в полночь у мертвой реки

это вечер после очередного бесконечно-тяжелого дня, — будто бы сейчас у них бывают другие, в самом-то деле, — и Лэйн приходится постараться, чтобы вспомнить ту, иную, жизнь, жизнь, которая была намного проще, жизнь до; вот только вспоминать ее совсем не хочется — это бессмысленно, это глупо, это заставляет что-то давно забытое, давное заброшенное, погребенное под осколками старого мира, ворочаться в груди, ворочаться да изнутри царапать. Лэйн тяжело вздыхает; Лэйн качает головой, отгоняя непрошенные мысли, пытаясь вернуть себя в здесь-и-сейчас, к книге в руках, к символам, что из раза в раз от нее ускользают, но сосредоточиться не получается; строчки сливаются в одно бесконечное полотно, — замок без ключа, ключ без замка, не желающие быть найденными, — и разбросанные по кровати книги — одна бесполезнее другой, и ветер раненным зверем скулит за окном, а сквозняк заставляет поджимать пальцы ног, и собственные мысли сегодня устраивают ей ловушку, возвращают в тянущиеся друг за другом дни за работой в «Сибири», в дни до отъезда на другой конец света, в дни до того, как начались катаклизмы, на пять-шесть-семь лет назад, в привычную и понятную с детства жизнь в Северной Каролине, и даже в тот последний момент, что она запомнила до крушения базы, — вечер за книгой, страницы в тусклом свете настольной лампы совсем желтые, затекла шея, затекла спина, голос генерала Ллойда раздается из-за не до конца прикрытой двери, — и никогда, никогда в моменты после. будто этого «после» вообще не существовало. вот она на базе, книга под рукой начинает наконец поддаваться — ossa… dispersa sunt in ore… так же там было?; вот она открывает глаза прямо в сердце разлома, окруженная дьявольскими отродьями и людьми с нацеленными на нее пушками, — и адская карусель начинает свое вращение, с каждым витком закручивая ее, Лэйн, все сильнее. Лэйн зажмуривается. незваные-непрошеные образы прошлого мелькают, мелькают, мелькают под веками, Лэйн только жмурится сильнее — пока красные вспышки все остальное не перекрывают. хочется размять шею, размять плечи, размять руки-ноги — не хочется двигаться. совсем. кровать скрипит, кажется, от малейшего вздоха, но Лэйн, поджав губы, все же вытягивает ноги да поудобнее на спинку откидывается. сосредоточиться не получается; строчки сливаются в одно бесконечное полотно, даже когда она закрывает глаза, особенно, когда она закрывает глаза, — из темноты выплывают и слишком уже знакомые символы, и те, что дал ей Пилеон, и десятки перелистанных в поисках ответов книг, и… …и чужие пальцы касаются ее левого запястья. Лэйн ждет всего секунду, прежде чем повернуть голову и глаза открыть, — Ян, вытянувшийся на ее кровати во весь рост, смотрит снизу вверх, цепко, пронизывающе; один из старых томиков с пыльной обложкой лежит раскрытым на его животе; его пальцы легко скользят к ее ладони — и Лэйн позволяет себе ее перевернуть, позволяет Яну провести по линиям, изломанным, рвущимся в самой середине, в самой своей сути. Ян говорит, тихо и серьезно: — ты опять где-то далеко. Лэйн только хмыкает вместо ответа, потому что, ну, что уж тут скажешь. — насколько? насколько далеко тебя унесло? — спрашивает он, а Лэйн опять не находится с ответом. на недели, и месяцы, и годы и годы назад; вот она в одиночестве играет с куклами, вот получает заслуженный диплом с отличием, вот безымянные книги в руках сменяются той единственной, что теперь на самом деле имеет значение, и ей поддаются цифры, но не слова, не слова, не слова. слова никогда не поддаются, что бы она ни делала, как бы она ни старалась. вот она открывает глаза прямо в сердце разлома, сталкиваясь с огнем горящим взглядом ангела. вот несколько зарубок, четыре буквы — ее имя, высеченное на камне. высеченное в вечности вместе с десятками прочих. (да и зря ли высеченное?) что уж тут скажешь? так что она говорит лишь: — далеко, — и слабо надеется, что этого будет достаточно. Ян кивает, — его глаза в неровном свете масляных ламп кажутся совсем темными, взгляд теплеет едва ли не ощутимо, — а Лэйн едва удерживается, чтобы не выдохнуть от облегчения; ей не даются слова, — и дело не только в книге. дело совсем не в книге. вот почему Лэйн наконец закрывает ее и откладывает подальше — на тумбу у кровати, прямо поверх аккуратной стопки того, что она еще даже не открывала. книжки, что лежат между ней и Яном, Лэйн, не глядя, убирает на край, не сильно заботясь, свалятся ли они на пол или запутаются в одеяле; те, что дальше она легонько двигает ногой к изножью. Ян смотрит на нее с интересом, а, когда Лэйн вопросительно вскидывает брови, он лишь усмехается да за книгу, что читал до этого, берется. Лэйн не успевает рассмотреть название, не может вспомнить, держала сегодня ее в руках или нет, — Ян приподнимается на локтях, через нее перегибается, чтобы отправить потрепанный томик к остальным. он задевает ее грудью, плечом, локтем, кистью, — Лэйн знает, что специально; ее губы трогает улыбка, усталая, слабая, едва заметная, но этого достаточно; его оголенная кожа слишком горячая против ее собственной, шершавое касание бинта выбивает из нее лишний выдох — или два, когда Ян замирает, нависая над ней, всего на мгновение, одно долгое-долгое мгновение, и мысли ловко подкидывают Лэйн все новые картинки, — почти что красные вспышки под прикрытыми веками, — нечувствительные пальцы вниз по ее тонким запястьям, по доверчиво подставленной шее, по сведенным вместе бедрам, сухие губы движутся следом, задерживаясь дольше, прижимаясь сильнее, теснее, жарче… (ей достаточно мимолетного взгляда на Яна, чтобы понять: он знает, о чем она думает; он знает, чем ее отвлечь, — так на дне его глаз блестит что-то настолько знакомое, что Лэйн не решается дать этому название). всего-то лишний выдох или два — Лэйн их не удерживает, даже не пытается; а затем, — затем все же вдыхает поглубже, заставляет себя собраться, ступни замерзшие друг о друга потирает, но желание обхватить себя за плечи, стоит Яну от нее отстраниться, все же ловит прямо за хвост. у нее едва не покалывает кончики пальцев. (он почти отвлекает ее. почти). дело вот в чем: даже позволяя другим увидеть эти мелкие, едва различимые трещины своей брони, она ее не снимает, — внутри нет столько сил, чтобы остаться вот так, совсем без щита; дело вот в чем: все это правда — она холодная, она закрытая, себе она не может позволить слишком многого. даже сейчас. Ян не меняется в лице; та же ухмылка, тот же блеск в темных глазах; он ложится обратно, вытягивая ноги, — ближе, чем раньше, между ними считанные дюймы пространства, вмиг потяжелевшего воздуха, но этого недостаточно. Ян ее не касается, а Лэйн вдруг ловит себя на том, что ей непривычно хочется этого касания, — простого, человеческого, кожа к коже, — и еще хочется это все отпустить. книгу; апокалипсис; мир, полыхающий за каменными стенами. послать это все к чертям. конечно, она этого не делает. нет. вместо этого выдыхает и скользит взглядом по собственной комнате, так, будто видит в первый раз, — по старому одеялу, по масляной лампе на тумбе со стороны Яна — еще одна такая слабо греет ей спину, — по плотно закрытым окнам, из которых, что ни делай, — все равно задувает. за ними на город не спеша опускаются сумерки, густые, глухие, почти свинцовые. ветер завывает все сильней. это напоминает ей о занесенных снегом улочках далекого Роткова, напоминает о «Сибири», от которой остались одни руины да зарубки на камне и двое выживших, напоминает о тех годах, что стерлись, вымарались из памяти. это — отчего-то — напоминает о жизни, что была раньше, о жизни, которую уже не вернуть. и прежде чем окончательно провалиться, как под лед, в эту ловушку собственного разума, Лэйн медленно моргает, отгоняя все мысли, и возвращается к Яну, взгляд его перехватывает, — и негромко спрашивает о том, что, она знает наверняка, отвлечет их обоих; о том, что слабым беспокойством оседает где-то внутри: — Каин не должен был уже вернуться? Ян беспечно пожимает плечами, но Лэйн видит, как в мгновение очерчивается линия его челюсти, как крепко он сжимает зубы, как напрягается, кажется, все его тело. как неуловимо что-то меняется, прямо здесь, в ее комнате в Оксфорде, в тишине, разбивающейся о стены, и скудном свете старых ламп. хочется сказать: — все нормально. и: — с ним все в порядке. и: — в конце концов, он бессмертен. но она знает: это не помогает; это не успокаивает; это все равно что сказать Каину: Ян умеет убивать отродий, и я могу их отогнать, и в конце концов, все будет хорошо. конечно, она этого не говорит. нет. так легче не станет никому. она ничего не говорит, но сползает пониже, на локоть опирается и прижимается всем телом к теплому боку Яна. свободная ладонь сама собой ложится ему на грудь — Лэйн чувствует напряженные мышцы под тонкой тканью майки и то, как под пальцами ровно бьется чужое сердце. она сбивается, считая удары под пристальным взглядом Яна — раз, другой, пока наконец не перестает пытаться, когда Ян ей улыбается. только Лэйн все равно видит, как он этот почти привычный уже, глухой отголосок тревоги подальше да поглубже запихивает. она и сама удивительно быстро привыкает к постоянному зудящему внутри беспокойству — за себя; за отряд; за Каина, за Яна, — свыкается с ним, всегда готовая к худшему, но делить это чувство с кем-то все еще внове, все еще странно, все еще страшно. настолько, что у нее мелко подрагивают пальцы, — это Лэйн замечает, когда они начинают медленно двигаться вверх, скользя к скрытому воротом горлу Яна, — или тому виной сквозняк? Лэйн отмахивается от этих глупостей, но себя не останавливает. руки не убирает. к лицу его тянется; кончики пальцев, дрожа, касаются подбородка, сжатой челюсти, скулы, поднимаются, прослеживая линию уха, зарываются наконец в волосы. Ян прикрывает глаза, а Лэйн будто теряет ощущение времени, — оно сжимается, и растягивается, и снова сжимается, пока она перебирает темные пряди и прислушивается к дыханию, своему и чужому, и к протяжному вою ветра, и к упрямому биению жизни внутри базы. так что она не может сказать, минуты проходят или часы, прежде чем Ян, снова взглянув на нее, тянется ближе, чтобы распустить ее низкий хвост, — и волна рассыпается по ее плечам. волосы лезут в лицо, но Лэйн не успевает даже покачать головой, чтобы их откинуть, нет, Ян подхватывает их первым да за уши ей заправляет. а стоит его ладони мазнуть по ее щеке, и Лэйн все же отвлекается, под касание подставляется, — простое, человеческое; кожа к коже, — и в голове всплывает вдруг мысль об еще одних ладонях, так же сильно обжигающих плечи, и заднюю часть шеи, и впадинку между ключиц, и оголенные ребра... она все же отвлекается; она замечает, как другая рука Яна проскальзывает под ней только тогда, когда оказывается к нему еще ближе. Ян ее обнимает, — и Лэйн не находит в себе ни достаточно сил, ни весомых причин, чтобы отстраниться, чтобы оттолкнуть его, чтобы выставить его за дверь и вернуться к работе, как бы на самом деле ей следовало сделать, ведь все вокруг давно раскалывается на части. но нет, она смотрит прямо в его глаза, собственное отражение в них кажется чужим и далеким, смотрит, смотрит, смотрит — одно долгое-долгое мгновение, а потом кладет голову ему на плечо, носом бездумно куда-то в шею утыкается и замирает. в конце концов, она не единственная, кого это отвлекает; не единственная, кого нужно отвлечь. Ян обнимает ее крепче, его прикосновение к пояснице, теплое даже сквозь одежду, удерживает Лэйн в настоящем — на скрипящей кровати на базе в Оксфорде, спустя годы с того момента, когда она должна была умереть (когда и правда умерла?); Лэйн моргает, моргает, моргает, но это несильно помогает; время идет, — медленно ли, быстро ли, не так важно, — и она закидывает ногу поверх ноги Яна, голыми пятками к нему жмется в поисках тепла, ладонью же бездумно ведет по его предплечью, где умелые швы соединяют горячую человеческую кожу с кожей отродий, время идет, — и в какой-то момент она чувствует, что тело Яна под ней все-таки расслабляется. она знает, что это спокойствие, эта тишина обманчивы, что они опасны, что в любой момент что угодно может пойти не так; знает и потому в самом деле посылает все к черту, — ведь миру просто некуда рушиться дальше; разве что небеса рухнут на землю, но тогда и ей, и отряду, и остальным уже будет все равно. и на едва слышный стук в дверь Лэйн не реагирует; Ян не реагирует тоже, — другие бы постучали громче. тихо поворачивается дверная ручка, дверь открывается и вовсе бесшумно, а шаги Лэйн слышит лишь потому, что прислушивается, лишь потому, что знает: они должны быть. слышит, как Каин, не торопясь, проходит через всю комнату, на потертый давно ковер садится, прислоняясь спиной к кровати. Лэйн следит за этим в слабом свете ламп и надколотой луны, заглядывающей в окно, — и когда она только успела взойти? — зная, что Ян, повернув голову, делает то же самое; Каин выглядит уставшим, — нечеловечески, — вымотанным долгим днем, но совсем потрепанным не кажется, и Лэйн едва дергает уголками губ прежде, чем задумывается об этом. его потяжелевшие крылья раскинуты по полу, и Лэйн иррационально хочется до них дотронуться, так что она чуть сдвигается, заставляя двигаться к краю и Яна, тянется через него и в самом деле касается самых кончиков мягких ангельских перьев. Каин в ответ только голову на матрас откидывает, — Ян, совсем немного помедлив, запускает ладонь в его влажные волосы, Лэйн изучает его крылья так, будто никогда раньше ей этого не доводилось. Каин молчит, прикрыв глаза; небеса пока не рухнули, как не рухнула и земля, — и возможно, лишь возможно, у них все же есть немного времени. Лэйн кажется, что прямо сейчас, прямо здесь, время и теряет всю свою силу, — и она слабо усмехается своим мыслям, но вслух не говорит ничего.