Моё третье рабство

«Мы летим небольшими группами. Четыре, максимум пять человек. Больше нельзя — слишком заметно. В тот раз мы пробирались на рынок рабов в Париже, в районе, где бывшие склады превратили в… эти чёртовы витрины для людей. Охрана везде: камеры, чипы в ошейниках, патрули с собаками. Идёшь по этим рядам, а там… тысячи глаз. Которые смотрят на тебя с надеждой, с отчаянием, кто-то с пустотой. Мужчины, женщины, даже дети. А ты идёшь мимо, и каждый шаг режет грудь, потому что ты знаешь: всех не забрать. В тот день мы планировали вытащить хотя бы троих, но система охраны была слишком сложной. В итоге мы смогли увести только одного. Одного человека. Я до сих пор вижу их лица. Тех, кого мы оставили. Я чувствовал себя… сволочью, понимаете? Как будто я не человек, а такой же урод, как те, которые выбирают, кому жить, а кому гнить дальше. Там тысячи людей, тысячи, а мы уводим одного! В такие моменты кажется, что всё бессмысленно. Что мы — лишь капля в море, что миллионы всё равно останутся в цепях. После такого я возвращаюсь домой и не мог спать, потому что они снятся мне. Все, кого я оставил. Но пару дней назад я зашёл в центр для беженцев. Увидел её — ту девушку, которую мы вытащили. Она начала психотерапию, начала верить, что может начать заново. Что сможет быть свободной. Я смотрел на неё и думал: да, это всего один человек. Один против миллионов. Но она теперь спит в безопасности, её лечат нормальными лекарствами, восстанавливают документы. Она сможет жить, понимаете? И если я смогу спасти хотя бы одного, это уже будет что-то. Потому что даже одна жизнь стоит того, чтобы драться до конца». — Аноним, участник операции по спасению рабов The Globe and Mail, Канада, 2025

***

Намджун стоял посреди тротуара, окружённый потоком чужих шагов. Люди спешили мимо, не замечая его, лица растворялись в сером городском шуме. По дороге гудели машины, сигналы и гул моторов сливались в привычный ритм Сеула, но сейчас всё словно исчезло. Взгляд приковал уличный музыкант, одиноко стоявший в стороне. Тот играл лёгкую рождественскую мелодию, в инструментальном исполнении — популярную, но в новом звучании вызывающую ностальгию. На нём была простая одежда, ничего примечательного, ничего, что выделяло бы его среди толпы, но в фигуре было что-то, что заставило Намджуна остановиться. Музыкант смотрел куда-то в пустоту, глаза были словно затянуты пеленой, отгораживающей его от этого мира. Скрипка в руках, хоть и не новая, блестела ухоженностью, будто он заботился о ней больше, чем о себе самом. Намджун смотрел на него, а мысли в голове кружились, словно снежинки, подхваченные ветром, вихрились в свете фанарей. Кем был этот человек? Скрипка — не дешёвая вещь, даже такая, прослужившая долгое время. Может, это просто хобби? Может, у него есть работа, учёба, стабильная жизнь, а музыка — лишь способ отвлечься? Но мало кто, имея хорошую работу, тёплый дом, уверенность в завтрашнем дне, будет стоять на улице вот так — с таким отчаянием в глазах, будто это его последний шанс. Намджун видел это выражение раньше. Узнавал позу, сгорбленную спину, пальцы, судорожно сжимающие смычок, словно цепляющиеся за последнюю ниточку свободы. Он сам был таким когда-то. Отчаявшимся. С последней искрой надежды, которая гасла с каждым днём. Он хотел ошибаться. Хотел верить, что у этого музыканта всё иначе, что у него есть дом, семья, работа, что он просто решил сыграть на улице ради удовольствия, а его жизнь не висит на волоске. Но в глубине души знал: если у человека нет ничего, если он стоит на тротуаре под промозглым ветром декабря, с тоской в глазах, то он в зоне риска. Сегодня ещё свободен, а завтра скрипка больше никогда не издаст звуков музыки. Сегодня ещё свободен, а завтра может стать одним из них. Рабом. Мысли кружились в голове, тяжёлые, липкие, не находя выхода. Ким не мог их остановить, не мог заставить себя отвести взгляд от человека, от его пальцев, что так нежно касались струн, будто прощались с ними. Он смотрел на музыканта и видел в нём себя — того, кем он был до рабства. Когда-то Намджун тоже мог просто гулять по улицам Сеула. Шагать по тротуарам, разглядывать витрины магазинов, украшенные яркими огнями, смотреть на людей, на их лица — усталые, счастливые, безразличные. Мог поднять голову к небу, не боясь, что за это его ударят. Мог видеть жизнь, дышать ею, чувствовать её пульс. Это казалось таким далёким теперь, словно воспоминания из другой жизни, из другого мира. Что такое четыре года по сравнению с целой жизнью? Крошечный отрезок времени, несколько страниц в книге. Но четыре года в рабстве — не просто время. Вечность, выжженная в душе. Четыре года без солнца, без права поднять глаза к небу, без возможности поговорить, отдохнуть, поесть чего-то, что не напоминает помои. Четыре года в адской машине растягивались в сорок. Целую жизнь, украденную и растоптанную. Когда его только забрали в рабство, распределили, отправили на рынок, он всё ещё верил, что это ошибка. Злая шутка судьбы, которая скоро закончится. Не мог поверить, что это происходит с ним. Цеплялся за надежду, как утопающий за соломинку. До этого он видел статьи о редких случаях, когда рабов освобождали. О людях из других стран, которые тайно вывозили их, рискуя всем, чтобы спасти хотя бы одного. Намджун мечтал, что станет одним из таких счастливчиков. Ждал, что кто-нибудь придёт за ним, протянет руку и заберёт на свободу. Как же он был глуп. На рынках он видел правду. Тысячи людей, таких же, как он — сломленных, потерянных, с номерами вместо имён. Охрана повсюду, чипы в ошейниках, следящие за каждым шагом, камеры, стены, которые невозможно преодолеть. Такую систему почти невозможно преодолеть. Даже самые отчаянные, самые смелые спасатели могли вытащить лишь одного или двух за раз, рискуя своими жизнями. А рабов были тысячи на каждом рынке. Десятки тысяч. И с каждым днём, проведённым на рынке, Намджун понимал: за ним никто не придёт. Его шанс — один на миллиард. А удача никогда не была на его стороне. После этого он начал надеяться на другое. На меньшее. На то, что попадёт к хорошему хозяину. Не к тому, кто будет видеть в нём мебель, вещь, мусор. К тому, кто будет хотя бы адекватным. Не станет бить, унижать, ломать его ещё больше. Но каждый раз, видя, в каком состоянии возвращают рабов на рынок, он терял и эту надежду. Измождённые, с пустыми глазами, с телами, покрытыми шрамами, — они были живым доказательством того, что хороших хозяев не существует. Первая продажа разбила. Веру в людей, в жизнь, в возможность счастливого исхода. Первый хозяин уничтожил в нём всё, что ещё оставалось от прежнего Ким Намджуна. После возврата на рынок его класс понизили. А потом ещё раз. Третьесортный. Испорченный. Больше он не надеялся ни на что. Лишь молился, чтобы его не убили, чтобы не пытали. Если там, наверху, была хоть какая-то сила, хоть какой-то бог. Больше он не смел просить. Реальность, которую он видел, которую слышал в историях других рабов, не оставляла места для иллюзий. Это был мир, где надежда умирала первой. Лишь однажды он снова позволил себе поверить. Не ради себя, ради другого. Поверил сам, чтобы подарить веру другому. Чтобы хоть кто-то в этом месте не потерял себя. Но и это у него отняли. После этого у Намджуна не осталось ничего. Он смотрел на уличного музыканта, на пальцы, что крепко держали смычок, выводя хрупкую мелодию. Может, этот человек простоит здесь ещё несколько дней. Может, месяц. Но конец был неизбежен. Если у тебя нет работы, учёбы, защиты, ты становишься добычей. Рано или поздно тебя заберут. Система не щадит никого. Законы везде одинаковы, будь то Корея, Америка или любая другая страна, где рабство стало нормой. Возможно, эту мелодию он слышит в последний раз. И скоро этот человек исчезнет, как исчезали все, кого он знал. Как исчез он сам. Лёгкое прикосновение к плечу вырвало из омута мыслей. Намджун вздрогнул, моргнул, возвращаясь в реальность, и повернулся к хозяину. Тот стоял рядом, тёмные глаза внимательно изучали, и в них читалось лёгкое беспокойство. — Ты как, всё хорошо? — голос был мягким, но с ноткой тревоги. Ким опустил голову в едва заметном кивке, как того требовал его статус, и тихо прошептал: — Да, хозяин. Но знал, что ему вряд ли поверят. Он сам себе не верил. Его лицо, поза, пустой взгляд — всё кричало о том, что он снова проваливается в воспоминания, в ту тьму, из которой не было выхода. Юнги чуть поджал губы, словно хотел что-то сказать, но сдержался. Вместо этого шагнул вперёд, наклонился к потёртому чехлу от скрипки, лежащему на тротуаре, и положил туда несколько купюр. Намджун не разглядел номинал издалека, но, кажется, это были стодолларовые банкноты. Несколько штук. Он вздохнул, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Эти деньги могли дать музыканту шанс — финансовую подушку, чтобы найти подработку, жильё, чтобы удержаться на краю пропасти. Юнги выпрямился, а музыкант поднял на него глаза. Во взгляде смешались отчаяние, боль и благодарность, такая глубокая, что у Намджуна перехватило дыхание. Словно тот дал не просто деньги, а подарил жизнь. Хотя, в этой системе, так оно и было. Музыкант что-то сказал, Ким не слышал в шуме людей, но Юнги лишь покачал головой, отступил назад, мягко взял Намджуна за руку, его пальцы были тёплыми, успокаивающими. — Пойдём. Они шагнули на пешеходный переход, оставляя музыканта позади. Намджун чувствовал, как его рука дрожит в ладони Юнги. От мыслей, от эмоций, которые были ещё живы после тьмы воспоминаний. Полтора месяца прошло с их похода по магазинам за рождественскими украшениями. С тех пор хозяин будто поставил цель — показывать Киму мир, пропитанный праздничной атмосферой. Они гуляли по улицам, усыпанным мерцающими гирляндами, где городские ёлки сияли разноцветными огнями, а воздух был пропитан запахом хвои и корицы. Юнги водил его в рестораны, где каждый уголок был украшен к Рождеству, поднимался с ним на смотровые площадки, откуда Сеул открывался во всём своём великолепии — город, искрящийся огнями, полный жизни, которой Намджун так долго был лишён. Для него эти прогулки стали открытием — он заново учился видеть мир. Удивительно, как раньше он не замечал всей красоты. До рабства Ким любил жизнь, любил её мелочи: как солнечные лучи играют в зелёной листве, как звучит музыка, как аппетитные запахи разливаются вблизи кафе… Он замечал эти детали, впитывал их, наслаждался ими. Но после четырёх лет в рабстве взгляд изменился. Теперь он не просто видел красоту — он ценил её. Каждую деталь, каждую мелочь, которую другие пропускали, он замечал с болезненной остротой. Сияние снега на тротуаре, морозный воздух с примесью аромата тёплой выпечки, улыбка ребёнка, бегущего за родителями — всё стало драгоценным. Когда ты теряешь нечто такое дорогое, как свобода, то начинаешь ценить весь этот мир гораздо сильнее, чем когда-либо. Намджун впитывал каждое мгновение, влюблялся в каждую улочку, в каждое место, куда Юнги его приводил. Неважно, был ли это роскошный ресторан с панорамными окнами или скромное кафе с деревянными стульями. Неважно, сияло ли солнце или холодный ветер пробирал до костей. Неважно, выспался ли он или проснулся с тяжёлыми мыслями, которые снова тянули в воспоминания о прошлом. Всё теряло значение, когда он выходил на улицу. Там Ким старался запомнить каждую секунду, каждое мгновение свободы — даже если она была иллюзорной. Даже стараясь поверить в доброту хозяина, в то, что этот человек не изменится, не станет таким, как прежние хозяева, Намджун всё равно жил с оглядкой. Впитывал жизнь так, будто в следующую минуту она могла исчезнуть. Каждый день проживал как последний, каждый час — как последний час свободы. Пробовал еду, слушал музыку, смотрел на людей, словно всё это могло быть отнято в любой момент. Умом он понимал, что с Юнги всё иначе. Он больше не боялся, что у него отберут базовые вещи — еду, сон, безопасность. Видел, чувствовал заботу Юнги, мягкие жесты, внимание. Но сердце всё ещё не могло принять это полностью. Где-то глубоко внутри страх шептал: безопасность не вечна. Намджун хотел верить. Так сильно хотел поверить, что Юнги — тот самый хороший хозяин, о котором он когда-то мечтал на рынке. Но годы в системе научили, что верить опасно. Но он так устал бояться, устал бороться за право просто жить. Он ведь не хотел богатства, не хотел славы или высокого статуса. Он хотел лишь одного — просто жить. Выбирать, дышать, смотреть на небо без страха. Но рабство даже это отнимало. Передавало решение жить или умереть в чужие руки. И Намджун не мог до конца поверить, что выбор снова принадлежит ему. Перейдя дорогу, Юнги мягко потянул его в сторону, направляясь по тротуару, заполненному людьми. Ким смотрел по сторонам, хотя уже бывал на этой улице не раз. Видел рождественские украшения, гирлянды, слышал смех прохожих, их торопливые шаги. За эти месяцы с Юнги он успел увидеть так много, несмотря на то, что прошло так мало времени. Хозяин словно старался заново открыть для него мир — подарить возможность смотреть, слушать, чувствовать. И Намджун, хоть и не мог полностью принять эту свободу, пользовался ею. Не осмеливался взять её целиком, не хватало смелости почувствовать себя по-настоящему свободным, даже на мгновение. Но просто смотреть, слушать, он мог. Сегодня Юнги привёз его в новый ресторан. Сказал, что там красиво и подают вкусную еду. А ещё хотел познакомить с кем-то близким. Спрашивал согласен ли он. По закону у Намджуна не было права выбора, его мнение ничего не значило. Но Юнги спрашивал. И Намджун учился отвечать. «Я бы хотел», «Я не против». Слова давались с трудом, но он произносил их. Всегда соглашался. Не было смелости, чтобы произнести «Нет». Да и всё, что предлагал хозяин, было мечтой, недоступной для рабов. Прогулки, вкусная еда, поездки за город, общение с людьми — всё это было за гранью того, о чём он мог мечтать в рабстве. Зачем отказываться от того, что казалось чудом? Когда Юнги упомянул о знакомстве, Намджун кивнул, тихо сказав, что не против. В груди закололо от волнения. Он не знал, кто этот человек, какой он, что от него ждать. Хозяин несколько раз повторял, что это кто-то очень близкий, очень хороший, что он разделяет его взгляды против системы рабства, и знает о Намджуне. Юнги говорил это так, словно хотел заранее успокоить, снять напряжение. Сам Намджун не спрашивал, не уточнял — просто шёл за хозяином, как привык. Двери ресторана распахнулись, их встретил хостес, провожая к столику. Ким невольно поднял взгляд, рассматривая интерьер. Ресторан явно был дорогим, но интерьер сохранял минимализм — тёплые тона, мягкий свет, изящная мебель, ненавязчивыми рождественские акценты. Судя по атмосфере, здесь подавали европейскую кухню. Намджун давно заметил, что Юнги чаще выбирал именно её. Может, потому, что, будучи богатым бизнесменом, он много путешествовал, пробовал разные блюда, впитывал культуру других стран. Ким же всю жизнь провёл в Корее, в одном городе. Родители готовили корейскую еду, иногда пробовали что-то новое, чтобы разнообразить рацион. Ходили в кафе или рестораны, но всё равно чаще ели привычное, родное. Теперь Намджун пробовал то, о чём раньше и не думал. И это тоже было частью нового мира, который открывался перед ним. Когда они подошли к столику, мужчина, ждавший их, поднялся и приветственно поклонился, взгляд сразу упал на Намджуна. Это было так непривычно, что Ким замер. Обычно люди не смотрели на рабов. Они были невидимками, тенью, которую замечали, только если хозяин приказывал. Но этот человек посмотрел на него первым, а уже потом перевёл взгляд на Юнги, тепло поприветствовал его. Намджун не знал, как реагировать. По закону он не имел права даже поднимать взгляд на чужих людей без разрешения. Даже на Юнги он не всегда осмеливался смотреть, хотя тот давно позволил. Но что делать с другими? Хозяин ничего не говорил об этом, и Ким, скованный страхом нарушить закон, опустил глаза. Юнги положил ладонь на его спину, мягко, напоминая, что он рядом. Хостес ушёл, и Мин заговорил: — Это мой друг, Сокджин. Мы с ним очень близки, и у нас одинаковые взгляды на жизнь. Он отодвинул стул для Намджуна, позволяя ему сесть, и сам устроился рядом. — Ты можешь общаться с нами, чувствовать себя свободно, — продолжил Юнги спокойным голосом. — Со мной ты можешь не бояться быть таким, каким хочешь. Эти слова произносились всё чаще. Они звучали как разрешение, как подарок, которого он не просил, но который Юнги давал снова и снова. Принять их полностью Намджун не мог. Боялся рисковать, боялся, что эта иллюзия свободы рухнет, как рушилась каждая его надежда в прошлом. Он знал, что не сможет вести себя так, как другие люди, на ком нет ошейников. Не мог позволить себе удивляться, задавать вопросы, быть открытым. Но Юнги не требовал от него ничего. Он просто говорил эти слова. Для чего? Какую цель он преследовал? Каждый хозяин говорил слова с какой-то целью. Кто-то запугивал, чтобы сломать волю. Кто-то вдалбливал правила, чтобы превратить в послушную машину. Кто-то выплёскивал свои эмоции, зная, что раб не посмеет ответить, не посмеет даже поднять взгляд. Рабы были для них сосудами, в которые можно было вылить всё, что угодно — удары, крики, унижения. Но Юнги был другим. Он заботился. Оберегал. Создавал комфорт, которого Намджун не знал в рабстве. Говорил, что можно поднимать голову, можно смотреть на мир, можно хотеть, выбирать. Но какая у него была цель? Намджун не мог этого понять. Если бы он не был рабом, если бы Юнги не был его хозяином, Ким мог бы подумать, что они друзья. Родственники. Любящие друг друга люди. Но они не были никем из этого списка. У всех хозяев была цель. У всех. Но цель Юнги оставалась загадкой. Когда официант принёс меню и, оставив их, ушёл, Джин чуть подался вперёд через стол. — Намджун, — произнёс он без малейшего намёка на формальность, — я очень рад с тобой познакомиться. Юнги много о тебе рассказывал, и я рад наконец-то увидеть тебя лично. Ким вздрогнул, тело невольно напряглось. Он не ожидал, что к нему обратятся вот так — напрямую. Обычно люди смотрели на рабов только по указанию или разрешению разглядывать чужую собственность, но даже тогда взгляды были холодными, отстранёнными. Но Джин заговорил сам, и в его словах не было ни высокомерия, ни скрытого принуждения. Намджун почувствовал, как ладонь Юнги мягко коснулась его спины — лёгкое, успокаивающее прикосновение, будто хозяин почувствовал его смятение. — Не бойся, — голос был тёплым, вел, как маяк сквозь бушующее море страхов. — Ты можешь говорить, если хочешь. Если не хочешь или боишься — не нужно. Никто тебя не заставляет. Джин кивнул, его улыбка была мягкой. — Я не хочу на тебя давить, — добавил он. — Просто хотел познакомиться. Я понимаю, что тебе сейчас многое непривычно. И ничего от тебя не требую. Намджун слушал, но слова будто растворялись в воздухе, не находя отклика. Он не знал, что ответить. Разум был парализован привычкой, вбитой годами в рабстве: рабов не знакомили с людьми просто так. Если хозяин и представлял раба кому-то, то обычно с одной из двух целей. Лучший вариант — сказать, что этого человека тоже нужно беспрекословно слушаться, подчиняться каждому его слову, как если бы это был сам хозяин. Худший — гораздо страшнее. Худший вариант был, когда раба знакомили с новым хозяином, чтобы перепродать. Такие сделки были незаконными, запрещёнными даже в этом жестоком мире. Каждая продажа должна была проходить через официальные каналы — государственные или коммерческие рынки, с регистрацией, проверкой, обновлением данных в чипе ошейника. Но законы обходили. Через чёрный рынок, через подкупленных чиновников, через подпольные сервисы, которые умели перепрограммировать чипы, стирая следы сделки. Это был кошмар, которого боялся каждый раб, — быть проданным в тени, без документов, без следа. Намджун знал об этом, слышал истории от других рабов на рынках. Перепроданные навсегда исчезали. Неизвестно, что с ними происходило, но на рынки их больше не возвращали. Но, странно, в этот день, Намджун не чувствовал привычного ужаса, который должен был захлестнуть его при мысли о перепродаже. Когда Юнги вёл его в ресторан, когда говорил о встрече с Джином, эта мысль даже не пришла в голову. Удивительно. Сердце, ещё скованное страхом, ещё ждущее подвоха, ещё не верящее в полную безопасность, начало доверять Юнги. Не кричало об опасности, не шептало, что его сейчас предадут. Раньше мысль о перепродаже была бы первой, что вспыхнула бы в сознании. Но теперь он смотрел на Юнги и Джина, на их тёплые улыбки, и не мог представить, что они задумали что-то плохое. И это пугало почти так же сильно, как и радовало. Он хотел доверять. Хотел верить, что в его мире, полном боли и предательств, появился хоть один человек, на которого можно положиться. Но другая его часть, та, что выжила в рабстве, предупреждала: доверие — это слабость. Доверие делает его уязвимым. Он и так был полностью зависим, без прав, без свободы. А если он откроется хозяину, начнёт говорить с ним, делиться, просить, быть свободнее — что тогда? Юнги узнает его лучше. Узнает его страхи, его мысли и слабости. И это даст ему больше рычагов давления. Больше способов сломать окончательно. Эта мысль разрывала Намджуна на части. Он хотел доверять, хотел верить в доброту, в заботу, искренность. Но другая сторона шептала: «А что, если?» Что, если эта забота — лишь игра? Что, если всё это закончится так же, как заканчивалось всё хорошее в его жизни? Если он сделает этот последний шаг, доверится полностью, откроет своё сердце — он не переживёт ещё одно предательство. Но, вопреки всему, он уже делал маленькие шаги навстречу Юнги. Иногда задавал вопросы, отвечал на его, делился мыслями. Пока только о безопасных вещах. О книгах, которые читал. О музыке, которую слушал. О фильмах, которые смотрел. Нейтральные темы, которые не касались его прошлого, боли и страхов. Юнги же говорил о себе много — о детстве, мечтах, о вещах, которые могли бы стоить ему репутации, если бы кто-то узнал. Но он доверял Намджуну, открывался ему, а Ким не мог ответить тем же. Боялся впускать кого-то в своё сердце, боялся, что его снова раздавят. Но в такие моменты, как этот, когда он ловил себя на том, что не боится, не прячется, не ждёт удара, он понимал: Его сердце уже начало открывать дверь. Медленно, осторожно, но оно открывалось. И Намджун молился, чтобы после не оказалось боли. Чтобы Юнги действительно был тем, кем казался — человеком, который видит в нём не раба, а человека. Он не успел утонуть в своих мыслях. Хозяин открыл меню, лежавшее перед ним, и подвинул его к Намджуну, легко улыбнувшись. — Выбери что-нибудь. Что ты хочешь? Тот замер, глядя на глянцевые страницы. Это происходило каждый раз, когда Юнги давал ему выбор в общественных местах — в ресторанах, в магазинах, в любой ситуации, где рабу, по законам этого мира, выбирать не полагалось. Дома он привыкал к этому, медленно, но привыкал. Там было безопасно. Но под взглядами чужих людей, он каждый раз замирал, словно нарушал что-то незыблемое. Подняв взгляд на зал, он ожидал осуждения, но никто не смотрел. Люди вокруг ели, разговаривали, смеялись, не обращая внимания на раба с ошейником, который смотрел меню. Намджун медленно потянулся к страницам, листая их, пока не остановился на знакомом блюде — запечённой дораде. Он пробовал её однажды с Юнги, и вкус запомнился: нежный, с лёгкой кислинкой лимона и трав. Это было не самым дорогим блюдом, но Ким всё равно выбирал с оглядкой. Было неловко, что на него тратят столько денег. В законах не было сказано, что раба нужно кормить изысканной едой. Никто не обязывал Юнги водить его в такие места, где даже самые простые блюда стоили как обед из трёх блюд в хорошем ресторане среднего класса. В этом ресторане дешёвых блюд тоже не было. Намджун выбрал дораду не потому, что хотел её больше всего, а потому, что она была знакомой, безопасной. Он не осмеливался заказывать что-то экзотическое, словно это было выше его права, выше его статуса. Официант принял заказ с вежливой улыбкой. Стейк из мраморной говядины для Юнги, копчёное филе лосося для Джина. Стоило сотруднику уйти, Сокджин откинулся на стуле с заинтересованным взглядом. — Намджун, — начал он просто, но тот сразу напрягся, — Юнги говорил, что ты любишь читать. Какие книги тебе нравятся? Ким удивлённо поднял взгляд. Вроде бы простой вопрос, но ощущался словно прыжок в пропасть. Хозяин разрешил говорить, но кодекс рабов, вбитый в подкорку сознания, кричал: ты не имеешь права. Ты не должен. Юнги, сидящий рядом, повторил, мягко: — Не переживай, ты можешь ответить. Намджун боролся с собой. Внутри сталкивались две силы: страх, который держал в цепях, и слабый, но настойчивый голос, шептавший, что он может попробовать. Что с Юнги он в безопасности. Что Джин, возможно, такой же, как Юнги — человек, который видит в нём не раба, а личность. Он хотел верить. Хотел сделать этот шаг, даже если не знал, куда он приведёт. — Мне нравится классика… и современная проза, — выдавил он наконец, почти насильно, слова пришлось вырывать из груди. Голос был тихим, дрожащим, но он говорил. Внутри всё кричало, что он нарушает правила, что он не может так просто разговаривать с чужим человеком. Но тот слабый голос, глубоко внутри, шептал: «Ты можешь. Хотя бы попробуй». Намджун не знал, какие цели преследует Юнги. Но всё равно шёл за ним. Веря, что если человек так доверяет, если он так заботится, то, наверное, его цели не могут быть плохими. Но сомнения не уходили. У каждого действия есть цель. У каждого, будь то хозяин или обычный прохожий, есть мотив. В мире, где он был рабом, а Юнги — хозяином, он не мог примерить на их отношения что-то обычное, человеческое. Дружбу. Близость. Заботу без скрытого умысла. Он шёл по пути, который предлагал Юнги, не зная, куда он ведёт, но шёл, потому что хотел верить. Верил, что где-то в конце этого пути может быть что-то хорошее. Сокджин улыбнулся на слова Намджуна, глаза слегка прищурились, излучая тепло. — Я тоже люблю читать, — сказал он, откидываясь на спинку стула, — но, честно говоря, времени на это почти не остаётся. Всё, что я читаю, — это рабочие документы, отчёты, контракты. Работа поглощает меня даже дома. Он бросил на Юнги быстрый, чуть хитрый взгляд, в котором скользнула лёгкая насмешка. Мин закатил глаза, уголки губ дрогнули в улыбке. — Я очень благодарен за то, что ты берёшься за мои личные поручения, даже в нерабочее время, — в тоне чувствовалась искренняя признательность. — И предлагал тебе премию, но ты отказался. Джин цокнул языком. — И на что мне твоя премия? — фыркнул он. — Ты и так платишь мне зарплату, которая в два раза выше, чем нужно. Лучше давай сходим куда-нибудь вместе, отдохнём, проведём время, как раньше. Его голос стал чуть тише, с ноткой ностальгии. Юнги улыбнулся, в его взгляде мелькнула тень задумчивости. Он кивнул, соглашаясь. Они действительно давно не проводили время вместе. Когда-то они могли встретиться в баре, отправиться на какое-нибудь мероприятие, где можно было расслабиться, посмеяться, отвлечься от тяжёлой реальности, которая окружала их обоих — реальности, которую они оба ненавидели. Иногда, когда Юнги улетал в другие страны по делам компании, он брал Джина с собой в качестве помощника. Эти поездки были не только работой: Юнги мог задержаться на пару дней, и они вдвоём гуляли по незнакомым городам, осматривали достопримечательности, впитывали атмосферу. Особенно ценными были поездки в страны, где не было рабства. Эти моменты были редкими, но драгоценными, особенно памятными. Такие поездки случались нечасто. Страны без рабства редко имели филиалы крупных компаний, таких как Soren Electronics. Мир был разделён: страны с рабством и без него почти не пересекались, их контакты были минимальными, но необходимыми. Полностью изолироваться было невозможно — экономика, политика, производство были слишком переплетены. Страны без рабства, как бы ни хотели отгородиться от системы, зависели от технологий, продуктов, ресурсов, производимых в странах, где рабство процветало. Из ста девяносто пяти стран, двенадцать — капля в море. И ни одна из них не была лидером в производстве. Все крупнейшие автомобильные заводы, предприятия электроники, гиганты промышленности находились в странах, где рабы были дешёвой рабочей силой. Без этих связей свободные страны просто не выжили бы. Их экономика и повседневная жизнь — от телефонов до бытовой техники — зависела от торговли с системой, которую они отвергали. Это была горькая реальность. Система влияла даже на свободных. Иногда Юнги удавалось вырваться в такие страны по работе, в Канаде у Soren Electronics был филиал. И тогда Мин всегда брал Джина с собой, даже если это не было необходимо. Не потому, что Сокджин был незаменим в работе, а потому, что Юнги было спокойнее рядом с близким человеком, и потому, что они были друзьями. В этих странах они задерживались чуть дольше, гуляли по улицам, где не было ошейников, где люди не отводили взгляды от тех, кого считали ниже статусом. Они скучали по этой свободе, хотя сами её никогда не знали, родившись уже в мире, где система рабства была нормой. Но эта тоска по свободной жизни, которую они могли лишь воображать, была в их сердцах, словно врождённая память о чём-то потерянном. Юнги улыбнулся, глядя на Джина. — Обязательно. Когда разберёмся с делами к концу года. Обещаю. — Ловлю на слове, — Джин улыбнулся, сияя радостью, и повернулся к Намджуну, который всё это время молча слушал, опустив взгляд в стол. — Намджун, — начал Сокджин, — ты не представляешь, как тебе повезло с Юнги. С ним, где бы ты ни оказался, будет комфортно. Он лучший из всех, кого я знаю. Я общался с сотнями людей, но Юнги — особенный. Слова звучали искренне, и Ким почувствовал, как в груди разливается тепло, пока ещё робкое, но приятное. Юнги на это лишь слегка приподнял уголок губ. — Ты слишком меня нахваливаешь. — Я говорю, как есть, — фыркнул Джин. Намджун не ответил, но слова задели что-то внутри. Он чувствовал искру комфорта, которую хозяин разжигал в нём с каждым днём. Этот комфорт был ещё хрупким, не до конца сформировавшимся, но он был. Впервые за четыре года он мог задать вопрос, не боясь наказания. Мог ответить, не вздрагивая от мысли, что его слова используют против него. Мог просто говорить — и слова слетали с губ легче, чем раньше. Слова Джина, его искренняя вера в Юнги, словно подтверждали то, что Намджун и сам начинал замечать: Юнги не притворялся. Он не был добр только ради него, ради какой-то скрытой цели. Он был таким для всех, кто знал его настоящего. И это тепло, искренняя доброта, которую Джин так открыто хвалил, давали надежду, что страхи ошибочны. Что хозяин не собирается его ломать, использовать или предавать. Наверное, это было логично, ведь люди притягивают себе подобных. Наверняка у Юнги были ещё знакомые — богатые, влиятельные, но такие же, как он, ненавидящие систему рабства. Может, кто-то из них даже пытался с ней бороться, пусть и в тени. Но Намджун с трудом мог это представить. Как бороться с системой, которая опутала весь мир? Как один человек, даже такой, как Юнги, может противостоять машине, которая перемалывает миллионы жизней каждый день? Без нерушимой власти, без армии союзников, без ресурсов, которые могли бы сравниться с мощью системы, это казалось невозможным. Даже в одной стране с ней не справиться, не говоря уже о целом мире. Но живя с хозяином, читая статьи, которые тот постоянно присылал, о подпольных активистах, о санкциях, которые, пусть и неэффективно, но всё же накладывались. Намджун всё больше верил в то, что не все люди стали монстрами. Что в мире ещё остались те, кто сохранил человечность. И чем больше он узнавал, тем чаще задумывался: может, хороших людей больше, чем он думал? Может, их не горстка, а тысячи, десятки тысяч? Просто большинство из них молчат, скрываются, потому что, как и он, чувствуют себя беспомощными? Система рабства вскрыла в людях худшее. Она дала им безнаказанность. Раб не мог ответить, не мог пожаловаться, не мог ударить в ответ. Он был вещью, и это развязало руки тем, кто хотел выплеснуть свою жестокость. Намджун видел это сотни раз: на рынках, в домах хозяев, в глазах тех, кто смотрел на него, как на мусор. Люди, которые в другой жизни могли бы быть нормальными, в этом мире становились чудовищами. И когда он впервые столкнулся с добротой Юнги, то не мог поверить, что она настоящая. Думал, что его хозяин — исключение, единственный в своём роде. Но месяцы шли, а Юнги оставался таким же — заботливым, внимательным, искренним. И Намджун начал думать иначе. Если есть один такой человек, значит, есть и другие. Может, их мало, может, они скрываются, но они существуют. И в ком-то, как в Юнги, живёт не просто доброта, а сила. Сила, которая не принимает беспомощность. Сила, которая заставляет его действовать, строить планы, наращивать влияние, чтобы бросить вызов системе. Намджун не мог представить, какой должна быть личность, чтобы решиться на такое. Какой самоотверженностью нужно обладать, чтобы рисковать всем — своей жизнью, своим положением — ради других. Таких людей, как Юнги, было мало. Но они были. И за ними, как за маяком, могли пойти другие. Как Джин шёл за Юнги. Как, возможно, кто-то ещё смотрел на него и решал присоединиться. И если это так, то, может быть, мир ещё не потерян окончательно. Когда официант принёс блюда, он поставил тарелки перед Джином и Юнги, но после короткого замечания от Юнги, в глазах официанта мелькнуло едва заметное удивление. Он тут же исправился, поставив тарелку с дорадой перед Намджуном. В премиальном ресторане слово клиента было законом, но всё же такие моменты всё ещё выбивали Кима из колеи. Официант пожелал приятного аппетита и ушёл, а Юнги повернулся с лёгкой улыбкой. — Приятного аппетита, Джуни, — знакомое прозвище разлило по груди уютное чувство тепла. Пару минут Намджун просто смотрел на тарелку. Есть в общественных местах он уже привык — хозяин часто водил его в рестораны, кафе, и это стало частью их рутины. Но с новым человеком он чувствовал себя под прицелом. Кодекс рабов, вбитый в сознание, требовал молчания, незаметности, подчинения. Но слова хозяина всегда перевешивали. Они были сильнее кодекса, и даже сильнее страха. Намджун вздохнул, заставив себя переступить нервозность и, взяв вилку, начал есть. Дорада была восхитительной, как и всё, что он пробовал с Юнги. Нежная, с тонким ароматом лимона и трав, она таяла во рту. Всё, что пробовал Ким было простым для понимания, но за этой простотой скрывались дорогие ингредиенты — рыба высшего качества, виды мяса, которые он никогда не пробовал до рабства. Каждый кусочек такой пищи напоминал, как далеко он заходил от того, кем был раньше. Они мало разговаривали. Джин задавал простые, обыденные вопросы — про любимых авторов, праздники, вкусы в еде или музыке. Такое спрашивают, когда только знакомятся, когда ещё выстраивают тонкие нити доверия, стараясь не спугнуть друг друга. Намджун отвечал и удивлялся, что хозяин позволяет ему это — быть частью разговора, словно он не раб, а просто человек за одним столом с ними. С одной стороны, это было логичным продолжением того, что Юнги делал с самого начала: давал свободу, выбор, возможности проявлять свои желания. Намджун пока использовал эти возможности слабо, осторожно, но с каждым днём, с каждым разом он учился. Медленно, но учился. Хозяин постоянно предлагал больше, чем он мог принять. И это разрешение на общение с Джином казалось естественным шагом в этом направлении. Но в то же время было ошеломляюще. В голове всё ещё жил кодекс рабов — свод правил, который вбивали в них всеми возможными способами. Кодекс был не просто словами, это была программа, выжженная в сознании страхом, болью, наказаниями. Каждый раб знал его наизусть. Каждый пункт, каждое «нельзя», каждое «ты обязан» были высечены в памяти, как законы природы. У рабов не было прав. Только обязанности. И среди этих «нельзя» было железное правило: рабы не имели права общаться с другими людьми, смотреть на них, подходить к ним. Они были собственностью одного человека, и любое взаимодействие с другими без приказа хозяина было нарушением. Нарушением, за которым следовало наказание. Иногда, в моменты, когда тьма прошлого отступала, Намджун думал, что его положение не так уж плохо. Он был обычным рабом, не из высшего класса, не наложником. Его кодекс был строг, но прост: выполнять приказы, следовать правилам, выживать. Но у других классов всё было сложнее. В системе была простая логика. Чем выше класс, тем больше обязанностей, тем строже требования. Наложники — элита в глазах хозяев, самый желанный и престижный класс, — для рабов были проклятием. Их жизнь была адом, которого Намджун не мог даже представить. У обычных рабов, вроде него, страхи были простыми: побои, голод, крики, унижения. Но наложники сталкивались с гораздо худшим. Их покупали люди с извращёнными фантазиями, те, кто видел в них игрушки для утоления желаний. Их насиловали, били, ломали, потому что хозяева могли. Потому что это было их правом. Намджун иногда убеждал себя, что ему повезло. Он избежал сексуального рабства, избежал того ужаса, который был судьбой наложников. Может, это была удача. Может, потому, что он никогда не был красивым, не был тем, кого бы выбрали для такого. Обычных рабов могли использовать также, ведь хозяин мог делать всё, что угодно, без ограничений. Но у обычных рабов, неухоженных, не созданных для красоты, был хоть какой-то шанс избежать этого. У наложников такого шанса не было. Их воспитывали, обучали, держали в идеальном состоянии именно для этого. Их внешность и тело были их приговором. Мысли тяжёлым грузом лежали на сердце Намджуна, пока он сидел за столом, почти не слыша разговора. Отвечал на вопросы, но разум блуждал где-то в прошлом, в воспоминаниях о рынках, о рассказах других рабов, о боли, которую он видел в их глазах. Лишь под конец обеда, когда тарелки почти опустели, голос Джина, чуть громче обычного, вырвал его из этого омута. — Конец года, — сказал Сокджин с лёгкой улыбкой, — нужно обновиться, чтобы войти в новый год с новым образом. Намджун моргнул, возвращаясь в реальность, и поймал взгляд Джина — хитрый, с лёгкой искрой, от которой по спине пробежал холодок. Хозяин повернулся к нему, глаза были полны любопытства. Осознание пришло запоздало: слова были намёком, адресованным ему. — Джуни, — тихо начал Юнги, — хотел бы ты немного поменять образ? — В смысле? — вырвалось у Намджуна, и он тут же спохватился, опустив взгляд. — Простите, хозяин, как вы пожелаете, — быстро добавил он, чувствуя, как привычный страх из-за нарушения правил сковывает горло. Но Юнги покачал головой, улыбка была тёплой, успокаивающей. — Нет, мне правда интересно твоё мнение, — сказал он. — Хотел бы ты, например, поменять стрижку? Стрижка? Ким не мог вспомнить, когда в последний раз думал о чём-то подобном. В рабстве волосы стригли только для удобства — грубо, небрежно, лишь бы они не мешали и не собирали грязь. Иногда брили наголо, чтобы было проще. Парикмахерские были для наложников, для тех, чья красота была частью их «работы». Для остальных внешность не значила ничего. Хозяевам было всё равно, как выглядит раб, лишь бы он выполнял задачи. Даже здоровье не заботило их, поэтому красота была последним, о чём думали. Намджун почти не смотрел в зеркало. Дома у Юнги зеркал было много, но он избегал их, словно отражение могло напомнить о том, кем он стал. Ким знал, что его волосы отросли примерно, до ушей, неровные, без формы. Он не ухаживал за ними, просто мыл, расчёсывал, чтобы они выглядели чистыми и опрятными. Но стрижка? Это было что-то из другой жизни, из того времени, когда он был свободным. Юнги протянул руку, но замер в последний момент, не касаясь головы Намджуна. — Тебе бы пошли короткие волосы и лёгкая чёлка. Если её уложить, она бы здорово подчеркнула твоё лицо. Джин тут же кивнул. — Точно! — воскликнул он. — Давай, Намджун, соглашайся, я прямо сейчас найду парикмахерскую, и мы тебя отвезём. Ким чувствовал, как внутри что-то сжимается. Это было так знакомо — ощущение, что он просто человек, сидящий с друзьями, обсуждающий обычные вещи. Но ошейник на шее напоминал: это не его мир. Не его место. И всё же, пересилив себя, он кивнул, опустив взгляд. — Я бы хотел, — тихо ответил он немного дрожащим голосом. Он всегда соглашался так — неуверенно, оставляя часть ответственности на Юнги, не решаясь полностью взять право решать. Джин расплылся в радостной улыбке, тут же достал телефон. — Сейчас найду ближайшую парикмахерскую, — пальцы быстро скользили по экрану. — Ищи с высокими оценками, — добавил Юнги. Сокджин молча скроллил, и через пару минут поднял взгляд. — Есть одна, в паре улиц отсюда. Специализируются на мужских стрижках, отзывы отличные. Заедем туда. Юнги кивнул, подозвал официанта и приложил свою чёрную карту, чтобы оплатить счёт. В груди Намджуна зарождалось странное чувство — предвкушение, смешанное со страхом. Он не знал, что его ждёт, но ощущал, что это начало чего-то нового. Новый год был так близко — последние дни перед Рождеством. Впервые за четыре года он чувствовал этот переход. Чувствовал течение времени. В рабстве времени не существовало. Не было праздников, выходных, утра или вечера. Всё подчинялось воле хозяина или графику рынка. Если продажа была назначена на ночь, рабы не спали. Если хозяин хотел, чтобы они работали в выходные, так и было. Все дни сливались в один бесконечный кошмар боли, усталости и выживания. Но с Юнги, время ожило. Намджун начал замечать смену дня и ночи, будней и выходных. У него появились ритуалы. В будни — простые задачи и время на себя, в выходные — время с Юнги, прогулки, разговоры, моменты, которые он раньше не мог себе представить. Предвкушение Нового года, ощущение, что он тоже может обновиться, было почти забытым. После смерти родителей, даже в университете, он не чувствовал настоящей радости от праздников. Рана в сердце была слишком свежей, слишком глубокой. Но после четырёх лет в заточении, он вновь начал ощущать время, его течение и ритм. И с этим пришло желание — слабое, робкое — он тоже хочет измениться. Хоть немного. Хотя бы с помощью одной стрижки. Если он будет выглядеть иначе, чувствовать себя иначе, может, он сможет стать смелее. До парикмахерской они доехали за несколько минут, она действительно находилась совсем близко. Внутри их встретил стильный интерьер: тёмные стены, выложенный серым камнем пол, яркий свет, тихая музыка на фоне. В креслах было всего несколько клиентов. Пространство дышало строгим спокойствием, но для Намджуна всё казалось чужим. Молодой парень в чёрной униформе подошёл к ним с вежливой улыбкой. — Добрый день, вы по записи? — спросил он, взгляд скользнул по Юнги, затем по Джину, и, наконец, по Намджуну, где задержался на долю секунды, уловив ошейник. — Нет, — Юнги покачал головой. — Мне нужно, чтобы вы постригли его. Он кивнул в сторону Намджуна, стоявшего чуть позади. В глазах сотрудника мелькнуло знакомое удивление — то самое, которое Ким видел каждый раз, когда кто-то узнавал, что он раб, но его приводят в место, предназначенное для людей. Прежде чем парень успел ответить, Юнги добавил: — Я заплачу втрое больше, если вы обслужите его как обычного клиента. Тон был ровным, но в нём чувствовалась твёрдость. В помещении повисла тишина. Сотрудник бросил взгляд на администратора, стоявшего чуть дальше за стойкой. Тот помедлил пару секунд и едва заметно кивнул. Парень повернулся обратно, всё ещё с лёгким удивлением в глазах. — Хорошо, — произнёс он вежливо, — мы сделаем ему стрижку. Проходите, садитесь. Юнги улыбнулся, мягко коснулся спины Намджуна, слегка подталкивая вперёд. — Не переживай, я буду рядом, — тихо сказал он с теплотой, и Ким почувствовал, как напряжение в груди чуть ослабло. Джин пошёл следом, шаги были лёгкими, а на лице играла довольная улыбка. Намджун опустился в кресло, чувствуя, как кожа холодеет от нервозности. Парикмахер накинул на него чёрную накидку, закрепив вокруг шеи. — Какую стрижку вы хотите? — спросил он, глядя на Юнги. Джин, стоявший рядом, вмешался первым. — Я думаю, будет здорово убрать длину, оставить объём наверху и небольшую чёлку, чтобы при укладке она обрамляла лоб Он провёл пальцами над головой Намджуна, не коснувшись его, показывая примерную форму волос. — Ты бы хотел такое? — Юнги наклонил голову, взгляд стал мягче, вопросительным. Намджун смотрел на своё отражение в зеркале, но не знал, что ответить. Он пытался вспомнить, как выглядел до рабства, какие стрижки носил. В университете он чаще всего ходил с короткими волосами — просто, удобно, без лишних хлопот. Иногда, экономя каждую вону, он отпускал волосы чуть длиннее, подстригая их самостоятельно ножницами. Сейчас думать о том, что ему подошло бы, было чуждо. Он хотел переложить решение на Юнги — он же хозяин, пусть скажет, как должно быть. Но тот смотрел на него, ожидая ответа. Намджун тихо выдохнул, голос был едва слышен. — Я не знаю, господин, — сказал он, опуская взгляд. Юнги улыбнулся понимающе и шагнул ближе, встав позади кресла. — Давай представим, — его пальцы осторожно коснулись волос Намджуна. Тот едва заметно вздрогнул от неожиданности. Хозяин никогда раньше не касался его волос, но сейчас прикосновение было таким лёгким, таким бережным, что Намджун не напрягся, а лишь замер, впитывая тепло его рук. Юнги задумчиво нахмурился, глядя в зеркало, и начал мягко поправлять пряди, формируя что-то вроде причёски. Пальцы скользили по волосам, приподнимая их, укладывая, и Намджун невольно вспомнил, как мама гладила его по голове, перебирая волосы. Такие далёкие, блёклые воспоминания, сейчас вспыхнули ярко и болезненно. Ким поспешно опустил взгляд, стараясь прогнать их. Они приносили только тоску, напоминая о мире, которого больше не существовало. — Смотри, как тебе? — Юнги привлёк внимание, выложив светлые пряди в аккуратную форму. Намджун поднял глаза к зеркалу. То, что он увидел, выглядело… хорошо. Не так, как грубые, небрежные стрижки. Это было красиво, гармонично, словно подчёркивало его лицо, делало его более живым. — Мне нравится, — тихо ответил он. Юнги улыбнулся, убрал руки и повернулся к парикмахеру. — Делайте такую стрижку. Парень кивнул, взял инструменты, но в его движениях чувствовалась лёгкая неловкость. Было очевидно, что ему некомфортно обслуживать раба в заведении, не предназначенном для них. Намджун опустил взгляд, слушая, как над ним щёлкают ножницы, и смотрел, как светлые пряди падают на чёрную накидку. В груди разливалось странное, непривычное чувство. Он не знал, что увидит, когда посмотрит в зеркало. Какую версию себя? Сможет ли эта стрижка дать хоть каплю смелости, которой ему так не хватало? Он хотел рискнуть, хотел поверить хозяину. Но страх, въевшийся под кожу, шептал, что ещё одно предательство он не переживёт. Если Юнги окажется таким же, как другие, Намджун не сможет собрать себя заново. И всё же, он хотел сделать этот шаг. Открыть своё сердце, пусть и в последний раз. Когда парикмахер закончил и включил фен, тёплый воздух прошёлся по волосам, гул наполнил помещение. Джин шагнул ближе к Юнги и прошептал: — Я не думал, что он такой красивый. Удивительно, что его не причислили к классу наложников. Мин слегка пожал плечами, голос был спокойным. — Может, на том рынке были свои вкусы. Сокджин нахмурился, взгляд стал серьёзнее. — Он идеально подходит для наложника по внешности, — сказал он. — Скорее всего, его не распределили из-за роста или разреза глаз. В Корее это иногда считается некрасивым. — Ты знаешь, как я отношусь к этим стандартам, — Юнги фыркнул, его лицо на мгновение стало жёстче. — Знаю. Я также отношусь, — Джин улыбнулся и продолжил, чуть понизив голос. — Не знаю, в каком состоянии ты его купил, но сейчас он выглядит вполне здоровым. Может, ещё немного набрать веса. И, думаю, ему стоит сходить к косметологу, подобрать уход за кожей. Взгляд Юнги стал задумчивым. — Я тоже об этом думал. Сейчас ищу клинику. — Я найду тебе варианты, — Джин оживился. — Завтра отправлю список лучших мест, где его примут без проблем за дополнительную плату. Юнги благодарно кивнул, а Сокджин, понизив голос, спросил: — Ты уже подумал, когда скажешь ему? — Я ещё не решил, — ответил он, нахмурившись. — Этот процесс занимает месяцы. Не хочу говорить заранее, чтобы он не сидел в ожидании. Но, с другой стороны, если скажу, может быть, ему станет легче? Джин пожал плечами, задумчиво глядя на Намджуна, который всё ещё сидел в кресле, не слыша их разговора за гулом фена. — Не знаю, — выдохнул он. — Но думаю, ему будет проще, если он узнает, что ты собираешься сделать. Юнги кивнул, но взгляд был полон сомнений. Он всё ещё не решил, стоит ли говорить Намджуну, что он работает над его освобождением. Процесс был долгим и сложным — месяцы на сбор документов, создание всех нужных справок, оплата счетов… Система неохотно отпускала рабов. Если всё пройдёт гладко, освобождение может занять полгода. Но если возникнут проблемы — а они всегда возникали — это может затянуться. Юнги не хотел погружать Намджуна в это ожидание, в надежду, которая могла разбиться. Но в то же время он видел, как Ким борется с собой, как боится доверять, цепляется за прошлое, потому что не видит будущего. Если он скажет, что работает над его свободой, может, Намджун начнёт отпускать свои страхи? Парикмахер выключил фен, осмотрел работу и повернулся к Юнги. — Как вам? — спросил он, слегка отодвинувшись, чтобы Мин мог оценить результат. Тот задумчиво посмотрел, затем сказал: — Можно чуть завить пряди? Парикмахер кивнул, в руках появился утюжок, которым он начал аккуратно завивать волосы, укладывая их мягкими волнами. Спустя несколько минут парень слегка растрепал светлые пряди, чтобы они выглядели естественно, чуть небрежно, и вновь повернулся к Юнги. Тот улыбнулся, осматривая работу. Джин, стоявший рядом, приоткрыл рот, выдыхая: — Вау, — в голосе было неподдельное восхищение. Сотрудник отошёл, и Юнги повернул кресло, чтобы Намджун увидел себя в зеркале. Тот поднял взгляд и замер. Светлые волосы больше не висели хаотичными клоками, теперь они были короче, с аккуратным объёмом наверху. Мягкие завитки чёлки обрамляли лоб, подчёркивая черты лица. Он словно стал… другим человеком. Тем, кто больше не походил на раба. Причёска выглядела так гармонично и естественно, что Намджун на мгновение забыл про ошейник, про кодекс, про всю систему. Он смотрел на себя и видел кого-то, кто мог бы быть свободным. Юнги улыбнулся шире, замечая такую реакцию, глаза светились теплом. — Тебе нравится? — спросил он тихо. Намджун заторможено кивнул, голос был тихим, но искренним. — Да, господин. Очень. — Я же говорил, что тебе подойдёт! — воскликнул Джин. Юнги оплатил стрижку. Они вышли из парикмахерской, коротко поблагодарив сотрудников. Намджун глубоко вдохнул холодный декабрьский воздух. Улица осталась прежней: прохожие спешили по своим делам, гирлянды мерцали на витринах, лёгкий снег кружился, оседая под ногами. Ничего не изменилось за те несколько минут, что он провёл внутри, но внутри него всё было иначе. Новая стрижка словно сделала его чуть легче, чуть свободнее. Даже то фантомное давление ошейника, что годами тянуло его к земле, казалось, стало меньше. Юнги подошёл ближе, пальцы осторожно коснулись прядей, выбившихся из-под шапки Намджуна. Бережно отвёл их в сторону, чтобы те не закрывали глаза, и этот маленький жест, такой простой, но полный внимания, заставил сердце сжаться. Хозяин видел даже такие мелочи, заботился. Намджун хотел спросить: «Почему ты такой? Зачем тебе это? Какую цель ты преследуешь?» Но не находил в себе смелости задать такие вопросы. Слишком серьёзные, слишком личные. Самое большее, на что он решался, — один-единственный вопрос о жизни Юнги, после которого тот рассказал о Ханне, сыграл для него на рояле. Дальше Ким не заходил, ограничиваясь нейтральными темами. Всё остальное, что Юнги рассказывал о себе, он делал по собственной инициативе. Намджун не считал, что имеет право копаться в жизни хозяина, в его целях, желаниях. Он был рабом, и его роль была подчиняться, а не спрашивать. Джин коснулся плеча Юнги, указывая через дорогу. — Тут недалеко пекарня. Наверняка есть что-то рождественское. Давай зайдём? Мин проследил за его взглядом, заметив вывеску с тёплым светом, и кивнул. Это было хорошей идеей. Можно было взять что-нибудь домой, чтобы добавить праздничного настроения. Юнги изо всех сил старался подарить Намджуну ощущение праздника, хотел, чтобы тот, хотя бы на мгновение, забыл, что он раб, что у него нет права на радость и Рождество. Он понимал, что Намджун ещё не готов полностью принять эту атмосферу, но делал всё, чтобы хоть немного приблизить его к ней. Полтора месяца назад, когда они вместе купили украшения для дома, дом был полностью преобразован: гирлянды, венки, свечи, мишура — Юнги украсил каждую комнату вместе с Намджуном. Тот иногда задерживал взгляд на этих украшениях, становился спокойнее, и, Юнги надеялся, хотя бы немного счастливее. Это было правильное решение — дать участвовать, дать почувствовать, что он тоже приложил руку к созданию этого уюта. Взял Намджуна за руку, как делал это уже не раз на улицах, Юнги потянул его за собой. Тёплые пальцы переплелись с прохладными Намджуна, и тот, почти машинально, сжал их в ответ. Прикосновение было знакомым, тёплым, вызывало в груди давно забытое чувство. До рабства Намджун любил тактильность. Объятия родителей, мамины руки на лице и волосах. Четыре года в рабстве убили эту его часть, загнали глубоко внутрь. Вместо неё в груди поселился страх любых прикосновений, любой близости. Потому что всё это несло лишь боль. Но когда Юнги касался его спины, направляя в нужную сторону, брал за руку, ведя по улице, когда сегодня коснулся волос, забытая тактильность откликалась на это. Медленно, осторожно, она возвращалась в тело, позволяла наслаждаться приятной близостью. Намджун чувствовал, что с Юнги было безопасно хотеть этих прикосновений, безопасно наслаждаться ими. Хотя бы немного, но доверять. В пекарню они зашли вдвоём — Джин решил подождать на улице, сказав, что хочет ответить на пару сообщений. Внутри окутал аромат тёплого хлеба, сладкой выпечки и корицы. На витринах аккуратными рядами были выставлены корейские булочки, круассаны, печенье и имбирные пряники. Юнги улыбнулся, представляя, как вечером они с Намджуном будут пить чай и, возможно, смотреть рождественский фильм. Он встал в небольшую очередь, думая, что лучше выбрать, пока Намджун остался чуть позади. Намджун не понял, в какой момент всё изменилось. Вот он стоит рядом с хозяином, вдыхает аромат имбирной выпечки, а в следующую секунду обзор загораживается, кто-то встаёт перед ним. Тревога мгновенно поднимается в груди волной. К рабам не подходили. Никто, кроме хозяина, не имел права. Это было нарушением, и Намджун замер, сердце заколотилось. А потом он услышал голос — низкий, с насмешливой интонацией, которая врезалась в его сознание, казалось, навечно. — Тебя ещё кто-то купил? Я думал, тебя давно добили. Эти слова, этот смех, интонация — всё это было слишком знакомо. До боли, до дрожи в теле и мурашек по коже. В одно мгновение реальность рассыпалась. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, лёгкие отказывались работать. Тело затряслось, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он хотел бежать, спрятаться, исчезнуть, чтобы никогда больше не слышать этот голос, не вспоминать того человека, который был частью его кошмаров. Но кодекс, вбитый в сознание, твердил: замри, молчи, не двигайся. Ты раб. Ты не имеешь права. Разум отключился, улетел в прошлое, туда, где было темно, холодно, где он был заперт с другими рабами, без еды, без воды, с ногами, гудящими от боли после бесконечной работы, с телом, которое не справлялось. Где стонали другие, избитые, голодные, сломленные. Где наказания были нормой, а слова всегда сопровождались ударами. Сердце билось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудь. Дыхание едва пробивалось через удушье, а реальность исчезла. Он был там. Снова. Юнги, оплатив покупку и повернувшись с пакетом имбирных пряников в глазури, замер, увидев Намджуна. Его лицо было белым, взгляд — пустым, словно он смотрел сквозь всё вокруг. За долю секунды в голове Юнги пронеслись сотни мыслей: что он упустил? Что произошло за эти несколько секунд? Он подскочил в два шага, рука тут же легла на чужое плечо. — Джуни, что случилось? — он старался говорить спокойно, но тревога уже билась в груди. Ответа не последовало. Намджун не видел его, не слышал, словно его сознание было где-то в другом месте. Юнги заговорил снова, мягко, но настойчиво: — Всё хорошо, Джуни. Я с тобой. Мы сейчас выйдем на улицу. Ты в безопасности. Он действовал на интуиции, перебирая в голове всё, что читал о травмах бывших рабов, о том, как помогать в таких ситуациях. Он не был психологом, но за месяцы с Намджуном изучил десятки статей, чтобы хоть немного понимать, как быть рядом. Когда они вышли на улицу, Джин, увидев состояние Намджуна, нахмурился и шагнул к ним, но Юнги вытянул руку, останавливая его. — Не надо, не подходи. Дай нам пространство, — голос был твёрдым, полным беспокойства. Сокджин замер, взгляд отражал ту же тревогу. Вытащив ключи из кармана, Юнги бросил их своему помощнику. — Подгони машину к нам. Джин только кивнул и исчез в толпе. Юнги снова повернулся к Намджуну, стараясь говорить спокойно, хотя его собственное сердце билось так сильно, что отдавалось в ушах. Единственное, что больше всего подходило по описанию — паническая атака. С которой Юнги не знал, как работать. Знания были отрывочными. Самым хорошим решением казалось создать для Намджуна безопасное место. Дом. — Я с тобой, Джуни, — повторял Мин, стараясь вложить в слова всю уверенность, которой у него самого почти не осталось. — Ты в безопасности. Я рядом. Никто тебя не тронет. Он говорил первое, что приходило в голову, потому что не знал, как иначе пробиться через стену ужаса. Когда ауди остановилась у тротуара, Юнги быстро шагнул к задней двери, открывая её. — Идём, — он осторожно поддержал Намджуна под локоть, помогая ему сесть. Тот двигался медленно, механически, словно марионетка, чьи нити натянуты до предела. Джин хотел выйти, но Мин покачал головой. — Отвези нас домой, пожалуйста. Юнги чувствовал, как его собственные нервы уже на пределе, но не мог позволить себе растеряться. Не сейчас, когда Намджун нуждался в нём больше всего. Как только Ким оказался на заднем сиденье, Юнги скользнул следом, не выпуская его холодной руки. Он сжал её, чувствуя, как пальцы Намджуна дрожат. — Дыши со мной, Джуни, — тихо сказал Мин, наклоняясь ближе, чтобы поймать его взгляд. — Посмотри на меня. Ты понимаешь, где ты? Он говорил медленно, стараясь, чтобы каждое слово звучало ясно, но осторожно, чтобы не напугать ещё сильнее. Намджун не отвечал, лишь через несколько секунд вдохнул немного глубже, дыхание стало чуть ровнее, хотя взгляд оставался потерянным, далёким. Это была маленькая надежда — он реагировал, пусть слабо, но реагировал. Юнги продолжал держать чужую руку, переплетая пальцы, повторяя, как мантру: — Я рядом. Ты в безопасности. Дыши. Он не знал, правильно ли делает, но надеялся, что не ошибается, не вредит сильнее. Машина мчалась по улицам, и Юнги мысленно молился, чтобы они скорее оказались дома, где стены и знакомый уют могли бы вернуть Намджуна из того кошмара, в котором он оказался. Джин вжимал педаль газа, кажется они нарушили несколько правил дорожного движения. Но это было неважно. Юнги чувствовал, как каждая секунда на улице, среди чужих людей, только усугубляла состояние Намджуна. Единственное, что имело значение, — это добраться до дома, до места, где он мог бы почувствовать себя в безопасности. Когда они приехали, Мин едва помнил, как помог Намджуну снять пальто — движения были автоматическими. Поддерживая под локоть, Юнги повёл его наверх, в его комнату, в которой, он надеялся, страхи отступят. Она же была знакомой, привычной. Посадив Намджуна на кровать, Юнги присел перед ним на корточки, внимательно вглядываясь в лицо. Чужое дыхание стало чуть спокойнее, но глаза всё ещё были стеклянными, словно он видел не комнату, а что-то другое, далёкое и страшное. — Джуни, ты понимаешь, где ты? — тихо спросил Юнги, стараясь не повышать голос. Намджун моргнул, взглядом медленно обвёл комнату, задержался на двери, и через несколько секунд кивнул. — Мы дома, господин, — прошептал он слабо. Юнги выдохнул с облегчением, но тревога не отпускала. — Ты в безопасности. Здесь тебя никто не тронет. Я рядом. Посиди здесь, я сейчас вернусь. Поднявшись, он бросил на него последний взгляд, и вышел из комнаты, спускаясь вниз. Джин стоял в гостиной, лицо было напряжённым, руки нервно теребили край пальто. — Могу я чем-то помочь? — спросил он, стоило Юнги показаться. Тот покачал головой, плечи опустились от усталости. — Нет, я справлюсь, — выдохнул он. — Езжай домой, Джин, спасибо. Сокджин заколебался, взгляд метнулся к лестнице на второй этаж. Он не хотел оставлять друга одного в таком состоянии. Но понимал, что для Намджуна он чужой, и его присутствие может только усугубить ситуацию. — Напиши мне, когда всё наладится, — голос был полон искреннего беспокойства. Юнги кивнул, провожая его до выхода. Как только тяжёлая входная дверь хлопает, Мин, не теряя ни секунды, хватает телефон. Пальцы дрожат, пока он лихорадочно ищет в контактах единственного близкого человека, который мог сейчас помочь, объяснить, как быть. Он прижимает телефон к уху, и гудки, кажется, тянутся бесконечно, хотя на деле проходит всего несколько томительных секунд. Наконец, раздаётся знакомый, тёплый голос, от которого у Юнги чуть отпускает тугой ком в груди. Он забывает про приветствие, сбивчиво начинает рассказывать всё, что произошло. — Он сейчас в своей комнате, и я… я не знаю, что делать, — выдавливает под конец Юнги, голос дрожит от беспомощности. — Постой, ты оставил его одного? — в трубке раздаётся беспокойный тон. — Я сказал, что сейчас вернусь, — отвечает Юнги, но его обрывают, голос становится резче: — Срочно возвращайся к нему. Его нельзя оставлять одного в таком состоянии! Мин замирает, сердце пропускает удар. — Самое главное — будь рядом. Говори с ним, дай понять, что ты с ним и он в безопасности. Помоги ему зацепиться за реальность — тактильно, словами, чем угодно. Пусть назовёт вещи вокруг, чтобы он почувствовал, где находится. Я сейчас пришлю тебе всё, что нужно делать, в сообщении. Но сейчас иди к нему. Юнги кивает, сбрасывает звонок после короткой благодарности, не тратя времени на прощания. Его шаги гулко отдаются в пустом коридоре, пока он почти бегом поднимается на второй этаж. Толкает дверь в комнату, и взгляд тут же мечется по комнате, ища знакомый силуэт. Но кровать была пуста. Юнги замирает, сердце сжимается от внезапного страха, который волной накатывает на него. Он осматривает комнату, глаза лихорадочно скользят по углам, пока наконец не замечает Намджуна. Тот сидит на полу, в углу у стены, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать себя от распада на миллионы осколков. Взгляд пустой, неподвижный, устремлён в одну точку на полу. Вина раскалённым железом впивается в грудь Юнги. Он должен был знать, должен был понять, что нельзя было оставлять Намджуна одного. Но он ушёл, бросил его в этом состоянии, и теперь, только усугубил всё. Злость на себя душит, но Юнги заставляет себя сделать шаг вперёд, потом ещё один, пока не оказывается рядом. Опускается на колени перед Намджуном, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё дрожит от тревоги. — Джуни, посмотри на меня. Ты меня слышишь? Но Намджун не реагирует. Тело мелко дрожит, пальцы стиснуты так сильно, что костяшки побелели. Ещё недавно он говорил, пусть и с трудом, через страх, но отвечал. А теперь, из-за того, что его оставили одного, он снова ушёл в себя, заперт в каком-то кошмаре, который Юнги не может увидеть. Намджун не здесь — его глаза пусты, словно смотрят сквозь реальность, в тёмную бездну, где он тонет. Юнги чувствует, как отчаяние подступает к горлу, но он пытается снова, мягко, но настойчиво: — Джуни, я здесь. Ты слышишь? Я рядом, — осторожно тянется к нему, но не касается, боясь спугнуть. Намджун не видит комнаты, не слышит голоса хозяина. Сознание в другом месте. В тёмных подвалах, где стены пропитаны сыростью и страхом, где на руках остаётся липкая кровь от бесконечных наказаний. Где голод и усталость такие, что кажется, следующий вдох будет последним. Где жизнь может оборваться в любой момент, и он бессилен это остановить. Его первый хозяин уничтожил всякую надежду, что в рабстве может быть хоть что-то человеческое. И вот он снова стоит перед его глазами. Намджун тонет в этих воспоминаниях, переживая их снова и снова, как в бесконечном кошмаре, из которого нет выхода. Он повторяет себе, что он у Юнги, что он в безопасности, что они приехали домой — он помнит это. Но мысли тонут в потоке ужаса, сковавшего, подобно цепям. Он хочет верить, что находится в своей комнате, в тёплой спальне с лёгким ароматом хвои, но вместо этого видит только тьму, холодные стены, верёвки, что врезаются в кожу, и кровь, текущую по рукам. Он пытается выплыть, цепляется за обрывки реальности, но его тянет вниз, в океаническую глубину, где давление сдавливает грудь, не давая дышать. В ушах звенит голос, резкий, насмешливый: «Ты ещё жив?» Он повторяется, как эхо, вгрызаясь в сознание, смешиваясь с болью, которая кажется почти физической, будто его снова бьют. Намджун хочет выбраться, хочет почувствовать тепло, спокойствие, которое ощущал ещё недавно, но всё кажется сном. Реальность прямо здесь: холодная, жестокая, выбивающая из него жизнь. Он стыдится своей слабости, своего страха, своей неспособности справиться. Он должен быть сильнее. Почему он такой никчёмный? Испорченный, безнадёжный. Он хочет спрятаться, но нигде нет безопасности, нигде нет места, где он мог бы почувствовать себя защищённым. Время тянется, как вечность. Из этого ада нет выхода. Больше он не выберется. Сил не осталось. Он тонет, и сквозь толщу воды слышит голос — далёкий, зовущий его. Голос Юнги, словно тонкая нить, протянутая через тьму. Намджун цепляется за него в отчаянной попытке выжить, пытается удержаться за тепло рук на плечах. Пытается вырваться из удушающей глубины, которая не знает пощады. Первый глубокий вдох даётся с трудом, рваный, словно воздух не хочет входить в лёгкие, заполненные водой. Намджун срывается, кашляет, но этот вдох, запускает медленное возвращение. Он заставляет себя сфокусировать взгляд на Юнги, на его лице, которое кажется единственным якорем в этом хаосе. Старается держаться за него, не дать себе снова уйти под воду. Но страх всё ещё там, под кожей, и его тянет назад. Пульс бьётся в висках, сердце колотится так, будто вот-вот разорвётся. Он не выживет, не справится. Голос Юнги доносится издалека, едва пробивается через шум криков в голове: — Я здесь, Джуни. Ты в безопасности. Ты со мной. Слова влетают в сознание обрывками. В порыве отчаяния, Намджун вскидывает руки, цепляется за Юнги — то ли за его рубашку, то ли за запястья, он не успевает понять. Собственный голос срывается в хриплую, умоляющую просьбу: — Пожалуйста, я не хочу туда… Только не туда… Слова вырываются сами, за доли секунды, и тут же Намджун отстраняется, отпуская Юнги, будто обжёгся. Стыд накатывает новой волной, сильнее прежнего. Он снова всё сделал неправильно. Нарушил кодекс, повёл себя не так, как должен раб. Он слабый, никчёмный, и даже с Юнги он умудряется всё испортить. Тело дрожит сильнее, руки стискивают колени, пытаясь удержать себя от разрыва. Юнги на мгновение теряется. Намджун впервые ведёт себя так. Впервые сам тянется к нему, просит о помощи. На долю это секунды сбивает с толку. Но он тут же собирается, хватает чужие руки, не давая отстраниться. Пальцы крепко сжимают холодную кожу, пытаясь передать всё тепло, всю силу, что у него есть. Он ловит взгляд Намджуна, и говорит, твёрдо, вкладывая в слова всю свою веру: — Я никому тебя не отдам. Слышишь? Я тебя никому не отдам. Он повторяет это, как мантру, раз за разом, чувствуя, как с каждым словом дрожь в руках Намджуна становится чуть слабее, как его дыхание, рваное и тяжёлое, начинает выравниваться. Юнги не отпускает его, продолжает гладить его руки, и говорит мягче: — Посмотри вокруг, Джуни. Где ты находишься? Всё ещё с трудом, Намджун хрипло отвечает: — В вашем доме… господин. Юнги кивает, продолжая: — Назови мне несколько вещей, которые ты видишь. Цепляясь за голос хозяина, Намджун оглядывается. Взгляд скользит по комнате. — Кровать… окно… шторы, — шепчет он, каждое слово даётся с усилием, но оно тянет его обратно в реальность. Юнги остаётся рядом, не отпуская его рук, сжимая их крепко, пока дыхание медленно, мучительно медленно выравнивается. И пока Намджун возвращается, Юнги чувствует, как его собственное сердце, бешено колотившееся с того момента в пекарне, наконец начинает биться ровнее. Он не знает, что там произошло, кого увидел Намджун, что вызвало этот кошмар. Но сейчас, глядя на то, как Ким постепенно приходит в себя, Юнги понимает: он смог помочь. Вина за ошибку, за то что оставил его одного, всё ещё гложет изнутри. Но главное, что он всё таки смог помочь. И больше никогда не допустит такого. Никогда не оставит Намджуна одного. Юнги мягко касается чужого плеча. — Джуни, давай спустимся вниз. Я заварю тебе чай. Намджун подчиняется и встаёт, хотя его движения всё ещё скованы, словно остатки страха цепляются за него, не отпуская до конца. Юнги замечает, как его тело слегка дрожит, будто он боится сделать лишний шаг. Он остаётся рядом, рука скользит по спине Намджуна, едва касаясь, пока они спускаются по лестнице в просторную гостиную. Юнги усаживает Намджуна за обеденный стол, покрытый тёмной скатертью, и повторяет, вкладывая в голос тепло: — Я рядом. Сейчас налью чай и вернусь. Просто посиди тут, хорошо? Он отходит к кухонному гарнитуру, каждый шаг даётся с трудом — Юнги то и дело оглядывается, проверяя, не теряется ли Намджун в этом коротком одиночестве. Его взгляд цепляется за фигуру Намджуна, который сидит, слегка сгорбившись, глядя в столешницу. Пока Мин заваривает чай, наполняя кухню ароматом трав, челюсти сжимаются так сильно, что становится неприятно. Мысли возвращаются к пекарне, к тому моменту, когда лицо Намджуна побледнело, а глаза наполнились ужасом. Что там произошло? Кого он увидел? Кто мог вызвать такую реакцию? Юнги прокручивает в голове каждую деталь: толпу в пекарне, запах свежей выпечки, голоса людей — но всё расплывается, как в тумане. Он винит себя за то, что не заметил, не среагировал вовремя. А потом ещё и оставил одного в комнате, когда тот был на грани. Вина жжёт изнутри, смешиваясь с гневом на себя и на систему, которая сделала Намджуна таким уязвимым. Мин ставит перед ним чашку с горячим чаем, и тот медленно, с лёгкой заторможенностью, обхватывает её ладонями. Юнги садится напротив, внимательно следя за каждым движением Кима. Тот делает маленький глоток, взгляд, кажется, становится чуть яснее. Юнги выдыхает, но страх, что Намджун снова уйдёт в себя, держит в напряжении. Достав телефон, Мин открывает пришедшее сообщение. Длинная инструкция к действию, в которую он вчитывается, стараясь запомнить каждое слово. Быть рядом, говорить спокойно, использовать сенсорные стимулы, чтобы заземлить, удержать в реальности. Занять чем-то тактильным, требующим концентрации, чтобы отвлечь от воспоминаний. Юнги прокручивает идеи: что-то простое, но увлекательное, что поможет Намджуну почувствовать себя здесь и сейчас. В сообщении подчёркивается: не говорить о травме, пока Намджун не готов. Мин поднимает взгляд на бледное лицо, на пальцы, всё ещё сжимающие чашку чуть сильнее, чем нужно, и понимает, что Намджун точно не готов. Спрашивать о том, что вызвало панику, было бы жестоко. Сообщение заканчивается коротким абзацем: «В ближайшие дни Намджун может замкнуться, стать тревожнее. Это нормально после такого потрясения. Если станет хуже, звони, я всегда на связи.» Волна облегчения накрывает его. Что бы он делал без друга, который знает, как быть в таких ситуациях и может направить. Искать психотерапевта в Сеуле слишком рискованно. Как объяснить, что помощь нужна рабу? Это могло бы раскрыть его истинное отношение к системе, поставить под угрозу всё, что он так тщательно скрывает. Отправив короткое «Спасибо», Юнги прячет телефон и возвращает всё внимание к Намджуну. Когда тот допивает чай, его движения всё ещё медленные, но Юнги заставляет себя улыбнуться, уголки губ едва приподнимаются, чтобы создать для Намджуна хорошую атмосферу. — Джуни, давай сделаем печенье вместе, — предлагает он, стараясь звучать легко. — Вырежем их, украсим, будет здорово. В глазах напротив мелькает растерянность. Он не отвечает, и Юнги напоминает себе, что такая реакция нормальна. Но всё равно больно видеть Намджуна таким — отстранённым, словно тень того человека, который ещё утром робко улыбался, глядя на украшенные улицы Сеула. Лишь одна встреча, несколько секунд, перечеркнули всё. Страх сжимал сердце. Что, если в следующий раз паническая атака настигнет Намджуна, когда его не будет рядом? Если это случится, когда Юнги на работе? Как защитить его? Как сделать так, чтобы он больше не тонул в этом кошмаре? Юнги встаёт, стараясь быть спокойным ради Намджуна. Ему нужна опора, и Юнги должен был её обеспечить. Он жестом приглашает Намджуна следовать за ним. Мин достаёт ингредиенты для теста, стараясь делать всё неспешно, чтобы процесс занял больше времени. Даёт простые задачи — добавить муку, размешать, — чтобы Намджун оставался в настоящем моменте. Взгляд цепляется за каждое движение, каждую эмоцию, что мелькает на чужом лице. Юнги теперь внимательнее, чем когда-либо, боясь пропустить малейший намёк на то, что Намджуну становится хуже. Он замечает, как его пальцы сжимают венчик, как брови слегка хмурятся. — Ты молодец, Джуни, — хвалит за самые простые действия. Говорит, лишь бы разбавить тишину и помочь убрать мысли о плохом. Рассказывает, как сам впервые пробовал печь печенье, как искал идеальный рецепт. — Первые были слишком сладкими, приторными, — улыбается он. — Потом я переборщил с имбирём. Но в итоге нашёл тот рецепт, который мне нравится. Сегодня попробуем его, а ты скажешь, как тебе. Намджун кивает, почти незаметно, но это движение заставляет сердце Юнги сжаться от облегчения. Он продолжает: — До Нового года у нас много времени. Попробуем ещё рецепты, выберем лучший. Он просит включить духовой шкаф на нужную температуру, а сам достаёт формочки. Намджун смешивает ингредиенты, стараясь сосредоточиться на задаче. Это удивительным образом работает — движения становятся чуть увереннее. Юнги остаётся рядом, не отходя ни на шаг, и продолжает говорить, мягко, ненавязчиво, хваля за каждую мелочь: — Смотри, как здорово у тебя получается. Тесто уже идеальное. Он замечает, как Намджун иногда замирает, теряется, но быстро возвращается к задаче, словно цепляясь за неё, чтобы не утонуть в мыслях. Готовое тесто Юнги раскатывает на широкой столешнице, и кивает на формочки: — Выбери, что тебе нравится, Джуни. Намджун колеблется, пальцы замирают над формочками, но потом он тянется к той, что в виде месяца, и аккуратно прижимает её к тесту. — Отлично получается, — Юнги улыбается, перекладывая первые печенья на противень. Намджун пробует ещё, берёт формочку звезды, прижимает к тесту несколько раз. Но одно печенье ломается, когда он пытается сам перенести его. Плечи тут же напрягаются, но Юнги быстро вмешивается, успокаивая: — Ничего страшного. Такое постоянно бывает, — он берёт испорченное печенье, комкает его с остатками теста и добавляет: — Раскатаем ещё раз и сделаем новые. Он помогает Намджуну переложить остальные печенья на противень, руки пару раз соприкасаются и Юнги чувствует, как напряжение чуть спадает. Когда первая партия отправляется запекаться, Юнги возвращается к тесту, помогая раскатать ещё одну порцию. Он не замечает, сколько они делают печений, он специально замешивал много теста, чтобы процесс длился дольше, чтобы у Намджуна было больше времени на восстановление. Когда последняя партия была готова, Мин достаёт её, аромат имбиря и корицы наполняет кухню, сплетается с запахом хвои от зажжённых свечей. Но Юнги не придаёт этому значения — все мысли заняты Намджуном. Как ему помочь, как всё предусмотреть. Он достаёт ингредиенты для глазури — сахарную пудру, красители, маленькие пиалы. — Сделаем разноцветную, — говорит он, открывая красители. Когда цвета были готовы, Юнги переложил глазурь в кондитерские мешки и осторожно перенёс их на стол вместе с остывшим печеньем. Намджун следил за его движениями, с едва уловимым интересом. Он ловил себя на мысли, что ему нравится этот процесс: запах имбиря и корицы, вырезание из теста разных форм. Это отвлекает, удерживает в настоящем, не давая снова скользнуть в тёмную бездну воспоминаний. С каждым часом, проведённым за этим занятием, ему становится легче оставаться здесь, в реальности. Простые действия — смешивание ингредиентов, вырезание фигурок — будто перетягивают сознание из прошлого, не позволяя кошмарам взять верх. Юнги садится рядом, придвигая стул ближе. Когда Намджун смотрит на него с лёгким недоумением, Юнги встречает его взгляд с улыбкой. — Смотри, — он берёт одно печенье в форме звезды и кондитерский мешок с жёлтой глазурью. — Можно просто залить одним цветом, — он медленно выдавливает глазурь, покрывая печенье тонким слоем, — или добавить детали. Красной глазурью он рисует маленькие точки, которые расплываются, смешиваясь с жёлтым. — Если хочешь, заливай всё одним цветом, а потом, когда подсохнет, добавь другой цвет. Не бойся, если получится не идеально. Это не главное. У меня тоже выходит криво, и ничего страшного. Его улыбка становится шире, и он слегка пожимает плечами. Намджун неуверенно тянется к белой глазури, пальцы слегка дрожат, когда он берёт кондитерский мешок и выдавливает глазурь на печенье в форме снеговика. Линии получаются неровными, и Намджун хмурится. Он хотел бы, чтобы получилось лучше, аккуратнее. Но Юнги только кладёт руку на его плечо, слегка поглаживая кожу сквозь ткань одежды. — У тебя выходит очень хорошо. В глазах Намджуна мелькает что-то, похожее на облегчение. С каждым движением он всё больше погружается в процесс, старается сделать линии ровнее, края аккуратнее. Выдавливает глазурь чуть увереннее, и на мгновение кажется, что он забывает о прошлом, о страхе, о голосах, что звенели в голове. Время словно замедляется, и он теряется в этом простом занятии, где нет места боли. А Юнги сидит рядом, наблюдая за каждым движением чужих пальцев, и дышит через раз, чтобы не спугнуть момент. Впитывает образ Намджуна, который, пусть на короткое время, кажется обычным человеком, который украшает печенье в преддверии Рождества. Юнги мечтает, чтобы таких моментов было больше, чтобы Намджун мог быть просто собой — тем, кем родился. Свободным. От системы, от кодекса, от того, кем его пытались сделать. Был уже глубокий вечер, когда они закончили украшать последние печенья. Глазури больше не осталось, ни одна деталь не требовала доработки. Они уже успели убраться, и теперь кухня сияла чистотой. Юнги бросал взгляды на часы, замечая, как стрелки неумолимо приближаются к одиннадцати вечера, а за окном опускается ночь. После всего пережитого им обоим нужен был отдых. Но мысль о том, чтобы оставить Намджуна одного, даже не рассматривалась. Юнги подозревал, что после такой панической атаки, после того ужаса, что он видел в карих глазах, Ким вряд ли сможет уснуть. Одиночество могло снова затянуть его в кошмар, и Юнги не хотел рисковать. Он повернулся к Намджуну, который заканчивал протирать столешницу, и мягко коснулся его руки, забирая полотенце. — Джуни, пойдём спать? Простой вопрос заставил Намджуна замереть, плечи напрячься, и Юнги тут же добавил, боясь, что его слова могли прозвучать неправильно: — Я буду с тобой. Чтобы тебе не было страшно. Хочешь, ляжем в моей комнате? Ким молчал несколько долгих секунд, словно взвешивая решение. Через пару минут он едва заметно кивнул и выдохнул: — Хорошо, господин. Юнги почувствовал, как тревога скатывается с плеч. Он улыбается в ответ. — Пойдём. Я буду с тобой всю ночь. Тебе нечего бояться. У двери ванной, Юнги ждёт, прислонившись к стене. Даже эти несколько минут кажутся слишком долгими. Когда Намджун выходит в тёмной пижаме, с ещё влажными после душа светлыми волосами, Юнги улыбается. С новой стрижкой пряди лежат иначе, и он на мгновение задерживает взгляд на бликах света на загорелой коже. В кровать они опускаются молча, Юнги щёлкает выключателем и комната погружается в темноту. Постель широкая, они не касаются друг друга, но Юнги не может закрыть глаза. Он смотрит в потолок, где тонкая полоска света от уличных фонарей пробивалась сквозь неплотно закрытые шторы, и прислушивается к дыханию рядом. Он не сможет уснуть, пока не убедится, что с Намджуном всё в порядке. Пока Намджун не уснёт первый, Юнги не сомкнёт глаз. Повернув голову, Мин вглядывается в едва различимый в темноте профиль. Ким лежал с открытыми глазами, уставившись в пустоту. Что сейчас творилось в его голове? Возвращался ли он в тёмные воспоминания, или мысли были где-то ещё? Юнги хотел помочь, но что он мог сделать, чтобы вытянуть его из этого состояния? Может разговор мог помочь? Заполнить тишину, создать атмосферу, в которой Намджун мог бы расслабиться и уснуть под его голос. Юнги перевернулся на бок, подложив руку под голову, и тихо начал: — Знаешь, Джуни, я бы очень хотел отвезти тебя на горнолыжный курорт. Намджун медленно повернул голову, и хотя в темноте Юнги не видел его лица, он почувствовал удивление в этом движении. Улыбнувшись, он продолжил с теплотой в тоне: — Каждую зиму я стараюсь выбираться в такие места, чтобы покататься, отдохнуть. Ты когда-нибудь катался? На лыжах или сноуборде? Тишина повисла на несколько секунд, и Юнги уже подумал, что ответа не будет, но потом услышал тихий, почти неслышный, шёпот: — На лыжах… давно, господин. Юнги улыбнулся шире, осознавая, что это первый раз, когда Намджун упомянул что-то из своего прошлого. Это казалось прорывом, маленьким, но невероятно важным. — Хочешь, поедем вместе? Я знаю отличные курорты, можно нанять инструктора. Или я сам тебя научу, я неплохо катаюсь. Много лет этим занимаюсь. Слова вырываются сами собой и, после небольшой паузы Намджун отвечает, всё так же тихо: — Я бы хотел, господин. Юнги чувствует тепло в груди, дышит спокойнее и продолжает рассказывать. Про заснеженные склоны в Европе и Корее, фуникулёр, с которого открываются волшебные виды. Он вспоминает вслух, как попробовал первый раз сноуборд, как они с Джином в прошлую зиму летали во Францию, чтобы прокатиться по склонам Альп. Описывал снег, искрящийся под солнцем, запах хвои, звук скользящих лыж, стараясь нарисовать в воображении Намджуна яркую, безопасную картинку, где нет места боли и страху. Дыхание напротив оставалось ровным, спокойным, и это давало надежду, что рассказ работает, приносит хоть немного покоя. Но Намджун всё ещё не засыпал, не расслаблялся. Юнги хмурился, перебирая варианты, что ещё можно сказать, чтобы увести его мысли от прошлого, чтобы показать, что впереди есть будущее — светлое и безопасное? Он хотел, чтобы Намджун поверил, что с ним всё будет хорошо, что он сможет оставить свои страхи позади. Ответ казался очевидным: рассказать про освобождение. Но процесс двигался очень медленно. Бюрократия была как болото, затягивающее всё глубже. Юнги пытался представить себя на месте Намджуна, понять, что могло бы дать ему надежду, стимул бороться. Но не знал, каково это — быть рабом, лишённым личности, имени, свободы. И, наверное, это было к лучшему, потому что такое знание никому не пожелаешь. Но он старался представить. Чтобы найти правильные слова. И чем больше он думал, тем яснее становилось: сказать сейчас будет лучше, даже если процесс займёт месяцы. Потому что это может дать Намджуну стимул. Стимул бороться, жить, верить в будущее. Если рассказать позже, когда всё будет почти готово, у Намджуна может не хватить времени перестроиться. И даже получив свободу на бумаге, внутри он всё ещё будет чувствовать себя рабом. Но если говорить сейчас, то как доказать, что это не ложь? Что процесс реален? С сентября прошло четыре месяца, а они успели выполнить только два пункта из одиннадцати: подать заявление о намерении восстановить личность Намджуна и получить справку о соответствии его регистрационного номера с прошлой жизнью. Система была выстроена так, чтобы держать людей в рабстве вечно: от момента, когда отбирали имя, заменяя его номером, до мучительного процесса освобождения, который почти никто не проходил. Хозяева не брались за такую волокиту, не тратили свои деньги и время ради раба. Юнги таких не знал. Он выплывает из своих мыслей, переводит взгляд на Намджуна. В тусклом свете виден только силуэт, но дыхание выдаёт, что он не спит. И Юнги решается. — Джуни, — начинает он тихо. — Я хотел сказать тебе это позже, когда соберу больше документов, но… сегодня ты так сильно испугался, а я… я не знал, что делать. Чувствовал себя таким бесполезным, не зная, как помочь… Он замолкает, услышав, как дыхание Намджуна сбивается, и продолжает чуть громче: — Я хочу, чтобы ты поверил, что у тебя будет хорошая жизнь. Я тебе её обеспечу. Я всегда был против рабства. И когда я тебя купил, я не хотел раба. Я увидел тебя и не смог пройти мимо. Я… хотел спасти тебя. Юнги сглатывает, но решается произнести то, о чём молчал так долго. — В сентябре, сразу после твоей покупки, я начал готовить документы на твоё освобождение. Намджун рядом перестаёт дышать. Секунды проходят в тишине, прежде чем слышится шумный вздох, полный неверия. Юнги, предугадывая сомнения, приподнимается на локте: — Я не шучу, Джуни. Я сейчас покажу тебе документы. Их пока мало, процесс очень сложный, ты, наверное, и сам это знаешь. Но мы с Джином работаем над этим. Он тянется к прикроватной тумбочке, щёлкает выключателем настольной лампы. Свет режет глаза, привыкшие к темноте спальни. Юнги щурится, моргая, чтобы привыкнуть. Пальцы нащупывают ручку ящика, и он открывает его, достаёт тонкую папку. Намджун смотрит на него широко раскрытыми глазами, полными шока и неверия. Дыхание почти неслышное. Юнги протягивает документы. — Возьми, Джуни, прочитай, — говорит он тихо. Намджун не шевелится, руки дрожат, лежа на коленях, и Юнги кивает на папку, добавляя: — Возьми. Пока это только начальный этап. Мы доказали твою личность. И теперь работаем дальше. Мы соберём все справки, я оплачу все пошлины, чтобы ты стал свободным. Голос звучит ровно, но внутри Юнги чувствует, как тревога бьётся в груди — он боится, что Намджун не поверит, оттолкнёт эту надежду. Но тот спустя несколько секунд всё же тянется к бумагам. Медленно, нерешительно. Пальцы дрожат, когда взгляд опускается на строчки, где написано подтверждение: номер, которым он был все эти четыре года, который он выучил наизусть, безликий набор букв и цифр, официально связан с его прошлой личностью, Ким Намджуном. Имя, которое он не видел так давно, что оно кажется чужим. Из горла вырывается звук — то ли хрип, то ли всхлип полный боли и неверия. За четыре года он ни разу не видел, чтобы кто-то из хозяев решался освободить раба. Знал, что это возможно, но это было подобно мифу — о чём шептались, но чего никто не видел. Бумаги выскальзывают из рук, падают на сбитое одеяло, и Намджун дрожит сильнее, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Он не может их остановить, они текут против воли, горячие, неконтролируемые. Эмоции, которые он заглушал весь день, подавлял, потому что рабу нельзя чувствовать, нельзя быть слабым, сейчас прорывались наружу. Он всхлипывает, тут же злясь на себя за эту слабость, за то, что снова нарушает кодекс, за то, что не может быть нормальным рабом. Он недостоин той доброты, которую хозяин проявляет к нему, недостоин этого тепла и заботы. Почему хозяин делает всё это для него, когда он такой испорченный, такой никчёмный? Юнги придвигается ближе, осторожно касаясь запястья Намджуна. Пальцы тёплые, сжимают кожу. — Всё в порядке, Джуни, — говорит он тихо, вкладывая в каждое слово столько нежности, сколько может. — Не сдерживай эмоции. Всё нормально. Такое бывает у всех. Ты не машина. Не робот. Ты — человек. Людям свойственно чувствовать. А после того, что ты пережил, это естественная реакция. Намджун слушал, и с каждым словом чувствовал, как всё сильнее теряет контроль над собой. Дыхание сбивается, слёзы текут горячими дорожками по щекам, и он ненавидит себя за это. За то, что не может быть таким, каким должен. За то, что он сломанный, испорченный. Юнги не отступает, руки скользят выше, к плечам Намджуна, мягко поглаживая их, пытаясь передать тепло, которое могло бы растопить этот холод внутри. Он тянется ближе, рука замирает на мгновение, словно сомневаясь, но потом всё же касается лица Намджуна. Большие пальцы невесомо стирают влагу со щёк. От этого прикосновения Ким дрожит ещё сильнее. Чем заслужил такую доброту? Такого хозяина? Почему Юнги купил именно его, когда есть другие — более послушные, более достойные? Почему он — такой сломанный, такой неправильный? Сквозь слёзы Намджун выдавливает вопрос, едва слышный, срывающийся: — Почему, господин? Юнги смотрит на него, в глазах мелькает что-то тёплое, давно забытое ощущение дома. — Потому что рабство — это ненормально, Джуни. Люди не должны быть рабами. Мы с тобой одинаковые. Единственное, что нас отличает, — это система, придуманная уродами, которые решили, что мы разные. Но мы одинаковые. Намджун всхлипывает снова, грудь сжимается от этих слов. А Юнги продолжает, слова вылетают тише: — Я не могу спасти всех. Как бы я ни хотел, я не могу. У меня не хватит ни власти, ни денег. И всё, что я могу — молча смотреть, как людей уничтожают, превращают в пустые оболочки, которые просто существуют. Юнги вдохнул, стараясь удержать спокойствие, которое ломалось под натиском эмоций. — Я потерял Ханну, — его голос дрогнул. Юнги сглатывает, его глаза блестят непролитыми слезами, но он сдерживается, не позволяя воспоминаниям взять верх. — Я потерял её. И ничего не смог сделать, чтобы спасти. Ничего. Он делает глубокий вдох, собирая все силы, чтобы продолжать: — Но сейчас у меня есть ты. И я могу тебе помочь. У меня есть ресурсы, чтобы это сделать. Я начну с тебя, Джуни. А когда стану генеральным директором, продолжу. Буду бороться с этой системой, неважно как. Я найду способ. Но начну с тебя. Намджун слушает, и разум отказывается верить, что в мире существуют такие люди, как Юнги — готовые жертвовать всем ради другого, ради того, кого система считает вещью. Может, он был прав вначале, и Юнги единственный такой на всей планете? Сквозь слёзы, задыхаясь от эмоций, Намджун шепчет: — Господин, я так хочу… стать другим. Перестать бояться. Но я не знаю, как. Голос дрожит, слова срываются, страх пытается заглушить их. Но в этот момент Намджун забывает о правилах, выдавливая из себя правду. Юнги качает головой, его взгляд полон нежности. — Я понимаю, Джуни. Но я рядом. Я помогу тебе на каждом шаге. Помогу привыкнуть к свободной жизни, справиться со страхами. Просто начни, шагни мне навстречу. Намджун чувствует, как сердце сжимается от отчаянного желания сделать этот последний шаг, довериться полностью, несмотря на страхи, которые вновь всколыхнулись в груди, несмотря на страх больше не справиться с жестокостью. Но, вопреки всему, он хочет открыть себя полностью. Хочет рискнуть в последний раз. Потому что в этом море ужаса, переживая заново весь ад прошлого, Намджун видел безопасность лишь в Юнги. Даже не доверяя ему до конца, он видел в Юнги что-то родное, чего не должен был ощущать. Кодекс кричал, что это неправильно, он не имеет права чувствовать такое к хозяину. Но месяцы, полные заботы, которую Намджун никогда не знал, доброты, которую он никогда не встречал за четыре года, день за днём подтачивали стены вокруг его сердца. Он хотел открыться, хотел довериться. Но как сделать этот шаг? Как переступить через всё, что система вбила в него? Юнги, видя его метания, мягко сжимает его пальцы, даря опору. — Ты можешь начать с чего-то простого, Джуни. Рассказать, о чём ты мечтал. Какую жизнь хотел прожить. У тебя есть этот шанс. Через несколько месяцев мы добьёмся твоей свободы. Слова заставляют Намджуна задрожать сильнее. И впервые он пытается заглянуть в прошлое не с болью, а с надеждой. Цепляется за воспоминания, впервые картины памяти не приносят сожалений. Голос дрожит, сбивается, но он заставляет себя говорить: — Я… учился на бизнес-факультете… Хотел открыть небольшой бизнес, как у… родителей. Слёзы подступают к глазам. Потому что родителей больше нет, а мечта, которая когда-то горела в нём, растворилась в тёмной бездне рабства. Но он заставляет себя продолжать, цепляясь за голос Юнги, за его тепло, за его веру в него. — Меня отчислили, — шепчет он, голос ломается, признание выворачивает наизнанку душу. Заставляет сталкиваться с самым страшным внутри себя. Юнги не перебивает, лишь мягко гладит его руки, успокаивает присутствием, возвращает спокойствие. Он понимает, что сейчас не время копаться в том, как Намджун оказался в рабстве, что произошло после отчисления. Этот разговор слишком болезненный, Намджун не был готов к нему. Вместо этого Юнги чуть подаётся вперёд, ловя чужой взгляд. — У тебя остался кто-то? Родственники, близкие, друзья? Намджун кусает нижнюю губу так сильно, что чувствует лёгкий металлический привкус крови. И качает головой, голос растворяется в тишине комнаты: — Нет, господин. Боль в груди становится острой, когда он вспоминает, как после смерти родителей остался один. Никаких родственников. Никаких друзей. Он так погрузился в учёбу, в попытки не потерять последнее, что у него осталось, что отрезал себя от всех. Никто не пришёл, когда его жизнь рухнула. Никто не ждал бы его, даже если бы он освободился. — У меня никого нет, — голос дрожит. — Я смог завести знакомство только с такими, как я. Он замолкает, сжимая челюсти, чтобы сдержать новую волну боли, не дать слезам вырваться снова. Воспоминания о единственном человеке, которого он считал близким, которого любил, приносили слишком много боли, слишком много вины, разрывающей на части. Система забрала и его, как забирала всё остальное. Юнги улавливает перемену. Узнаёт этот взгляд — слишком хорошо знает, потому что сам видел его в зеркале тысячи раз, вспоминая Ханну, свою собственную боль и бессилие. Он колеблется, не уверенный, стоит ли идти глубже, но всё же решает спросить: — Это кто-то дорогой тебе? Намджун опускает голову. Он не хочет говорить об этом, не хочет делиться. Это слишком личное, слишком дорогое, спрятанное глубоко внутри, где никто, кроме них двоих, не знал об этом. В памяти против воли вспыхивает день, когда Юнги открылся ему, рассказал о Ханне, о своём прошлом, о боли, которую носил в себе с детства. Сел за рояль впервые за почти двадцать лет. Он сделал это ради него. И Намджун чувствует, что хочет ответить тем же. Даже если это страшно, даже если каждое слово кажется разорвёт грудь. Но Юнги смог ему открыться, пережить свою боль, рассказав о ней вслух. Значит… и Намджун сможет. Сделав глубокий вдох, Ким старается начать говорить ровно: — Мы познакомились на рынке… Когда меня вернули после второй продажи. Я долго был там… меня никто не покупал. Несмотря на попытки контроля, голос срывается, и Намджун замолкает, сглатывая ком в горле. Взгляд Юнги терпеливый, внимательный, без малейшего намёка на давление. Он даёт силы продолжить. — Ему было всего шестнадцать. Он был… таким напуганным среди всех, кого привозили. Я… я помогал ему, как мог. Защищал, делился едой. Мы подружились. Намджун хмурится, боль в груди становится почти невыносимой, но он заставляет себя говорить дальше, цепляясь за поддержку Юнги. — Я обещал, что защищу его, — шепчет едва слышно. — Обещал, что мы сбежим. Лишь потом он замирает, осознавая, что только что признался в попытке побега — одном из самых серьёзных нарушений кодекса, за которое его могли бы уничтожить. Но Юнги не реагирует, только продолжает гладить его руки. Безопасность медленно возвращается в сознание. — Я подвёл его, — слёзы снова текут по щекам, горячие и неудержимые. — Обещал защитить, но не смог. Его забрали. А я ничего не сделал. Намджун окончательно срывается, закрывает лицо руками, не в силах остановить слёзы. Сколько времени он носил в себе эту вину, тяжёлый груз, который сжигал его изнутри? Он никогда не простит себя за то, что не смог защитить единственного близкого человека, единственного, кто ему доверял, кто надеялся на него. Лучше бы он сам умер тогда, чем позволил забрать его. Тёплые пальцы мягко отстраняют его ладони от лица, осторожно вытирают влагу со щёк. Юнги слегка поднимает его лицо, ловит взгляд, голос звучит тихо: — Его купили? Намджун качает головой, ответ получается рваным: — Не знаю, господин… В тот день увезли многих… Юнги хмурится, пытается собрать воедино кусочки этой истории. И в следующее мгновение спрашивает: — Ты знаешь что-нибудь о нём? Его имя, номер, откуда он? Намджун хмурится, не понимая, зачем эта информация, но через пару секунд кивает, стараясь выровнять дыхание, которое всё ещё сбивается от слёз. Юнги тянется к телефону на тумбочке. — Скажи мне всё, что знаешь. Я найду его, — голос полон решимости. Намджун замирает, разум отказывается верить услышанному. — Господин, вы…? — начинает он, но фраза обрывается, мысли путаются, не в силах собрать вопрос. Юнги хочет найти человека, которого он никогда не видел, только потому, что тот важен для Намджуна? Это кажется невозможным, слишком невероятным. Но Юнги сжимает его руку, вновь смотря в глаза. — Джуни, я надеялся, что у тебя остались родственники. Тогда я мог бы связаться с ними, вернуть тебя к ним. Но если у тебя есть только этот человек, я найду его. Где бы он ни был, я достану его. Если его купили, я выкуплю. — Почему, господин? — выдыхает Намджун, не веря. Юнги улыбается и смотрит так, будто Ким не понимает очевидных вещей. — Потому что он тебе дорог, — отвечает он просто и поднимает телефон, смотря с ожиданием. — Его зовут Чонгук, господин, — требуется несколько секунд, чтобы Намджун начал говорить. — Чон Чонгук. Он из Пусана. Юнги кивает, быстро записывает имя, пальцы двигаются уверенно, несмотря на поздний час и усталость. — Что-то ещё знаешь? Намджун хмурится, пытаясь вспомнить номер, но цифры растворяются в тумане воспоминаний. Взгляд становится тревожным, но в нём впервые за день мелькает что-то новое. Надежда. — Я знаю его класс, господин. Он… наложник. Слово падает, разбивая тишину, сердце сжимается от ужаса. Намджун так хотел, чтобы исчезновение Чонгука было связано с чем угодно, только не с покупкой. Потому что если его купили, Чонгук мог быть уже мёртв — в лучшем случае. А в худшем… Намджуна преследуют кошмары, в которых Чонгука забирают, заставляют делать то, что он не хочет, ломают его, как ломали многих. И каждый день он молился, чтобы эти кошмары не оказались реальностью.