Моё третье рабство

Основная задача куратора на этапе адаптации товара первой категории — достижение абсолютной поведенческой лояльности при сохранении высокого уровня эмоционального интеллекта, эмпатии, аналитических и творческих способностей. Товар должен оставаться инициативным, способным предугадывать желания клиента за доли секунды, но его воля к сопротивлению должна быть купирована на глубинном уровне. Использование грубого физического воздействия строго запрещено внутренним регламентом ввиду риска повреждения кожи, мышечных тканей и снижения рыночной стоимости товара. Для эффективного подавления сопротивления персоналу рекомендуется применять комплекс мер психологического форматирования: 1. Формирование доминантного страха перед внешней средой. Субъекту планомерно и методично внушается мысль об абсолютной фатальности системы рабства. Психика субъекта должна чётко зафиксировать: выход из системы легально невозможен, а любое неповиновение гарантирует немедленный спуск на самое дно, где его ждёт гарантированное физическое уничтожение. 2. Замещение вектора инициативы. Вся ментальная активность субъекта должна быть перенаправлена на одну цель — достижение комфорта через одобрение доминирующего лица. В ходе тренировок субъект должен усвоить , что малейшая ошибка в распознавании эмоций куратора ведёт к депривации комфорта. Напротив, идеальное упреждение желаний вознаграждается значительными премиальными условиями. Таким образом, интеллект не разрушается, а полностью мобилизуется и начинает использовать весь свой потенциал исключительно для того, чтобы быть идеальным и удобным, видя в этом единственный способ выжить. 3. Формирование абсолютной пластичности. Субъекта обучают принимать любые поведенческие паттерны будущего владельца как неизбежные и единственно верные условия существования. Из сознания полностью вытравливается само понятие справедливости. Если клиент проявляет жестокость, субъект должен анализировать это как задачу: как перестроить своё поведение, чтобы минимизировать гнев хозяина и максимально быстро вернуть его расположение. 4. Полная изоляция от других субъектов. Любое несанкционированное взаимодействие между субъектами центра строго пресекается. Субъекты могут находиться в одном классе, но им запрещается проявлять сочувствие к чужим наказаниям или обсуждать происходящее. Это исключает возможность формирования группового заговора и заставляет каждого субъекта проживать свой опыт в абсолютном одиночестве, ища опору и спасение только в фигуре куратора. 5. Автоматическая реакция. Субъект должен ещё до вербального приказа определять потребность господина в отдыхе, развлечении или тактильном контакте. Любая ошибка влечёт за собой немедленное и неизбежное наказание. Субъект также обязан пройти полный курс обучения языкам и дисциплинам, необходимым для развлечения и удовлетворения господина: танцы, вокал, игра на музыкальных инструментах и другие навыки по выбору куратора. Выдержка из закрытого регламента по подготовке лотов премиум-сегмента. Бостон, 2026 год.

***

Чонгук медленно открыл глаза, осматривая светлую спальню, погруженную в полумрак плотных штор. Этот интерьер за постоянные пробуждения ночью он выучил до мельчайших деталей. Два светлых кресла, низкие столики, настенное панно, зеркала, в которые не хотелось смотреться… Он выдохнул, сосредотачиваясь на тихом дыхании за спиной. Намджун прижимался к нему всем телом, тёплая рука покоилась на животе. И благодаря этому Чонгук ощущал слабую, но всё-таки безопасность. Хотя бы в эту секунду ничего не произойдёт. Хотя бы, если что-то случится, он будет не один. Прикрыв глаза, он снова погрузился в лёгкую дремоту. Ночь была бессонной, и казалось, он даже не спал. Кровать прогибалась, и это приносило чувство странного, чужого несоответствия. В центре такой мягкости не было, и спать здесь одновременно приносило чувство забытого хорошего времени и ощущение, что это всё не для него. Словно он просто не создан для этого мира. Но и вставать совершенно не хотелось. Спокойствие ощущалось таким хрупким, таким ускользающим, что казалось, стоит пошевелить пальцем, и момент разрушится без возможности вернуть. Снова придёт липкий ужас, который сковывал на протяжении всего вчерашнего дня. С того самого момента, когда его внепланово забрали из изолятора, сообщив, что его кто-то купил. С этого момента жизнь оборвалась. Чонгук не ощущал себя живым, но и не был мёртвым. Переходное состояние, которое зависело только от милости нового хозяина. И от его собственной силы пережить это. Он висел где-то призраком, бесплотным духом. Не ощущая боли, не воспринимая реальность. В голове билось желание выжить, убежать от самого сильного страха. Он всеми силами оттягивал момент своей продажи, но даже не предполагал, что его решат купить таким… Найдя по закрытым каналам, и заставив центр пойти на сделку. Тело до сих пор хранило память о прикосновениях, не позволяющих вырваться. Видя вокруг открытый мир, он хотел бежать куда угодно. Лишь бы от этого человека… Чонгук нахмурился, стараясь вытянуть себя из пучины мыслей. Сердце ускорялось, и он усилием воли переключил внимание на тёплую руку на животе. Всю ночь он просыпался, чтобы убедиться, что Намджун рядом. Что он не мираж, не видение, пришедшее под наркотиками или в предсмертной агонии. А правда тот самый Намджун, который не просто выжил, но и изменился так, что Чонгук не сразу его узнал. Лишь голос и глаза выдавали. Только спустя время взгляд начал различать в этом человеке того раба, с кем он познакомился на складе. Где серая роба? Где потухший взгляд, полный безнадёжного ожидания смерти? Где следы недавних ударов? Чонгук сжимал в пальцах мягкую ткань чужой футболки и всё время казалось, что он во сне. В том самом сне, где в Цюрихе круглый год цвели парки, где сквозняк приносил с собой свежесть весны и аромат масляных красок… Где Намджун читал рядом с ним, а тётя хвалила его рисунки, прижимаясь поцелуем к волосам… Слух уловил шорох, и не успел Чонгук открыть глаза, как его открытой ладони, свисающей с края кровати, коснулось что-то холодное и мокрое. Он вскочил на инстинктах, вырываясь из сна и отползая по кровати. Следом подскочил Намджун, потянулся рукой к нему. — Гуки, что?... Сонно моргнул, осматривая тяжело дышащего Чонгука, взгляд которого направлен в одну точку. Повернувшись к двери, Намджун прищурился, пальцы на автомате потянулась за очками. Благодаря линзам, в полумраке рядом с постелью проступила белая пушистая фигура с открытым ртом и высунутым языком, с любопытством смотрящая на Чонгука. — Не бойся, — выдохнул Намджун, касаясь чужой спины. — Это Мони, он не кусается. Наверное, соскучился и решил зайти. Не переживай, он правда хороший. Самоед, услышав своё имя, встал и радостно завилял хвостом, тихо урча. Чонгук вздрогнул, и Намджун, вытянув руку, произнёс: — Мони, сидеть. Сидеть. Пёс проворчал, тихонько проскулил, но приземлился обратно. — Видишь, он очень послушный мальчик, — улыбнулся Намджун. Сглотнув, Чонгук совсем едва расслабил плечи, взглядом продолжая неотрывно следить за движениями собаки. Прошло ещё несколько долгих секунд, прежде чем он прошептал: — Почему он тебя слушается? — Потому что он мой. Я его дрессировал, — Намджун улыбается, ловя удивление в глазах напротив. — Его мне подарил хён. — Добавляет он, предчувствуя вопрос. Удивление на лице Чонгука медленно сменяется чем-то тяжёлым. Он отводит глаза, снова закрываясь в себе. — Он хороший, Гуки, правда, — снова пытается Джун. — Он всегда заботится обо мне. И о тебе тоже будет. — Но, не видя ответной реакции, сдаётся, поднимаясь. — Я схожу за завтраком, ладно? Всего на пятнадцать минут. В карих глазах мелькает чистый испуг, рука Чонгука ловит чужую ладонь, стискивая её до побеления костяшек. Намджун на автомате гладит тонкое запястье и повторяет более медленно: — Всего пятнадцать минут, Гуки, я просто принесу завтрак сюда, чтобы нам было комфортно. — Он указывает на часы на стене. — Я вернусь, обещаю. Я никогда больше тебя не брошу. Требуется ещё несколько минут и обещаний, прежде чем получается выйти за дверь и утянуть ворчащего Мони за собой. Прищурившись от яркого света, Намджун повернулся к лестнице. Спускаясь по ступенькам, он тёр глаза, стараясь убрать ощущение сухости. В нос проник аромат чего-то сладкого, из-за чего в животе шевельнулось чувство голода со вчерашнего вечера. Нагретый солнцем керамогранит приятно грел босые ноги, пока Намджун шёл по запаху. Завернув за угол, он отшатнулся, не замечая Юнги, и тот на автомате вытянул руку, готовый подхватить. Чужой взгляд наполнили сотни тысяч эмоций, каждая из которых вспыхивала и пропадала за мгновение. — Как ты? — раздался тихий вопрос, и тёплая ладонь опустилась на предплечье. — Как Чонгук? Мони его не напугал? Я следил за ним, но он умудрился проскочить, — виновато добавил Юнги, хмуро провожая пса на кухню. От знакомых и ласковых прикосновений по телу разлилось тепло, плечи впервые за долгие часы опустились. Намджун разрешил себе закрыть глаза, а в следующую секунду почувствовал объятия и пальцы в волосах, позволяющие уткнуться в изгиб шеи. — Я рядом, Джуни. Я с тобой, — раздался над ухом тёплый голос. Усадив его за стол, Юнги опустился рядом, сжимая чужую ладонь и машинально массируя кожу. — Как вы оба? — вновь спросил, ловя карий взгляд. — Расскажи, чем я могу вам помочь? — Я не знаю, хён, — спустя несколько секунд тишины ответил Намджун. —- Чонгук… с одной стороны, не так уж и плохо… — он замолчал, опуская голову и добавил уже тише. — Но… я знаю, как долго можно скрывать своё состояние из-за страха. Пальцы Юнги на мгновение остановились, а потом снова продолжили ненавязчивый массаж. — Я понимаю, Джуни, — тишину нарушил слабый голос. — Тебе потребовалось много времени, чтобы поверить, что вокруг безопасно. И Чонгуку тоже оно нужно. Но мы справимся. Вместе мы справимся с чем угодно. — Мин постарался улыбнуться, придвигая стул ближе. — Я уже писал Хосоку, он сказал, что у Чонгука очень хорошие показатели, и мы всё сделали правильно. Повернувшись, он кивнул на серую мраморную столешницу гарнитура, где стоял поднос с наполненными тарелками. — Я приготовил вам несколько вариантов завтрака. Там есть каша, омлет, рис, йогурт и фрукты. Не знал, что захочет Чонгук. Вчера он отказался, и мне хотелось предложить ему разные варианты… Может быть, он на что-то согласится, — быстро добавил Юнги, отводя глаза. Скрывая дрожь в пальцах, он переключился на Намджуна. — Как ты себя чувствуешь? Смог поспать? — Немного, хён, — пожал плечами тот. — Чонгук очень часто просыпался, я не думаю, что мой сон был глубоким. — Ничего страшного, — Юнги покачал головой. — Я постараюсь создать для вас все условия для отдыха. Если получится, обязательно поспи днём. Поднявшись, он переставил поднос к Намджуну, и на секунду повисла неловкая тишина. Помявшись, Юнги осторожно предложил: — Может… хочешь поесть здесь? Намджун поднял голову, кусая губы до металлического привкуса. Он бы хотел. Очень хотел. Сесть рядом, почувствовать тепло Юнги плечом. Ощутить спокойствие, которое уже много месяцев было тихой гаванью в Корее. Но стоило представить Чонгука одного, испуганного, свернувшегося в комок в огромной чужой кровати, как внутри всё скручивалось узлом. — Прости, хён… Я не могу, — опустив голову, он медленно покачал ей. Юнги тут же поднял руки, не давая договорить. Тёплая ладонь легла Намджуну на плечо, большой палец мягко погладил ключицу сквозь тонкую ткань футболки. — Не извиняйся, Джуни, — в голосе разлилась искренняя нежность. — Я понимаю. Правда понимаю. Но, если тебе вдруг захочется… просто спустись. В любое время. — на секунду замолчав, он добавил с горечью: — Я не смогу помочь Чонгуку как ты… Намджун попытался улыбнуться в ответ, но получилось лишь слабое, дрожащее движение. Тихо поблагодарив, он взял поднос. Юнги схватил норовившего кинуться за хозяином Мони за ошейник. Тот завилял хвостом, жалобно поскуливая. — Не надо, — протянул он, провожая Кима взглядом. — Джуни сейчас занят, малыш. Потерпи несколько дней моё неприятное общество… Поднявшись на второй этаж, Намджун остановился перед дверью и глубоко вдохнул. — Это я, Гуки, — произнёс он и только после этого медленно открыл дверь и вошёл в тёмную спальню. Первое, что он увидел в приглушённом свете — широко распахнутый, полный испуга взгляд. На долю секунды в нём мелькнул настоящий страх, быстро сменяясь привычной настороженностью. Чонгук вытянул шею, привставая на кровати, пока закрывалась дверь. — Где он? — прозвучал едва слышный шёпот. На несколько секунд Намджун растерялся, не сразу поняв, о ком речь. Боль острой иглой пронзила грудь. Он спрашивает про Юнги… — Он внизу, — голос старался звучать спокойно, пока руки опускали поднос на низкий столик у кресла. — Он сюда не поднимется, Чонгук, обещаю. Он не хочет тебя пугать. Казалось, эти слова пролетели мимо. Тот даже не моргнул, продолжая сидеть, напряжённо вжавшись в спинку кровати. Подойдя к окну, Намджун раздвинул тяжёлые шторы. Яркое солнце хлынуло в комнату, а за ним открылся вид на высокие пальмы и далёкую синеву, блестящую под лучами. — Хочешь поесть на балконе? — Джун кивнул в сторону стеклянной двери. Чонгук резко замотал головой, и Намджун сразу отступил: — Ладно… Тогда останемся здесь. — Он опустился прямо на пол, кивая на еду. — Гуки, тебе нужно поесть хотя бы немного. — Я не хочу, — прозвучал резкий ответ. — Хотя бы немного, — тихо повторил Намджун. — Мне… будет сложно есть одному, зная, что ты голодаешь. Он произнёс это машинально, а следом поймал себя на осознании: Юнги делает так же. Когда хочет успокоить, вернуть из мыслей, уговорить… В горле встал тянущий ком от понимания, как собственный голос стал похож на чужой. Чонгук смотрел безразлично несколько минут, и Намджун успел потерять надежду, как тот неохотно сполз с кровати, садясь рядом. Начав есть первым, Ким подвинул тарелку с овсяной кашей и свежими ягодами ближе к мальчику. — Попробуй. Это очень вкусно. Затаив дыхание, он смотрел, как Чонгук неуверенно взял ложку. Как пустой взгляд скользил куда-то сквозь посуду и стол, пока каша медленно падала с ложки обратно в общую тёплую массу. — Когда я только оказался у хёна… — проговорил Намджун почти шёпотом. — Я тоже боялся есть. Чонгук слегка поднял голову. Впервые за всё время в глазах мелькнуло что-то, кроме страха и безразличия. — Я боялся, что съем — и больше мне не дадут, что это проверка, — продолжал говорить он, сглатывая ком в горле. — Боялся, что надо мной просто издеваются… Но, Гуки, еда здесь не пропадёт. И если ты захочешь что-то особенное, что угодно — скажи мне, я принесу. Чонгук смотрел долго, в глазах читался вопрос, который так и не осмелился сорваться с губ. Вкладывая в слова всю свою веру, Намджун произнёс: — Я почти год живу у хёна. Он совсем не такой, как другие, он никогда не обидит. Обещаю, Гуки. Только не он.

***

После завтрака Намджун убирал почти нетронутую еду обратно на поднос. Взгляд снова упал на белую, помятую после сна одежду из центра, которую Чонгук отказался снимать вчера. — Может… всё-таки хочешь принять душ? — осторожно спросил он. — Смыть то место… Чонгук резко замотал головой. Намджун нахмурился, невольно вспоминая себя год назад. Такого же испуганного, замкнутого, не доверяющего даже собственной тени. — Хочешь… я буду сидеть рядом, пока ты будешь в душе? — попробовал он ещё раз. Помяв край своей одежды дрожащими пальцами, тот почти незаметно кивнул. В ванной Намджун показал белые полотенца, аккуратно положил рядом заранее подготовленную пижаму из светлого хлопка. Стоя посреди комнаты, Чонгук обхватил себя руками, скользя взглядом по просторной комнате. — Я… отвернусь, — опустив взгляд, Намджун сел на кушетку у стены, уставившись в противоположный угол. В мыслях пролетели долгие дни на складе. Они мылись все вместе, он столько раз видел Чонгука без одежды. Видел, как тает вес, как плечи съезжают вперёд в вечно защитной позе…. Тогда у них не было прав, но между ними не было никакой стены. А теперь она появилась. Несмотря на то, что Чонгук всё так же тянулся к нему, всё также видел в нём единственного безопасного человека в огромном и страшном мире, между ними пролегла невидимая преграда. Из-за долгой разлуки, из-за того, каким сломанным вернулся Чонгук, из-за того, как сильно изменился Намджун. Они всё ещё были рабами… Но равными ли?... Скосив взгляд левее, он скользнул им по собственной фигуре в зеркале. Густые чистые волосы, аккуратная стрижка, слегка позолоченная загаром кожа, виднеющиеся очертания мышц под футболкой… Разве так выглядят рабы? Первые недели у Юнги он долго не мог узнать своё отражение. Смотрел на выступающие рёбра, впалые щёки, глаза с постоянным страхом в глубине и видел кого-то чужого… Неужели… Неужели, Чонгук испытывает сейчас то же самое?.. Он ведь ещё ребёнок…Детям нельзя такое чувствовать. Нельзя так себя ненавидеть. Какой монстр вообще решил, что можно продавать детей? Какое чудовище посчитало, что, если на этом можно заработать, значит — это нормально? После душа Чонгук выглядел немного спокойнее. Мокрые чёрные волосы слегка вились, обрамляя лоб, и на мгновение он стал слишком похож на того мальчика, которого Намджун встретил на складе холодной январской ночью. — Может, хочешь о чём-нибудь поговорить? — он мягко улыбнулся. Тот едва заметно покачал головой, не поднимая глаз. — Ладно… Тогда хочешь, я тебе что-нибудь почитаю? Ответа снова не последовало. Чонгук молча забрался на кровать и лёг, отвернувшись спиной к нему. Колени вновь прижались к груди, лицо спряталось в складках одеяла. Намджун протянул руку, пальцы бессильно сжали воздух. Хотелось обнять, прижать к себе, в который раз шепнуть, что здесь безопасно, и теперь всё будет хорошо. Но слова ничего не изменят. Как не меняли для него. Где тот мальчик, которого он знал? Который плакал у него на плече, кто горел призрачной надеждой и просил рассказывать сказки о свободе каждую ночь, кто делился историями про тётю, мечтая вслух об их совместном будущем… Сейчас перед ним лежала лишь оболочка. Тяжело опустившись на постель, Намджун услышал вибрацию телефона на тумбочке. Разблокировав экран, он увидел сообщение от Юнги. Хён: «Как Чонгук? Он поел хоть немного? Может, хочет что-то другое?» Усталость и тревога снова навалились сверху, сдавливая тело. Пальцы дрогнули, начав набирать ответ.

«Я уговорил его немного поесть. Он только что сходил в душ. А теперь лёг и ни на что не реагирует. Я предложил ему почитать, а он будто ничего не хочет…»

Прикрыв глаза, он дописал, борясь с нарастающей тяжестью внутри:

«Хён, мне так страшно за него… Он никогда таким не был. Я боюсь… вдруг мы не сможем ему помочь?»

Отправив сообщение, он машинально прокрутил несколько раз кольцо-антистресс на пальце. Тишина казалась слишком оглушительной. Спустя минуту телефон в руках отозвался коротким вибро-сигналом. Хён: «Знаешь, Джуни, когда я только купил тебя, я каждую минуту думал, что со мной что-то не так. Каждую минуту думал, что всё делаю неправильно. Потому что ты был таким закрытым… так меня боялся… Несмотря на всё, что я пытался делать. Лишь со временем я понял, что этот период был неизбежен. Как бы ни было больно. А сейчас мы вдвоём проживаем такой же период. Но теперь я не могу никак помочь. Мне тоже очень страшно, Джуни. За вас обоих. Я лишь надеюсь, что Хосок не ошибается в своей стратегии» Горький ком подкатил к горлу, в глазах защипало, и Намджун быстро сморгнул влагу.

«Хён, не говори так. Где бы мы были, если бы не ты и твоя помощь?»

Он помедлил, а потом добавил ещё одно сообщение:

«Я часто думаю, что не справился бы без тебя. Даже если бы у меня был Хосок-хён… я бы не смог справиться без тебя.»

Сообщения пометились двумя галочками, но ответа не последовало. Тревога сильнее сжала сердце. Намджун продолжил набирать, не в силах сдерживать поток мыслей:

«Мне правда так страшно, хён… Я понимаю, что это пройдёт, помню слова Хосока-хёна. И помню, что у меня это тоже прошло. Но… мне так больно видеть его таким и понимать, что я сейчас ничего не могу сделать.»

Пальцы на мгновение замерли над экраном, перед тем как закончить:

«Ты чувствовал то же самое со мной?»

Когда появилась надпись «печатает…», Намджун затаил дыхание. Хён: «Мне кажется, я всегда это чувствую, Джуни. Я бы очень хотел изменить весь мир, чтобы быть уверенным, что он никогда больше тебе не навредит. Чтобы ты никогда больше не почувствовал боли. Я бы хотел одной подписью закончить всё рабство во всех странах. Но каждый день я понимаю, что не могу этого сделать. И всё, что мне остаётся — ждать возможности. Что когда-нибудь в будущем у меня получится.» Намджун перечитывал сообщение снова и снова. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец подступили к глазам.

«Как ты это выдерживаешь, хён?»

В этот раз ответ не приходил дольше, а когда в чат прилетело новое облако сообщения, по телу прошла волна мурашек, холодя заднюю часть шеи. Хён: «Я обращаю внимание на твой прогресс. Каждый раз, когда ты делаешь что-то, чего раньше не мог себе позволить, я радуюсь. И каждый такой момент напоминает мне, что я всё делаю не зря. Как бы трудно ни было и как бы долго ни длилось… это работает. И ты — живое тому подтверждение. Смотря на тебя, я представляю других таких же людей. И ради них встаю и иду работать дальше. Думаю, если бы не это, может, я бы не выдержал. Может, сбежал бы в свободную страну. Или сдался. Но ты… держишь меня. Ты держишь мою веру.» Пальцы замерли над экраном, пока глаза снова и снова бегали по строчкам. «Ты держишь мою веру». Фраза снова и снова всплывала, выжигаясь в сознании ярко-оранжевыми буквами. Он… даёт силы Юнги? Намджун нахмурился. Все эти месяцы он искренне считал себя просто спасённым. Человеком, которому по какой-то нелепой случайности выпал шанс получить доброго хозяина. Но сейчас весь мир будто встал с ног на голову. Неужели для Юнги он не просто ответственность? Неужели… Он важен для него как… кто-то равный? Перед глазами пронеслись сотни ярких воспоминаний. Тёплые вечера, когда Юнги сидел рядом, слушая его мнение про книгу. Утренние объятия, рука в волосах и хриплое «Как спалось, Джуни?» Совместная готовка за разговорами про новую премьеру фильма. Подарки без повода. Взгляды, полные чего-то невероятно приятного. Слова поддержки и руки, прижимающие к себе, когда кошмары не давали спать… Пазл за пазлом в голове начала складываться картинка. Неужели Юнги делает всё это не просто потому, что он хороший человек… а потому что он ему дорог? По телу разлилась оглушительная горячая волна, смешанная с дрожью. Сердце заколотилось чаще. Это не может быть правдой. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Они же такие разные. Совершенно разные миры и статусы. Что Юнги мог найти в сломанном рабе третьего класса? Намджун прикусил губу, вновь опуская взгляд на светящийся экран. Помедлив ещё несколько секунд, он всё-таки написал: «Хён, я не знал, что я могу быть для тебя кем-то таким важным. Но если моя жизнь даёт тебе силы бороться с этим миром, то я буду стараться больше. Ради тебя.»

***

Следующие три прошли в туманном забытие. Время потеряло чёткие границы, сливаясь в одно сплошное молочное полотно. Намджун спускался вниз несколько раз в день, но всегда ненадолго. Вина и тревога заставляли быстро возвращаться обратно. Каждый раз, когда Намджун появлялся на первом этаже, Юнги встречал его, обнимал, гладил по спине, массировал плечи и молча передавал что-то с собой: пакетик кислых конфеток, пару ягодных пирожных, головоломку или новую книгу. Но Намджун помнил эти встречи урывками. Каждый раз, открывая дверь в комнату, в чужих глазах встречал страх. Вспыхивал и угасал, сменяясь тревожным ожиданием. Намджун думал, самым тяжёлым будет нахождение рядом с Чонгуком. Долгие часы вместе в попытках выдержать замкнутое состояние и не прогибаться под тяжёлым грузом прошлого, что всё чаще проникало в сознание. Хосок предупреждал его об этом. Каждый день они списывались, Намджун отправлял подробные отчёты, делал всё, что говорил психотерапевт. Но самым сложным оказалось другое. Невозможность находиться рядом с Юнги. Уже к концу второго дня Намджун начал чувствовать острую нехватку того спокойствия, которое за последние несколько месяцев успело стать родным ощущением безопасности. Он пытался списывать всё на акклиматизацию, на тяжёлые эмоции и воспоминания… А потом наступила ночь. Ложась в кровать и обнимая Чонгука, он отчаянно хотел, чтобы обняли его. Хотел услышать хриплый мурчащий шёпот на ухо «спокойной ночи, Джуни». Просыпаясь утром, он видел Чонгука. Засыпая, он видел Чонгука. Завтракал с Чонгуком. Весь день видел лишь его. Не было привычной готовки вместе, не было тихих моментов, когда каждый занимается своим делом, но находится рядом. На третий день нехватка Юнги стала особенно сильной. Намджуну хотелось остаться внизу хотя бы на минуту подольше. Посмотреть вместе фильм, поговорить про книгу, уткнуться носом в шею, чтобы снова почувствовать ставший родным свежий аромат геля для душа и шампуня. Хотелось ещё раз ощутить на себе полный чего-то невозможно нежного взгляд. Внезапно, вся привычная жизнь, каждое любимое занятие, каждое маленькое счастье оказалось неразрывно связано с Юнги.

***

Открывая глаза, Намджун фокусирует взгляд на тёмной макушке перед носом. Вдохнув глубже, пытается потянуться и разогнать сонную тяжесть. Чонгук под его рукой не реагирует, хотя дыханию ясно, что он уже проснулся. По заученной за несколько дней привычке Намджун выбирается из кровати. Уходит в ванную, не глядя открывает кран и плещет холодной водой в лицо. Пальцы машинально достают зубную щётку, выдавливает пасту и совершают несколько механических движений вверх-вниз, влево-вправо. Пальцы бессознательно распределяют крем по лбу, щекам и подбородку. Так было вчера. И позавчера. И будет завтра. Открыв шторы, Намджун впускает в комнату яркий утренний свет. Повернувшись, тихо спрашивает? — Гук-а, ты хотел бы что-нибудь особенное на завтрак? Ответ — уже привычная тишина. Шагая босыми ступнями по лестнице, тело пробуждается от прохлады мрамора. Завернув, он окунается в залитое золотым светом пространство. За большими раздвижными дверьми видно сидящего на шезлонге Наоки. Мони с радостным лаем носится за фризби, которое время от времени кидает телохранитель. Поворачивая голову влево, Намджун чувствует, как с плеч медленно спадает тяжёлый груз. Юнги замечает его сразу. Подходит неслышно, мягким движением касается спины, заглядывает в глаза. А во взгляде столько заботы и тепла, что на секунду хочется бросить всё. Остаться здесь хотя бы сегодня. Провести утро так, как он привык проводить последние месяцы. Юнги всегда близко. Всего в нескольких десятках ступенек. Но при этом недосягаемо далеко. Насколько сильно он зависим? Насколько сильно Юнги ему необходим? Весь фундамент, на котором он только-только начал стоять разворотили, вырвали с корнем и бросили на скалы. — Джуни, — тихо зовёт Юнги. Пальцы медленно запускаются в светлые волосы. — Тебе нужно отдохнуть, хотя бы немного. Хосок сказал, постепенно можно увеличивать перерывы. Посмотреть, как отреагирует Чонгук. Тебе нужно не забывать о себе, чтобы не потеряться. — Хён… он совсем не меняется, — Намджун закрывает лицо и тяжело выдыхает. — Я надеялся… что через пару дней хотя бы что-то замечу, но он всё так же лежит и ничего не хочет. Между бровей Юнги пролегает складка, делая его старше на несколько лет. — Но ты ведь тоже не сразу начал иначе реагировать на всё, Джуни, — мягко напоминает он. — Я тоже ждал быстрых результатов. И сейчас вновь мечтаю, чтобы каким-то чудесным образом Чонгук смог поверить в нашу доброту всего за пару дней безопасности. Но… — он поджимает губы. — Наверное, не зная психологию человека так, как Хосок, мы не способны полностью понимать, как восстанавливается психика. Я лишь знаю, что время абсолютно у всех будет разное. Переплетая пальцы с пальцами Намджуна, Юнги гладит его руку. — Но чтобы у него был этот шанс, нам нужно продолжать оставаться ради него сильными. Я всегда был и остаюсь твоей опорой. Останусь и дальше, если ты этого хочешь, — во взгляд добавляется непреклонность. — Теперь тебе тоже нужно научиться быть опорой для Чонгука. Я считаю, это очень несправедливо, потому что ты ещё не научился быть опорой для себя. А Хосок уже говорит тебе делать такой огромный скачок вперёд, — вздохнув, Юнги качает головой. — Но я ничего не могу сказать против. Потому что у меня нет другого варианта, как помочь. Смотря на поднос с разнообразием блюд, Намджун произносит в пустоту: — Я так боюсь, что задержусь на лишнюю минуту и случится что-то плохое. — Мы не можем всего предугадать, — тихо отвечает Юнги. — Я стараюсь всегда оградить тебя от всего, что может произойти. Но при всех моих деньгах и власти я не могу защитить тебя от кошмаров и прошлого. Не могу забрать воспоминания и боль. Но я могу быть рядом в нужный момент, чтобы помочь тебе. — Он делает шаг ближе, голос становится ещё глубже: — Попробуешь сегодня спуститься после завтрака? Хотя бы ненадолго. Намджун долго смотрит на мраморные прожилки на столешнице, а потом медленно кивает. Поднимаясь с подносом, он обещает себе задержаться лишь на двадцать минут. Зайдя в комнату, Намджун хмурится, осматривая пустую постель со смятым одеялом. Сердце на секунду пропускает удар. Чонгук ведь не мог выйти? Он бы увидел. Остановив взгляд на закрытой двери в ванную, Намджун облегчённо выдыхает и ставит поднос на столик у кресла. Наверное, отошёл туалет. Замерев, он бегает взглядом по комнате. Странно. Раньше Чонгук никогда не уходил, пока его нет в комнате. — Чонгук? — подойдя к двери, он тихо зовёт. — Ты там? Тишина. Сердце снова сжимается и тут же пускается в учащённый ритм. Приложив ухо к поверхности дерева, Намджун не улавливает шума воды. — Чонгук? — Вновь пробует он, стуча костяшками пальцев. — Гуки, ответь мне. В груди разливается липкий, ледяной ужас. Руки начинают мелко дрожать, когда пальцы сжимают прохладную ручку. — Гуки, я войду, хорошо? Он жмёт на металл, но закрытый замок не поддаётся. Механизм глухо щёлкает, оставаясь на месте. В одно мгновение во рту становится сухо, а по позвоночнику ползёт липкий страх. — Чонгук! — Намджун бьёт ладонью по дереву. — Чонгук, пожалуйста! Открой мне! Собственный пульс бьётся в горле, перекрывая доступ кислорода. Лёгкие жжёт, воздух становится слишком густым и тяжёлым. Комната вокруг сужается, зажимая в тиски. — Чонгук! — голос срывается на чужой хрип. Намджун наваливается на дверь плечом, перед глазами плывут тёмные пятна. Снова не справился. Снова не успел. Снова подвёл. Ручка в очередной раз выскальзывает из взмокших пальцев. Внутри что-то окончательно трескается и рушится. Ноги работают быстрее разума, Намджун отшатывается от двери. Пространство вокруг смазывается в цветные полосы. Он едва не оступается, вылетая из спальни. Всё внутри выгорает дотла, оставляя лишь голый, первобытный ужас. — Юнги! — крик разрывает горло. На разделочной доске лежат дольки фруктов. Руки двигаются неторопливо, пока нож нарезает спелые персики и клубнику, надеясь, что сладкий вкус вызовет у Чонгука хотя бы одну тёплую ассоциацию. Подцепив один ломтик, он закидывает его в рот. Намджуну тоже должно понравиться. Лезвие входит в мякоть следующего плода, пуская сладкий сок по дереву. Тишину виллы разрывает крик со второго этажа. Нож выскальзывает, с громким звоном падая на пол. Разум не успевает осознать слова, одного только голоса Намджуна, наполненного животным ужасом, достаточно. Юнги срывается с места. Перескакивая через ступени, задыхается от образов, которые сознание швыряет ему со скоростью пулемётной очереди. Белая кровать, залитая чужой кровью. Чонгук, шагающий из окна. Наёмники, ломающие Намджуну рёбра. Холодный силуэт отца и приказ уничтожить каждого, кто посмел стать для Юнги дорогим… Он врывается в открытую спальню, задевая плечом косяк. Глаза лихорадочно мечутся по комнате и сразу выхватывают Намджуна у запертой двери. Хватает доли секунды, чтобы мозаика в голове сложилась, принося ещё более острую волну ужаса. Кинувшись к двери, Юнги дёргает ручку и наваливается плечом. Дерево жалобно скрипит, но не поддаётся. На плечо опускается чужая рука. Юнги резко оборачивается, не сразу видя Наоки. Тот отстраняет его, опускаясь на одно колено. Выверенным движением пальцы вгоняют тонкую металлическую спицу в крошечное отверстие над ручкой замка. Секунды тянутся мучительно медленно, но наконец в тишине раздаётся тихий металлический щелчок. Нажав на ручку, Наоки распахивает дверь. Юнги врывается первым. Глаза лихорадочно бегают по светлому помещению, ища следы крови. Но её нет. Чонгук находится в одном из углов. Сжатый в маленький, дрожащий комочек, кажущийся таким невыносимо крошечным. В одно мгновение тело замирает, отступая. Намджун кидается в освободившийся проём, падая перед Чонгуком на колени. Хватает его руки, которыми тот закрывает лицо и голову. Юнги словно в замедленной съёмке видит, как Намджун поднимает чужое заплаканное лицо, осматривая дрожащее тело. А потом сдвигает рукав на одной руке, резко останавливаясь. На запястье алеют свежие полосы. Сердце Юнги проваливается куда-то вниз, болезненно ударяясь. Льющейся крови нет, но мозг не перестаёт подсовывать страшные варианты. Ещё бы несколько секунд… Наоки отвлекает его, коснувшись плеча. В руках телохранителя взгляд выхватывает маникюрные ножницы, которые тот поднял из раковины. Поворачиваясь к Намджуну, Юнги видит, как шевелятся его губы. Но слух не разбирает ни единого слова. Всё вокруг будто обложено плотным слоем ваты. Он вздрагивает, слыша быстрые шаги за спиной. Обойдя его, Наоки протягивает Намджуну аптечку. Опустив ладонь на лопатки Юнги, телохранитель настойчиво выводит его из ванной, а затем и из спальни. В коридоре второго этажа они останавливаются. Юнги опирается о стену, кладя влажные ладони на колени. Голова кружится. Грудь часто вздымается, а воздуха всё равно не хватает. В ушах стоит странный, плотный гул, сквозь который снова и снова прорывается дикий, надрывный крик Намджуна. Перед глазами вспыхивает белый кафель. А следом — старая, давно похороненная в памяти картинка. Тёмные коридоры. Зеркала. Слёзы. Учащённое дыхание и собственный голос, разрывающий горло: — Она не виновата! Это я! Я сломал… Юнги зажмуривается, пытаясь отогнать видение, но оно уже цепляется в него, сжимая горло. Голос Наоки доносится откуда-то издалека, из-под толщи воды. Тело не шевелится. Взгляд ловит на стене колышущуюся тень от листьев за окном. Эта мелкая деталь почему-то кажется сейчас самой важной на свете. — Юнги, — голос становится громче, чужая ладонь сжимает плечо, слегка встряхивая. Его выдёргивают на поверхность из ледяной океанской пучины. Гул в ушах пропадает, возвращается тихое гудение кондиционера, далёкий шум прибоя за окном. Медленно повернув голову, он фокусирует взгляд на лице Наоки. Телохранитель стоит близко, с беспокойством осматривая его. — Звони Хосоку, — произносит он медленно. Смысл доходит не сразу. В голове щёлкает тумблер. Хосок. Нужно рассказать ему. Кивнув, Юнги тянется в карман, но пальцы натыкаются на пустоту. Вспомним, что оставил телефон на кухне, он идёт к лестнице. Рука хватает смартфон с мраморной столешницы. Дрожащие пальцы открывают быстрый набор, со второго раза нажимают на нужную иконку контакта. На третьем гудке в трубке что-то щёлкает, и раздаётся знакомый голос. — Да, Юнги? — На фоне слышится шуршание бумаг. — Хосок, тут… — голос срывается. Юнги запинается, внезапно не зная, как сформулировать мельтяшащие в голове мысли. В динамике шуршание резко прекращается. — Юнги, вдохни и выдохни, — чужой голос приобретает твёрдость. — Быстро назови, что вокруг синего? — Я… — Юнги неосознанно следует инструкции, скользит взглядом по кухне и гостиной. — Ваза на столике, декоративная подушка… — Глаза мечутся в поисках деталей. — Тарелка, детали на ковре. — Хорошо, глубокий выдох, — тон становится заземляющим. — Вы в безопасности? — Да… всё в порядке, — выдаёт Юнги с трудом. — Теперь, что случилось? Сглотнув вязкую слюну, он свободной рукой зарывается в волосы. — Чонгук… — челюсти сжимаются. — Ножницы. Он нашёл ножницы. Мы… вскрыли дверь, но у него порезы на запястье. Крови не много, но… Господи, Хосок, он резал себя. Он сейчас с Намджуном, я ушёл. — Ты всё сделал правильно, — в голосе психотерапевта слышится явное облегчение. — Ты огромный молодец, Юнги, послушай меня внимательно. Чонгук сделал это не потому, что хотел умереть. Юнги жадно ловит каждое слово, пока бешеное сердцебиение начинает с трудом замедляться. — Это была попытка вернуть хотя бы какой-то контроль над собственным телом в момент, когда реальность вокруг слишком резко и сильно изменилась, — продолжил Хосок. — Такое часто бывает, когда жертва впервые оказывается в относительной безопасности. Психика не успевает это осознать и привыкнуть. — Что мне делать, Хосок? — умоляюще спрашивает Юнги, сжимая телефон. — Скажи, что мне делать? — Самое главное — состояние Намджуна, — чётко проговаривает Хосок. — К ним в спальню больше не заходите и обеспечьте абсолютную тишину. Сделай Намджуну крепкий, очень сладкий чёрный чай с мятой или ромашкой. Чонгук пить, скорее всего, не будет, но Намджуну он нужен. Оставь бокал у двери, не стучи, напиши сообщение. Прижимая телефон ухом к плечу, Юнги подходит к шкафчику, быстро доставая упаковку с чаем. — После этого проверьте первый этаж, — спокойный уверенный голос помогает сосредоточиться. — Второй проверите позже. Уберите со всех видных мест все острые предметы, исключите любую случайную угрозу на будущее. Схватив небольшой блокнот, Юнги записывает беглым почерком задачи. В динамике снова раздаётся голос Хосока: — И купи гамма-аминомасляную кислоту, дозировка 500 миллиграммов. Пить по одной капсуле два раза в день курсом. Закончив выводить буквы, он подчеркивает и хмурится: — Сейчас закажу. Это для Чонгука? В трубке раздаётся сочувствующий вздох. — Нет, Юнги. Это для тебя. — В голосе звучит строгость. — Чонгуку сейчас категорически нельзя давать никакие препараты. Вообще ничего, даже безрецептурного. Он в глубоком шоке, его нервная система крайне непредсказуема, и любое медикаментозное вмешательство без личного осмотра и анализов может только навредить. — А Намджун? — Юнги замирает с ручкой в руке. — Ему разве не нужно? — Намджуна защищает его база, — успокаивает Хосок. — Ты сам каждые несколько месяцев возишь его в клинику и присылаешь мне все разборы. Тот комплекс, который он пьёт, полностью закрывает все потребности. — Сделав паузу, он добавляет тише: — Это временная заглушка, Юнги. Ты выжмешь свою нервную систему досуха, если не займёшься собой. Как только ситуация немного выровняется, ты сдашь полный чек-ап. Всё то же самое, что ты каждые три месяца заставляешь сдавать Намджуна. Юнги раздражённо дёргает плечом, распрямляясь. — Хосок, давай не сейчас, а? — бурчит он, устало потирая переносицу. — У меня физически нет на это времени. Мне нужно контролировать охрану, следить за питанием Намджуна и Чонгука, готовиться к назначению в компании в конце концов… Со мной всё нормально, я пью какие-то поливитамины, этого достаточно. — Прекрати препираться, Мин Юнги! — неожиданно резко прикрикивает Хосок, из-за чего тот замирает. — Я твержу тебе про этот чек-ап уже больше полугода. Твои поливитамины — пустышка, ты пьёшь их вслепую, не зная ни дозировок, ни того, что у тебя в дефиците. Выстроил идеальную систему для Намджуна, пылинки с него сдуваешь, но себя сознательно топишь. Думаешь, твоё тело — вечный двигатель? Стиснув зубы, Юнги молчит. Он тот, кто защищает. Он не может тратить время на жалобы и врачей. — Если ты сейчас рухнешь от истощения или словишь инфаркт на фоне стресса, кто будет защищать Намджуна и Чонгука? — добивает Хосок самым неоспоримым аргументом. — Ты меня услышал? — Да… — глухо бросает Юнги, глядя на лист бумаги. — Хорошо, — заканчивает Хосок, смягчаясь. — Я с вами, звони в любой момент. Если тебе станет хуже — тоже звони. Намджуну я напишу сам.

***

Намджун медленно листает чат с Хосоком, в очередной раз перечитывая сообщения. Прошло уже два часа. Аппетита так и не появилось, пустой бокал из-под чая ловит блики солнца на тумбочке. Время течёт тягучей карамелью. Чонгук всё так же лежит, сжавшись в комок под одеялом, не подавая никаких признаков активности. Что творится в голове мальчика? Что толкнуло его на такое? Как помочь, когда он не подпускает никого близко? Мысли проплывают одна за другой и растворяются в уставшем сознании, не находя ответа. Тишину нарушает еле слышный шёпот: — Он разозлился на меня? Нас накажут? Намджун вздрагивает, резко поднимая глаза. Смотрит на спину Чонгука. Несколько секунд уходит на осмысление вопроса. Осторожно двигаясь ближе, он касается чужого плеча. — Нет, Гуки… Он не разозлился. Он очень испугался за тебя. Мы все испугались. Но Юнги-хён никогда нас не накажет. Чонгук молчит. Лишь сильнее прижимает к груди обработанное заживляющей мазью запястье. В центре разозлились бы за порчу кожи. Почему здесь не будет также? Смотря на отстранённого Чонгука, Намджун почти физически ощущает непробиваемую преграду между ними. Раньше он рассказывал каждый страх, каждый кошмар, доверял всё самое потаённое, что было в душе. Прикрыв глаза, Намджун вдыхает глубже и почти шёпотом произносит: — Гуки… я знаю, почему ты это сделал. Плечо под рукой заметно напрягается. Чонгук не поворачивается, но Ким продолжает, медленно подбирая слова: — Ты не чувствуешь себя в безопасности здесь. Боишься ещё сильнее, потому что думаешь, что это обман. Всё хорошее временно, всё хорошее — лишь проверка. — Повторяет он заученную всеми рабами мысль. Он скашивает взгляд к окну, за которым неслышно качается пальма. Сознание медленно уплывает в прошлое. В долгие сентябрьские дни в одиночестве. В попытке удержаться над бездной непрекращающихся мыслей, что всё это — одна большая жестокая шутка. — Когда хён меня только купил… — голос кажется чужим. — Я тоже боялся спать. Боялся есть. Боялся даже посмотреть на него не так. Был уверен — он отдаст меня обратно, как и все до этого. Медленно Чонгук разворачивается, в глазах мелькает что-то из старой жизни. Единения? Намджун машинально сжимает ладонь в своей. Та кажется маленькой по-сравнению с его. Превозмогая нарастающую боль воспоминаний, он продолжает: — Я тоже хотел, чтобы всё закончилось… Закрывая глаза, молится, чтобы все месяцы терапии не дали провалиться туда, откуда он не найдёт выход один. — Когда тебя забрали… — выдавливает хрипло, — я думал, что умру. Что сердце не выдержит каждую ночь просыпаться от одной и той же картинки. Я так хотел, чтобы всё закончилось… — Намджун смаргивает влагу в уголках глаз, заставляя себя продолжать. — Иногда цеплялся взглядом за что-то острое. Иногда думал, как будет удобнее это сделать. — Ты… пробовал? — После долгой тишины спрашивает Чонгук. Намджун качает головой. — Я не смог, — вытирая влагу со щеки, он рвано втягивает воздух. — То ли был слишком слаб, то ли настолько сломлен, что не зашёл дальше постоянного наказания себя. Больше работал, старался дольше не спать, меньше есть. Опустив взгляд на их сцепленные руки, Намджун сглатывает, видя, как перед глазами разворачивается всё ещё яркая картинка. — Когда меня выставили на продажу… я пытался снять наручники, — признался он глухо. — Знал, что бежать не получится. Наверное… я просто хотел, чтобы кто-то закончил это за меня. Представлять, куда я попаду после третьего возврата… было так страшно. И так больно от того, что я не успел спасти тебя. — Голос снова задрожал, срываясь. — Я просто хотел больше не чувствовать этого… — Но ты не мог меня вытащить… — шепчет Чонгук, сжимая чужую руку. — Ни у кого из нас не было надежды, это всегда была лишь иллюзия. — Нет, Гук-а, — качает головой Намджун. — Надежда реальна. Она невероятно слабая, шанс один на миллиард, но он есть. Нас купил очень хороший человек, я работаю с психотерапевтом, который тоже прошёл через рабство, но его спасли. Помнишь, я рассказывал тебе о людях, которые проникают на склады и спасают? Чонгук удивлённо вскидывает голову, давно перестав верить в эту сказку. Намджун горько улыбается: — Его спасли из Японии. Его и ещё двух других рабов. В мире всё ещё осталось добро, Гуки. Очень мало, но… Пока есть люди, готовые так жертвовать собой ради других, надежда ещё реальна. В тишине Чонгук долго кусает нижнюю губу. Взгляд скользит по чистой шее Намджуна, где раньше всегда был ошейник. Собственная кожа чешется от желания поправить удущающий обод, которого уже несколько дней нет. Голос становится непривычно тихим: — В том месте… Я постоянно повторял себе, что они не смогут сломать меня изнутри. Намджун замирает, узнавая собственную старую фразу. — Думал, если я буду не самым послушным, меня не продадут. — Они тебе что-то сделали? — После долгого молчания спрашивает Намджун, боясь услышать ответ. Чонгук качает головой. — Я боялся, что однажды они устанут терпеть меня и поступят так же, как со всеми, кто не слушается. Их уводили в отдельное крыло и больше никто их не видел… — он всхлипывает. — Я так боялся. А потом… мне сказали, что меня купили. Слушая сбивчивый шёпот, Намджун хочет перебить, вновь поклясться, что здесь никогда не будет насилия, но его опережают. Сжав его руки, Чонгук умоляет бессвязно и отчаянно: — Я выдержу всё, хён. Пусть он делает всё что угодно. Я буду покорным, клянусь. Только, пожалуйста… пусть он не забирает меня у тебя. Я не смогу пережить твою потерю снова. Тяжесть чужих слов медленно оседает в сознании, проникает ядом под кожу, струится по телу ледяным страхом. Когда-то он сам так же боялся Юнги. Понижая голос, Намджун позволяет себе ещё раз соврать. — Я клянусь, Чонгук. Я защищу тебя от него, он не обидит тебя. Я не позволю. Прижимает дрожащее тело к себе, гладит тёмные волосы, пока тот цепляется за его футболку. Раньше, чтобы помочь Чонгуку поверить в спасение, он разделил с ним надежду. Теперь, чтобы помочь Чонгуку поверить в безопасность, он разделит с ним страх.

***

Намджун аккуратно составлял на поднос опустошённые тарелки из под недавнего обеда. На губах была едва различимая улыбка. В этот раз Чонгук съел почти всю порцию. За эти пару дней он всё меньше голодал. И каждый раз, когда Намджун замечал это, сердце наполнялось хрупкой радости. Робкой, но такой желанной после долгих месяцев постоянного ожидания и тревоги. Поднявшись с подносом, он перевёл глаза на сидящего на полу Чонгука. Тот с осторожным любопытством крутил в руках коробку с 3D-пазлом Биг Бена. — Что это, хён? — Это пазл, — улыбнулся Намджун. — Я часто такие собираю, это успокаивает. Может, тебе тоже понравится. Нахмурившись, Чонгук подцепил край коробки. Мелкие детали в прозрачных пакетиках высыпались на поверхность белого столика. Коснувшись одного из пакетов, помеченного цифрой «2», он поднял нерешительный взгляд. — А мне точно… можно? — Можно, — уверенно кивнул Намджун. — Я не позволю никому сюда зайти, обещаю. Спускаясь по лестнице, радовался, что ложь работала. Но с другой стороны, в груди давила неприятная вина. Приходилось называть хозяина тем, кем он совершенно не являлся. На кухне его встречает Юнги. Заходит через открытые раздвижные двери и принимает из рук поднос. Привычной лаской мажет по плечу. — Чонгуку понравился суп? — Вроде бы да, хён, — уголки губ сами собой поднимаются. — Он ел с аппетитом. Улыбка Юнги становится понимающей, взгляд на пару мгновений дольше задерживается на Намджуне. — Он сел собирать 3D-пазл, — добавляет тот, и лицо Юнги заметно разглаживается и светлеет. — Если ему понравится, скажи мне. Я куплю ещё. — Кивнув в сторону двора, где Мони с радостным лаем носился с палкой в зубах, он продолжает: — Погода сегодня идеальная, Джуни. За дверями на лёгком ветру качается подвесное кресло и широкие листья тропических растений, бликует бирюза бассейна в двух шагах. — Может, искупаешься? Вода невероятно приятная. Плечи, до этого расслабленные, сжимаются. Намджун заставляет себя успокоиться, отводит взгляд. — Нет, спасибо, хён… — бормочет он. — Что-то не очень хочется. Брови Юнги взлетают. Он делает шаг ближе, отчётливо помня, с каким заворожённым восторгом Намджун смотрел на волны Атлантики. — Не хочется? Ты же так мечтал об этом, Джуни. Здесь никого нет, только мы. Тот молчит, продолжая упорно сверлить взглядом светлый диван в гостиной зоне. Что ответить? Врать не хотелось, а сослаться на Чонгука уже нельзя. Тот был занят пазлом, и у него было как минимум пару часов свободного времени. Повернувшись и найдя взглядом Наоки, Юнги молча кивает ему в сторону. Тот бесшумно скрывается в соседней комнате. Когда дверь закрывается, Мин подходит ещё ближе. Обоняние Намджуна улавливает аромат соли и специй, которые, возможно, остались после готовки. — Джуни, — зовёт Юнги. — В чём дело? Если ты не умеешь плавать или боишься глубины, я пойду с тобой. Научу и подстрахую. Вздрогнув от неприкрытой заботы в голосе, Намджун поворачивается, натыкаясь на внимательный взгляд. В нём плещется непонимание, беспокойство, а где-то далеко в глубине, едва различимая горечь, которая бьёт острым ножом в грудь. Он не может ему рассказать. Не сейчас. У Юнги и так слишком много проблем. Как он может добавлять ещё одну? Как может стать очередной тяжестью для человека, который уже столько для него сделал? Но целый месяц жить у океана и игнорировать воду не получится. Юнги не будет давить вопросами, но начнёт винить себя. Будет додумывать, анализировать и пытаться стать ещё лучше. Хотя куда уж лучше?.. Кусая щёку изнутри до металлического привкуса, Намджун чувствует, как нарастает давно забытый, первобытный ужас раба, которого ведут на казнь. А взгляд остаётся намертво прикован к лицу Юнги. Единственному оплоту спасения в этом мире. Он не может ему рассказать. После всего, что Юнги ему доверил, после всей нежности и заботы, Намджун не может показать себя в таком свете. Юнги столько делает для него. А он… не способен стать для него даже небольшой опорой. Хотя бы чуть-чуть вернуть то огромное, что постоянно получает от него. Рваный выдох вырывает то ли всхлипом, то ли задушенным хрипом. Он испорченный. Навсегда и непоправимо. Это никак не стереть. Оно выжжено в теле, отпечатано клеймом на душе. Больше всего на свете Намджун не хочет видеть в этих тёплых глазах жалость. Только не от него. — Джуни… — чужой голос вновь пробивается сквозь хаос мыслей. На этот раз он слишком осторожный. — Я напугал тебя? Конец предложения тонет в шелесте прибоя. Намджун мотает головой быстрее, чем успевает подумать. — Нет… нет, хён, я… — он снова опускает глаза, впиваясь ногтями в ладони. Выхода нет. Что выбрать? Сохранить свою тайну и спрятать стыд или подарить спокойствие? Поднимая глаза, он ловит луч солнца в шоколадных прожилках зрачков напротив. И выбирает Юнги. Рассказывать психотерапевту было тяжело, но всё же возможно. Здесь горло сжималось, не давая выговорить даже начало предложения. Юнги стоял совсем близко. Золото Майами обрамляло его волосы, запутываясь в прядях у лица. На дне глаз плескалась неразбавленная нежность. Готовность броситься в бой прямо сейчас, лишь ради него. Если он скажет это вслух, всё мгновенно сменится уничтожающей болью. Он не вынесет, если станет причиной боли Юнги. Опуская голову и подцепляя дрожащими пальцами край футболки, Намджун шепчет: — Не жалей меня, хён… Пожалуйста. Только не жалей. На одну долгую секунду ловит взгляд хозяина. Запоминает его спокойным, тёплым и родным. Перехватив ворот, он тянет ткань вверх. Плотный хлопок скользит по груди, поднимается выше, задевает поясницу и лопатки. Намджуну кажется, что с него сдирают кожу. Тело простреливает фантомной, давно забытой болью. Хочется сжаться, спрятаться, исчезнуть. Но он заставляет себя медленно развернуться. Почти перестав дышать, закрывает глаза. Проследив за упавшей к ногам светлой тканью, Юнги поднимает глаза. Из груди будто кто-то выдирает живое, ещё бьющееся сердце и сжимает его до кровавых капель между пальцами. Светлую кожу спины покрывают идеально ровные, параллельные друг другу короткие линии. Пересекают по диагонали от правого плеча к левому бедру. Выделяются полупрозрачными, белёсыми тонкими полосами, словно кто-то рисует узоры жидким серебром на живом холсте. Воздух вокруг сжимается. Юнги тянет руку вперёд, пальцы замирают в сантиметре от мелко дрожащей кожи. Следы выглядят полностью зажившими. Как давно это было? Два года назад? Три? Где был он в этот момент? Тратил миллиарды и спал в дорогих отелях? Пока Намджун где-то стоял на коленях, и эта тварь рассекала ему кожу? Сократив расстояние, подушечка среднего пальца невесомо касается спины. Намджун дёргается, но остаётся стоять на месте. Кожа под пальцами оказывается абсолютно гладкой. Юнги сглатывает. Из груди вырывается низкий, хриплый голос: — Кто это сделал? Спустя долгие секунды тяжёлой тишины ответ наполняет комнату едва слышным шёпотом: — Мой первый хозяин. Пальцы Юнги на вздрагивают, отстраняясь от спины напротив. — Ты прятал это от меня? — вырывается с болью. — Почему, Джуни? Очень медленно Намджун поворачивает голову. Боится увидеть в родных глазах разочарование. Но там нет ни капли брезгливости. Ни капли жалости. Взгляд Юнги тёмный, глубокий, до краёв наполненный звенящей тишиной. Словно прямо сейчас он закрывает Намджуна собой от всего остального мира. В нём нет вопросов. Нет оценки. Только ослепительная, безусловная готовность принять на себя любой удар, который когда-либо предназначался Намджуну. — Я не хотел… — выдавливает он, рвано выдыхая. — Не хотел, чтобы ты видел меня таким, хён. Я хотел быть для тебя кем-то… нормальным. Моргнув, Юнги выныривает из тяжёлого сна. — Таким — это каким, Джуни? Делает шаг ближе, ладони опускаются на чужие плечи. Впервые кожа к коже, без разделительной ткани. Прикосновение проходит по телу Намджуна горячим импульсом. — Помнишь, я однажды сравнил тебя с лотосом? — внезапно спрашивает Юнги. — Я сказал, что их нужно сломать, чтобы они расцвели… Я ошибся, Джуни. Я чертовски ошибся. Он делает паузу, глядя в распахнутые, растерянные глаза напротив. — Каждый человек, которого ты встречал в прошлом, не ломал тебя. Им было мало этого. Они пытались уничтожить твою личность. Втаптывали тебя в грязь в попытках доказать, что ты — их собственность. Они применили к тебе всю свою силу, чтобы ты навсегда это запомнил. Тёплая ладонь ложится на щёку Намджуна, большой палец медленно проводит по золотистой коже. — Но ты стоишь передо мной, почти свободный. Ты защищаешь Чонгука, продолжаешь восстанавливать свою жизнь, делаешь огромные успехи в терапии. Система не смогла справиться с тобой, Джуни. Наклонив голову, он медленно проговаривает каждое слово: — Эти шрамы не доказательство слабости. Это доказательство того, что система оказалась слишком слабой перед тобой. Удивлённо моргая, Намджун отступает на миллиметр. Защитная поза распадается на глазах. Только что сжатые кулаки расслабляются. Юнги снова ведёт пальцем по его щеке. — Во всей вселенной нет человека сильнее тебя, Ким Намджун. Если ты думал, что, показав мне эту сторону себя, ты перестанешь быть моей опорой, то ты ошибся. Никто и никогда не давал мне столько сил, сколько даёшь ты одним своим существованием.