрдо сказал Гуэйра.       – Ну хорошо. Буду ваша, раз была ничья.       Она тихо улыбнулась. Тихо и славно, как только что проклюнувшийся из земли росток. Гуэйра поцеловал её в краешек губ.       – В таком случае, позволь тебя отметить, раз ты наша.       Бондрюд наклонился к её шее и замер, прикрыв глаза. Когда он отстранился, на бледной коже остался круглый багровый след, похожий на печать в договоре. Щёки девушки заалели.       – Не больно? – спросил он.       – Не-а, – улыбнулась она.       – Теперь – Хозяин.       Гуэйра наклонился, касаясь губами бархатистой кожи. Он чувствовал её тихое, хрупкое дыхание и биение пульса на шее – доказательство того, что Тишина – никакая не фарфоровая кукла, не труп и не пустота пустой комнаты, что она живая, настоящая и их. Только их. Он слегка прикусил её кожу, но, передумав, тоже оставил мягкий, еле заметный розовый след.       – Дай угадаю... Ты не любишь боль? – шёпотом спросил он.       – Угу. Хотя иногда приятно...       – Тогда мы будем нежные-нежные, а, если "иногда" вдруг наступит – дашь знать? – улыбнулся он.       Девушка усмехнулась.       – Ну хорошо.       Гуэйра взглянул на Бондрюда. Он не знал, что будет делать, если тот его вдруг приревнует, но любимый только покачал головой.       – Давайте вместе, Хозяин. Я хочу вместе с вами... Я хочу, чтобы мы с ней... принадлежали вам. Хозяин, я хочу, чтобы вы нас обоих взяли и присвоили себе...       Гуэйра протянул руку, касаясь горла Бондрюда. Тот даже не вздрогнул, с обожанием глядя ему в глаза.       – Хорошо. Твой ошейник застёгнут.       – Хозяин, могу я помочь ей?       – Тебе этого хочется?       – Больше всего на свете.       – Помоги.       Молодой человек бережно принял в свои руки Лайзу.       – Хозяин добрый и славный, – произнёс он, зацеловывая её шею и расстёгивая её одежду. – Хозяин примет и не отвергнет... Хозяин и я никогда не были с девушкой, но и для тебя такое как будто бы тоже в первый раз... Можно нам украсть твою девственность?       – Конечно. Я никогда не была с людьми, которые любят друг друга. С людьми, которые в принципе умеют любить. Это для меня что-то новое.       Бондрюд кивнул, освобождая её от одежды. Мгновение помедлив, он взял её маленькую ножку в свои ладони и поцеловал.       – Изумительная... Ничего не бойся, я не сделаю больно.       – Я и не боюсь.       Гуэйра обнял девушку, мягко и бережно целуя её грудь. Она была мягкая, упругая и невозможно приятная, но он не спешил трогать её рукой, чтобы нечаянно не сжать – до того желанной и нежной была Лайза. Бондрюд прильнул лицом к её промежности.       – Хозяин, могу я?..       – Конечно. Не волнуйся, хорошая, он умеет заботиться, – Гуэйра поцеловал девушку в висок и ласково погладил Бондрюда по волосам, лёгким нажимом направляя его к её лону.       Секунду ничего не происходило, а затем Лайза распахнула полуприкрытые глаза. Её тело напряглось, она захихикала и заёрзала.       – Всё хорошо, всё хорошо...       Гуэйра прильнул к её шее. Тёплая, сильная, красивая – он скользил по ней кончиком носа, вылизывал языком от кругленького ушка до ямочки между ключиц и наслаждался тем, как она тихо попискивает, подставляясь под его поцелуи и лёгкие укусы.       Бондрюд не отрывался от неё ни на секунду. Слышно было только, как он старательно сопит и негромко постанывает. Ноги девушки дрожали, и она явно прилагала слишком много усилий, чтобы не сорваться и не свести бёдра.       – Можно, – шепнул Гуэйра, гладя рукой рыжую шевелюру любимого.       Лайза замотала головой, неуверенно протестуя, но в этот момент Бондрюд обнял руками её талию, и она тут же сжала его голову, заходясь в высоком, звенящем смехе. Гуэйре нравилось, что она громкая. Нравилось, что она вскрикивает, смеётся, живёт... И ему хотелось извлечь из неё ещё больше звуков.       Когда она, наконец, разжала бёдра, он бережно поднял взлохмаченную голову любимого. Бондрюд тяжело дышал, но выглядел невозможно счастливым и слегка пьяным. Он весь перемазался в её смазке, и Гуэйра мягко поцеловал его, слизывая её с губ. На вкус Лайза была терпкой, солоноватой и почти карамельно-сладкой.       – Х-хозяин... – Бондрюд с трудом сфокусировал на нём ещё более косой, чем обычно, взгляд.       – Ты молодец, хороший. Теперь дай и мне.       – Вкусная...       – Да, я так и думал. Иди и скажи ей об этом.       Он помог ему лечь рядом с Лайзой, а сам, пристроившись поудобнее с интересом взглянул на её промежность. Женщин в таком ракурсе он видел только в учебниках и на занятиях в морге. Но ни один учебник или труп не мог бы передать в полной мере красоту её возбуждённого тела: раскрытая, будто яркий цветок с мягкими лепестками, она была вся перемазана своим же нектаром. Вагинальное отверстие, обычно скрытое от глаз, было раскрыто, и из него, сладко похлюпывая, текла полупрозрачная смазка. Молодой человек облизнул губы, ещё хранящие её вкус – ему хотелось попробовать её снова.       Осторожно, боясь сделать что-то не так, он аккуратно взял губами её клитор. Он был такой непривычно маленький, почти смешной, что хотелось его поскорее приласкать. Гуэйра начал мягко и вдумчиво посасывать её... Девушка подалась навстречу, просяще касаясь половыми губами его губ – он взял в рот и их, оглаживая их языком и согревая.       – Ты изумительно-вкусная... – шептал ей Бондрюд.       Гуэйра не видел, что именно он делает, но судя по счастливому писку, Лайзе с ним было хорошо. Он продолжал лизать её, запоминая вкус и пробуя то ускоряться, то замедляться.       – Какая... какая мягкая... Хозяин, это... изумительно в высшей степени!       Молодой человек приподнял голову и увидел Бондрюда, зарывшегося носом в грудь Лайзы. Девушка хихикала, гладя его по волосам, а он, чуть не плача от счастья, бормотал что-то невнятное, продолжая тереться носом и щеками об её кожу.       Лайза протянула руку и коснулась волос Гуэйры. Ласково, бережно, будто благодаря его... Молодой человек прикрыл глаза, медленно и с наслаждением обводя кончиком языка её маленький аккуратный клитор. Девушка гладила его и явно не решалась надавить, так что он накрыл её ладонь своей и сам мягко надавил на свою голову, опускаясь ниже и ускоряясь. Она, осмелев, раздвинула ноги шире и прижала его к своему лону – только смазка, чавкнув, перепачкала подбородок.       Её запах пьянил, кружил голову и въедался в мозг, чтобы остаться там навсегда. Лайза смеялась, ёрзала, перебирала его волосы – и молодой человек чувствовал, как возбуждается всё больше и больше с каждым её прикосновением. Он попробовал аккуратно ввести в неё палец – тот скользнул внутрь без особого труда, полностью заполняя собой узкое отверстие. Её мышцы сомкнулись на нём плотным тугим кольцом, и он, неожиданно даже для самого себя, застонал. Гуэйра хотел её.       Он мягко поцеловал на прощание головку клитора и, продолжая аккуратно двигать пальцем в её влагалище, неуверенно взглянул на Бондрюда. Тот покрывал тело девушки багровыми засосами, впиваясь в неё с такой страстью, что сомнений не оставалось – он хочет её тоже.       – Уже извёлся весь? – он погладил его круглую, обтянутую штанами ягодицу.       – Хозяин... – Бондрюд покорно опустил глазки вниз, подаваясь ему навстречу. – Вы хотите?..       – Я хотел бы, чтобы ты был её первым.       Любимый с удивлением распахнул глаза и недоверчиво, как вспугнутый лесной кот, уставился на него.       – Я? А разве вы не...       – Вы похожи, и я вас очень люблю. Не только по отдельности.       Бондрюд взглянул на узор из засосов на бледной коже и мягко поцеловал Лайзу в губы.       – Я хочу тебя. Можно мне?       – Да.       Он снял с себя одежду, и Гуэйра уступил ему место. Он впервые видел со стороны, как Бондрюд занимается сексом – как он мягко и тепло обнимает, как пачкает пальцы в чужой смазке, как деликатно усаживается напротив и уверенно обхватывает талию тонкими длинными пальцами.       – В первый раз может быть немного больно... – предупредил он.       – Я знаю.       Голос Лайзы почти звенел. Он звучал выше обычного и сладко-сладко дрожал, как последний звук скрипки перед тем, как раствориться в воздухе. Эти двое, глядя друг другу в глаза, создавали какую-то непостижимую, едва уловимую магию, меняющую реальность и ткущую свою собственную действительность... Гуэйра, затаив дыхание, наблюдал, как Бондрюд медленно входит в неё, удивлённо окая с непривычки, и начинает осторожно двигаться, постепенно ускоря темп.       Лайза запрокинула голову и закрыла глаза, подаваясь ему навстречу. Мгновение – и оба с жадностью накинулись друг на друга, сплетясь в крепких объятиях. Девушка смеялась, из глаз у неё текли слёзы, и она тянула к себе Бондрюда, изо всех сил впиваясь зубами в его плечи. Любимый вздрогнул сдавливая её так, что она вскрикнула, выпуская его окровавленное плечо.       – Извини! Извини! – задыхаясь, вскрикнула она, принимаясь быстро-быстро зализывать маленькие ранки.       – Ничего-ничего, мне хорошо... Ты изумительная... – Бондрюд погладил её по волосам.       Он двигался всё увереннее, постанывая в такт ей. Шумные, громкие, синхронно вскрикивающие срывающимися голосами... Они были по-настоящему изумительны.       – Мои. Мои, – с нежностью произнёс Гуэйра, приникая к шее Лайзы и оставляя на ней горячий поцелуй, а потом обнимая сзади Бондрюда.       Тот выгнулся, кладя голову ему на грудь и глядя в глаза с невыносимым обожанием.       – Х... ин... очет?.. А то... нчу... – невнятно пробормотал он, но Гуэйра его хорошо понял.       – Да.       – Наша... – с нежностью выдохнул любимый, не без труда отстраняясь от девушки и целуя её.       Гуэйра, раздевшись, занял его место, пододвигая к себе распластанную на матрасе Лайзу.       – Не кончай без меня, – предупредил он, и Бондрюд, заскулив, кивнул.       Лайза смотрела на него огромными, полными желания глазами. Он осторожно вошёл в неё – даже после Бондрюда она оставалась ужасно узкой, и он чуть не свихнулся, когда она плотно обхватила его стенками своего влагалища.       – Ох! – Лайза удивлённо распахнула глаза, пытаясь устроиться поудобнее. – Большой...       – Я думал... – Гуэйра начал двигаться медленнее, позволяя ей найти более удобное положение, – ты его... уже видела...       – Но не... внутри же... – чуть морщась, улыбнулась девушка.       – У Хозяина двадцать один сантиметр, – похвастался Бондрюд, ёрзая в нетерпении.       – О... офигеть...       Лайза с мазохистическим упорством насаживалась на него, стремясь целиком проглотить слишком большой для такой узкой девочки половой орган. Её упорство возбуждало, но Гуэйра изо всех сил сдерживался, чтобы не навредить ей.       – Не жадничай!.. – капризно попросила девушка, надувая губки. – Не люблю, когда жадничают...       – Болеть потом... всё будет... – предупредил Гуэйра.       – И что? Хочу тебя увидеть. Честным.       – Хозяин, будь честнее, – Бондрюд уже искусал губы, с трудом сдерживая желание кончить. – Если ей это навредит... уф... сам на руках везде носить буду.       Гуэйра хмыкнул, почесав его за ушком.       – Ладно, послушный мой. Значит, будешь носить.       Он склонился над Лайзой и осторожно, будто пробуя её, погрузился на всю длину, ощущая её шелковистые, горячие и совершенно мокрые стеночки, пульсирующим кольцом обхватывающие его. Это было иначе, абсолютно иначе, чем с Бондрюдом, и он с любопытством отмечал каждое новое ощущение, с каждым толчком всё глубже и резче погружаясь в неё.       Делать больно не хотелось – просто не было желания, хотя иногда ему нравилось, когда Бондрюд вскрикивал под ним. Хотелось смотреть в раскрасневшееся личико, наполненное ненасытной мольбой, ощущать острые ноготки, впивающиеся в спину и слушать взвизги, переходящие в хриплый вой наслаждения. Лайза была сильной – очень сильной, она будто состояла из железа. Гибкого, изящного и раскалённого докрасна...       Её дыхание стало тяжелее, и молодой человек начал сбавлять темп. Лайза, сжав губы, потянула его к себе, уверенно насаживаясь на него и впиваясь дрожащими руками в его плечи. Это болезненное упорство он знал слишком хорошо...       – Ну хватит... – склоняясь к её уху, попросил он, замедляясь так, что у самого в глазах потемнело. – Я тут не за тем, чтобы делать больно, помнишь? Если кто-то раньше и хотел другого, я – не хочу. Я хочу, чтобы нам с тобой было приятно. Тебе не надо делать это так...       Он погладил её маленький холодный живот, слегка отстраняясь.       – Пора заканчивать, ты устала. Но я не буду спешить, не бойся. Хорошо?       Девушка кивнула и вдруг расплакалась, прижимаясь горячей щекой  его ладони.       – Всё хорошо! Всё хорошо! – повторяла она, а крупные градинки слёз продолжали катиться ему в ладонь. – Не волнуйся...       – Конечно, я волнуюсь, – он поцеловал её в мокрый нос. – Кончить снаружи?       – Не-е-е!!! – запротестовала девушка. – Дай! Дай!!!       Она впилась ему в плечи, плача громче, чем раньше. Гуэйра на всякий случай обернулся на Бондрюда. Тот только рукой махнул.       – Громкие слёзы – всегда хорошие, – проговорил он, отводя глаза. – Кончай, Хозяин...       Гуэйра поцеловал её в щёку, слизывая солёные слезинки, а потом сделал два несильных толчка – и почувствовал облегчение. Стало мокро, приятно и так хорошо, что в ушах зашумело. Лайза радостно вскрикнула, сдавливая его талию длинными ногами и не отпуская до тех пор, пока из неё не закапала, пачкая простыни, её смазка и его сперма.       Молодой человек покачнулся, и Бондрюд мягко отодвинул его, укладывая на матрас.       – Разреши, Хозяин, – взмолился он, впиваясь пальцами в его запястья. – Ну?.. Ну?..       – М... можно... – разрешил Гуэйра. Последнее, что он видел – как Бондрюд пристраивается к опьяневшей от счастья Лайзе, а затем провалился в темноту.

***

      – ...озяин!.. Хозяин!..       Гуэйра медленно открыл глаза. Некоторое время он пытался сообразить, где он, и почему Бондрюд трясёт его, не давая спать, а затем резко сел.       – А?..       Лайза сидела рядом, расчёсывая длинные волосы. Она уже была одета, как и Бондрюд, беспокойно заглядывающий ему в лицо.       – Хозяин?       Гуэйра протёр глаза и тяжело вздохнул.       – Уф... Это было просто крышесносно... Я не ожидал, что отключусь.       – Да, обычно это я под тобой... – Бондрюд указал на шею. – Хозяин будет меня освобождать, или ему ещё что-то нужно?       – Ах, да, верно! Сейчас.       Гуэйра протянул руку, касаясь длинной бледной шеи.       – Всё, снял ошейник. Иди куда хочешь.       – Изумительно. Второй час в туалет хочу, – выскакивая за дверь, сообщил любимый, испаряясь из комнаты с завидной скоростью.       – Он всё это время ждал, пока ты его отпустишь, – пояснила Лайза. – И волновался за тебя, кстати.        Молодой человек обнял её, аккуратно целуя в макушку.       – Со мной всё отлично. Вы-то оба как?       – Я уже пописяла.       – Я не об этом! Чувствуешь себя как? Ничего не болит?       – Не.       – Хорошо. Он в тебя тоже?..       – Да. Было приятно.       Гуэйра почесал затылок.       – Надо всё-таки резинки с собой брать...       – Н-да. Но не волнуйся об этом сейчас. Нам в любом случае потом с Четвёртого подниматься.       – Это который "Кровотечение из всех отверстий"?..       – Да.       Девушка говорила об этом спокойно. Конечно, имея в распоряжении целый взвод членов, она наверняка привыкла решать свои проблемы самостоятельно... Но молодой человек покачал головой и потрепал её по волосам.       – Если что, я люблю детей.       – Я тоже. Просто рано пока. Мне нужна достаточная сумма денег, чтобы купить всё, что понадобится, включая благосклонность разных нужных людей. Я очень хочу ребёнка когда-нибудь, но пока не располагаю достаточными средствами.       – Печально слышать... А если так? Без "подготовки"? Растят же у вас детей, в конце концов...       – Я очень боюсь, что, если когда-нибудь умру, мой ребёнок повторит мою судьбу. Кроме того, меня многие здесь не любят. Людям всё равно, что ты просто исполнитель, они будут ненавидеть того, кто убил их близкого, а не заказчика.       – Мерзостная у вас страна, если честно.       – Отвратительная. Не было бы Бездны тут – уехала бы давно.       Гуэйра обнял её, прижимая к себе.       – Буду аккуратнее в следующий раз. Не хочу тебе никакой боли вообще.       – Спасибо. Но я правда люблю внутрь. Это приятнее. Не знаю, почему.       Молодой человек пожал плечами. Лайза и Бондрюд были до ужаса похожи – ну как же ему могло повезти так, да ещё и дважды? Он не понимал, но отчего-то за них двоих было не спокойно. Ужасно хотелось курить – впервые за всё время пребывания на Орсе.       – Вы с Рю... Рюдо такие одинаковые. Он тоже обижается, если я кончаю хоть немного мимо. И пьёт досуха...       – Конечно! Это же часть тебя! – кажется, Лайзе это странным не казалось вовсе. – Не хочется отдавать ни куочка того, что ты любишь.       – Пожалуй, понимаю... Слушай, – он беспокойно потёр пальцы. – Я вообще-то бросать собирался, но... У кого тут можно сигарету стрельнуть?       – У меня. Я курю.       – Ты? Ни разу не видел.       – Это особенное. Как ритуал. Я редко это делаю.       Гуэйра кивнул, заинтересованно глядя на неё. Она и вправду не выглядела, как человек, который много курит. Впрочем, и как человек, который много пьёт, она не выглядела тоже.       – А пьёшь часто. И всё равно выглядишь замечательно. А я, когда по пачке в день скуривал, выглядел как кошмарище лесное.       – Ну я же не пачку в день! Мне много нельзя курить, я голос берегу. Но мне очень нравится запах табака.       – Бережёшь голос? – удивился Гуэйра. – Поёшь, что ли?       – Угу.       – Споёшь нам? – на пороге возник Бондрюд. Смерив Гуэйру строгим взглядом, он цокнул языком. – Хозяин жив и здоров. Изумительно. Я думал, крышей от беспокойства поеду...       Он плюхнулся рядышком на матрас, хмуро глядя в потолок. Гуэйра погладил его по животику.       – Не дуйся.       Лайза замялась, глядя на сложенные на коленях руки.       – Ну... Я могу на орсском одну... Но я бы хотела, чтобы вы понимали. Лучше другую, на Общем. Как там было?..       Она задумалась, прикрывая глаза и намурлыкивая под нос ритм.       – На-на-на-на-на на-на-на-на...       Ловил свой хвостик хитоджараши       У всей у стаи на виду.       Хотел вниманья прекрасной дамы –       А искупался с ганкимасу он в пруду!       Она смотрела, да на другого:       Он ей хегую вкусную принёс.       И потому ей совсем не важно,       Что где-то рядом плачет мокрый идиот.       Любовь! Это всё – любовь!       Болеют ею люди круглый год,       Хотят любою себе ценою,       И унижаться могут вечно за неё... Там дальше больше, но я не помню её всю наизусть.       Гуэйра рассмеялся, представляя, как хитоджараши с глупым выражением на мордочке хватает свой длинный хвост зубами и тут же плюхается в пруд, поднимая кучу брызг. Бондрюд хмыкнул.       – Жалко хитоджараши... Надо было хегую принести. Мне нравится твой голос. Он... утешает.       – Я тебе когда-нибудь колыбельную спою, – пообещала Лайза.       – Спасибо, – Бондрюд  сел и поцеловал её в висок. – Я и правда плохо засыпаю...       – Ага, всю ночь шуршать может, – хмыкнул Гуэйра. – Кстати, я хотел попросить у Лайзы сигарет, посидишь тут или с нами пойдёшь?       – Ты же бросал?..       – Ну...       Бондрюд покачал головой.       – Зависимость – это плохо. Пойду с вами, мне же тоже любопытно.       – Хорошо, – Лайза быстро кивнула. – Тогда сейчас. Вам обычные или с травой? Она вкусная.       Она встала с матраса и, отложив расчёску на комод, принялась рыться в ящиках. Её милая попка так и ходила из стороны в сторону, привлекая к себе внимание молодого человека. Мысли текли медленно и лениво, не желая возвращаться в привычный сверхзвуковой режим.       – Давай с травой, – пожал он плечами. – Она просто для запаха или как?       – Да успокойся, в Бездне мох никто не станет разводить, – отмахнулся Бондрюд.       Лайза покрутила в руках перевязанную бечёвкой толстую пачку в серой бумаге.       – Я не знаю, мне не вставляет. Мой приятель Чёрный свисток их курит. Но это местная трава, если что.       – Ну, допустим... – Гуэйра с сомнением посмотрел на Бондрюда. – Может, сперва у меня попробуешь? А то у тебя даже от табака голова кружится.       – Только когда шесть сигарет подряд скуриваю. Впрочем, я и правда хочу обычную сперва – не пробовал орсский табак. В столицу завозят только дрянь с Беолуски.       Гуэйра упёр руки в бока.       – Эй! А мои...       – А твои куплены мной, – хмыкнул Бондрюд. – Табак с Дзисэку достать... сложнее.       – Пиздец, это сколько я денег скурил?.. – Гуэйра попытался представить кругленькие цифры, и его затошнило без всякого подъёма.       – Не считай, – посоветовал Бондрюд, успокаивающе гладя его по плечу. – К сожалению, большинство, в итоге, переходит на мох – он доступен настолько, что можно бесплатно за городом нарвать себе на самокрутку.       – Ненавижу мох... – проворчал Гуэйра.       – Зато лекарства из него хорошие.       Лайза, тем временем, достала две длинных самокрутки себе и Гуэйре и кинула пачку сигарет в Бондрюда.       – Лови! Пошли!       На веранде было свежо. Перевёрнутый лес, погружённый в зимние сумерки, простирался далеко вперёд – сколько глазу хватало. Снег, изредка пролетавший в свете окон и наружных фонарей, летел вверх, увлекаемый силовым полем. Было тихо, только в лесу негромко перекрикивались ночные животные, да слышался мерный гул гремящих где-то вдалеке водопадов. Гуэйра по привычке посмотрел вверх, ожидая увидеть звёзды, но упёрся взглядом в непроглядную каменную пустоту и поскорее отвёл глаза – ощущать себя песчинкой, похороненной под двухкилометровым слоем земли, было неуютно. Бондрюд, опёршись на перила, смотрел куда-то вперёд, медленно раскуривая свою сигарету.       – Хотел бы тут жить? –спросил он, не оборачиваясь.       Гуэйра щёлкнул протянутой Лайзой зажигалкой и с полузабытым наслаждением начал раскуривать предложенную сигарету. Несколько месяцев без табака давали о себе знать – он сделал несколько глубоких, жадных затягов прежде, чем туман в голове окончательно исчез, и он смог ответить:       – Пока не знаю. А ты?       Бондрюд выпустил вверх сизое облачко.       – Я... не знаю. Но это и правда можно назвать этим словом. "Любовь".       – Что именно?       – Вся эта Бездна. Бездна – это любовь. Тут это хорошо чувствуется...       – Да? – Гуэйра пожал плечами. – Лайз, ты точно не перепутала наши сигареты?       – Не перепутала. Ты с обычной начни, для сравнения.       – Ладно-ладно... Орсский табак вкуснее, кстати.       – Хех, – Лайза довольно улыбнулась. – Есть такое. Эти без цветов Стойкости, слава Бездне. У нас их всюду пихают, я сто раз говорила. Дураки.       Гуэйра усмехнулся. Вездесущие цветы действительно были везде – в блюдах, в напитках, в причёсках и украшениях, в вышивке, в элементах декора и даже на гербе Орса – только на туалетной бумаге не хватало тиснения с ними. Хотя на самой упаковке был изображён скромный пятилепесточный цветок.       – Пофилософствовать не дают, – усмехнулся Бондрюд. Он обернулся к ним, быстро вытирая глаза. – А как тебе в сравнении с дзисэкским? Табак, в смысле. Лучше, скажи?       – Бездна тебя любит, – вдруг произнесла Лайза. – Вас обоих, может быть.       Любимый округлил зелёные глаза, неуверенно глядя на неё, а потом быстро кивнул.       – Спасибо, что сказала...       – Почему ты так думаешь? – удивился Гуэйра.       – Я так вижу. Считай, что накурилась уже и брежу, если не нравится такой ответ, – пожала плечами девушка и сделала первый затяг. – Хорошие у Вакуни самокрутки. И сама она классный...       Гуэйра взглянул на скуренную под фильтр сигарету и затушил её о подошву сапога.       – Да не, я тебе верю. Просто интересно стало... Дашь мне тоже одну? И что за Вакуня... такая? Такой?       – Можно "такие", – протягивая ему самокрутку, ответила девушка. – Как угодно можно. Чёрный свисток, ему тридцать четыре года. Мы пару раз работали вместе. Я с ними дружу. Не помнит какого пола, вот и...       – Так посмотреть и вспомнить – дело двух секунд? – удивился Гуэйра, щёлкая зажигалкой.       – Ну не хочет человек. Имеет право. В любом случае, курит она всё, что угодно. Прям, реально всё.       Бондрюд выпустил большое облачко дыма.       – Что – всё? Кору, растения ядовитые?       – В том числе. Кожу, кости, грибы... Всё, что можно поджечь.       – Сильны! – восхитился Гуэйра. – Я хочу от них ещё самокруток... Кстати, вкусно очень!       – Угу! Сладенькая... – прикрывая глаза, произнесла Лайза.       – Эх, знал бы, нарвал бы им мха.       – Да что за мох такой? Это та ужасная сиреньская штука с рынка?       Гуэйра поперхнулся.       – Эту дрянь и тут продают?!?       – Я так понимаю, её везде продают. В Беолуске, я слышала, тоже ею торгуют.       Бондрюд заикал от смеха. Гуэйра поморщился.       – Ты имеешь в виду "тот самый" рынок? Или у вас их тоже прямо в корзинах перед лавками выставляют?       – Это ты про чёрный? – уточнила Лайза. – На нём, да.       Гуэйра затянулся самокруткой. Она была обманчиво-лёгкой на вкус – будто хороший высокоградусный алкоголь, она не била в голову, а медленно расслабляла тело, успокаивая и убаюкивая. Но, когда речь шла про мох, оставаться спокойным молодой врач не мог.       – Повезло, – он нахмурился. – Эта гадость произрастает у нас в тундре. В тундре у нас... херово. То лемминга трёхглазого встретишь, то кустарники не вверх растут, а будто их в колесо скрутили... Полярники у нас все поголовно лысые ходят – и дохнут все как один к третьему-четвёртому десятку. В общем, плохо жить в тундре. Ещё и мох этот... Он такой голубенький, маленький – его у нас за цвет и аккуратный внешний вид любят. Некоторые идиоты даже в горшках разводят... А полярники говорят, что даже рядом стоять с этим мхом не стоит – как минимум, головная боль накроет, а как максимум – галлюцинации. Но это половина всех бед...       Гуэйра сделал ещё один глубокий затяг.       – Его у нас жрут. Те, у кого денег мало – с голодухи, те, у кого много – со скуки. Говорят, он кисленький и немного пряный, но я не пробовал. Его и курят, и нюхают, и по вене пускают... А купить можно даже в продуктовом магазине. Когда я учился, морг был переполнен неповреждёнными трупешниками с "острым отравлением". Да ещё бы! Жрать его в таких количествах... Но, увы, запрещать его тоже нельзя – эта гадость является отличной основой для большинства лекарств. Рюдиных, в частности. В общем, я эту голубую мерзость на дух не переношу, потому что масштабы, в которых она по миру расползлась, просто чудовищны. И подсесть на неё легко. Уф.       Завершив свою тираду, Гуэйра принялся курить умиротворяющую траву. Бондрюд погладил его по плечу.       – Зато это хорошее обезболивающее. И голод притупляет. Его потому и едят в бедных районах, потому что еды мало. На самом деле, когда по полгода не всходит солнце, очень тяжело вставать и продолжать работать – некоторые жуют его понемногу, чтобы дожить до дня зарплаты и купить нормальной еды. И продаётся он по самой низкой цене, потому что им ещё ездовых животных кормят с той же целью – просто добраться до ближайшей остановки, где будет кров и еда, а не встать посреди снегов. Ну и... пользы от него всё-таки больше, чем вреда.       – Знаю, – кивнул Гуэйра. – Поэтому и не перевариваю его. Нет ничего хорошего в том, чтобы медленно травиться.       – Не ты ли куришь и пьёшь?       – Я закаляю организм, – отшутился Гуэйра, растрёпывая его волосы. – Пробовать будешь? Сладенько, вроде.       – Давай.       Гуэйра отдал ему самокрутку и обнял за плечи Лайзу. Вечер был холодный, а она стояла на ветру в тонкой домашней одежде – хотелось согреть её, и молодой человек прижал её крепче к себе.       – Замёрзла? – спросил он, целуя холодное тонкое ушко.       – Не. Меня волосы греют, да и холод я люблю. Но спасибо за заботу, – улыбнулась Лайза.       Гуэйра потёрся об её тёплую макушку замёрзшим носом.       – А я вот холод плохо переношу.       – Я помню. Я всё-ё-ё помню. Рюдь, как тебе? Возвращай.       Бондрюд выдохнул сладкое облачко и отдал самокрутку Гуэйре. Лицо у него было задумчивое.       – Сладко, правда. Очень... Нет, ерунда. Хорошая вещь.       – Голова не кружится? – спросил Гуэйра.       – Нет, совсем нет! Но она очень расслабляюще действует... – молодой человек поджал губы. – Мне кажется, тебе будет хорошо.       – Да? Вообще, мне правда нравится. Мысли галопом не скачут, но в голове хорошо и чисто, будто старательная горничная прибиралась.       – Есть такое, – кивнула Лайза. – Но мне больше всего вкус нравится, как и с табаком. Были бы они такими же вкусными на вкус, я б их ела.       Молодые люди рассмеялись. Гуэйра отогнул бумажку и попробовал на вкус немного. Трава на вкус была довольно резкой, сбивающей с ног своим кисло-сладким вкусом и чем-то напоминала на запах зубной порошок Озен – такое как табак пожевать не выйдет. Гуэйра досадливо сплюнул.       – Да, пахнет лучше, чем на вкус, – согласился он.       Лайза захихикала.       – Чтоб было вкусно, надо её специально обработать. Её жуют, в принципе, но мне дымный вкус нравится.       – А мне, крошка, нравится твой вкус, – хмыкнул Гуэйра, облизываясь.       – Кстати, да, – улыбнулся Бондрюд. – Я раньше как-то недолюбливал женщин, но ты... ты изумительно-крышесносная.       Лайза смущённо засмеялась, утыкаясь в них. Сумерки становились всё гуще и темнее, а настоящее, которое они сжимали в тёплых ладонях, светило всё ярче, озаряя зыбкую тропу, уводящую их куда-то вперёд и вниз – всё дальше и дальше от непонятного и сложного для вчерашних детей мира, и всё ближе и ближе к последней загадке этого мира. И в этом настоящем они были счастливы.

Конец первой части.