Жизнь после, жизнь вопреки

Среди ночи Санеми просыпается от собственного крика и резко садится на футоне, поначалу не понимя, где находится. Перед глазами стоит кровь, слишком много крови, и он видит разорванного пополам Генъю, мертвую мать и останки товарищей, которых не спас. Лица сменяют друг друга так быстро, что он не успевает их удержать. Сердце колотиться, поднимаясь к горлу. Или это не сердце, а тошнота и недавний ужин?.. Он хочет выругаться, но не может издать ни звука. В груди клокочет буря, и вместо пресловутого «черт» вырывается болезненный хрип. Санеми проводит ладонью по лицу, понимая, что весь вспотел. Юката неприятно липнет к телу. Таких ночей за последнее время становится все больше, а едкая ненависть въедается во внутренности. Ненависть к таким ночам и этим снам, к своей слабости и к себе. Но больше всего он ненавидит то, что после войны кошмары не исчезли, будто Мудзан сдох недостаточно хорошо или сдох не до конца. Откинув одеяло, он встает. Если лежать, станет только хуже. Кашель сдавливает горло, Санеми откашливается и вслепую выходит в коридор, злой на себя, ночь, сон и весь мир, который проклинает его и который проклинает он. Глухой удар разносится по дому, когда Санеми врезается в деревянную балку, не замечая ее в непроглядной темноте. — Твою мать! — рявкает Санеми. Что-то катится по полу: ваза или табуретка, Санеми не разбирает. Он шипит от боли и хватается за лоб, отшатываясь назад и врезаясь в стену. — Великолепно. За стеной скрипит дверь, а следом половицы. Санеми замирает, закатывая глаза: конечно, он кого-то разбудил. Мысленно Санеми воет: несмотря на то, что поместье Убуясики большое, один он почти никогда не бывает, а показываться кому-то в столь неприглядном виде он не позволяет себе никогда. За исключением последних дней и ночей, когда Гию возникает рядом в самые неподходящие моменты и ловит его страхи, слабости и панические атаки, которые Санеми с радостью скрыл бы даже от себя. Через несколько секунд в коридоре появляется растрепанный и сонный Гию, босой и с наскоро накинутой юкатой. Он молча смотрит на Санеми, переводит рассеянный взгляд на перевернутую подставку и укатившуюся деревянную вазу, а потом снова на Санеми. И в его взгляде плещется не только усталость и сонливость, но еще и молчаливое понимание. Гнев душит Санеми, а от внимания Гию становится только паршивее. Он грубо бросает: — Не смотри так. Но даже себе не может объяснить, что значит это «так». Так, будто Санеми идиот? Так, будто Санеми нуждается в сочувствии? Так, будто Санеми появляется всегда не вовремя? Так, будто Санеми разбит, раздавлен и переломан до такой степени, что уже никогда не соберется вновь, никогда не исцелится?.. А если это правда? Если он правда сломан и внутри, и снаружи и больше никогда не станет цельным полноценным человеком?.. Санеми не хочет об этом думать, но мысли лезут в голову одна за другой, и крик почти вырывается из горла. — Кошмар? — прямо спрашивает Гию. Обычно в таких ситуациях Санеми огрызается и посылает, но сейчас не может. Он раздраженно вздыхает и отворачивается, не желая больше чувствовать на себе внимание Гию, но от этого слабость ощущается лишь сильнее, а шрамы ноют, как не ныли уже давно. Грудь раздирает фантомной болью, хочется расчесать до крови каждый оставшийся след. Санеми помнит, кто, где и как оставил их все, и ненавидит, ненавидит, ненавидит. Он утопает в ненависти и захлебывается в страхе. И коротко неохотно кивает. Гию понимающе опускает взгляд и делает шаг к Санеми, сокращая расстояние между ними. Никаких расспросов, советов или сочувствия. Ничего. Только молчаливое понимание, пронзающее насквозь. Санеми медленно поворачивает голову к Гию и тоже шагает навстречу. Его голова напряженно опускается, лоб соприкасается с холодной тканью юкаты на плече Гию. Оба замирают. Санеми закрывает глаза, впервые позволяя себе расслабиться. Утром они об этом не вспомнят, не поговорят и сделают вид, что ничего не было, но сейчас… Сейчас Санеми, тяжело дыша, старается забыть ночные кошмары. Его рука поднимается и стискивает юкату на груди Гию до побелевших костяшек. Не двигаясь, они стоят в тишине, пока тело не затекает, а мышцы не начинает колоть. Гию невесомо кладет руку на плечо Санеми и слегка сжимает, не так, как около пруда тем днем, а осторожнее, теплее, с отголоском несвойственной истребителям нежности, от которой у Санеми в груди все рушится. Ладонь перемещается на его взмокшую спину и медленно гладит. Санеми не выдерживает и рывком отстраняется, вылетая на улицу без оглядки. Ночной воздух ударяет в лицо холодом. Санеми опускается на ступени веранды и упирается локтями в колени. Сердце постепенно успокаивается, но неприятная дрожь ещё живёт под рёбрами, а лицо бросает то в жар, то в холод. Что он только что сделал? Зачем?.. Позади скрипят половицы. Гию садится рядом, ближе чем до этого, сильно ближе. — Ненавижу такие ночи, — произносит Санеми. — Я тоже, — соглашается Гию. — И это всё? — в привычной манере огрызается Санеми, радуясь, что смог придать голосу былую уверенность. — Никаких мудрых мыслей? Гию задумывается, а Санеми жалеет, что вообще заговорил. — У меня нет мудрых мыслей, — спустя долгих пару минут произносит Гию и торопливо и неожиданно добавляет: — Зато есть глупые. Повисает тишина. Санеми впервые за ночь косится на него, пытаясь понять, не ослышался ли он. Глупые мысли у столпа — это что-то новенькое. Хотя, наверное, у самого Санеми глупых мыслей навалом, он просто не позволяет себе заострять на них внимание. Чтобы выжить. Когда молчание становится неловким, Санеми выпрямляется и с нажимом спрашивает: — Например? — Думаю, если бы Рэнгоку был жив, он бы сказал, что кошмары — это признак крепкого духа, — глядя перед собой, отвечает Гию. — Это самая рэнгоковская чушь, которую я слышал за последнее время, — фыркает Санеми, а уголки губ подрагивают то ли от грусти, то ли наоборот — от смеха, он не понимает и понимать не хочет. Уголок рта Гию тоже едва заметно дёргается. В груди становится чуть легче, совсем немного, но достаточно, чтобы не сходить с ума. Они снова замолкают. Трава шевелится от слабого ветра, завораживающе притягивая внимание. Санеми смотрит в темноту. Он может сколько угодно отнекиваться и спорить, но присутствие Гию успокаивает и не дает окончательно рехнуться в обыденности жизни. Рядом с Гию дышится легче, думается легче и живется тоже легче. И именно поэтому смотреть в будущее, где им придется разойтись, так страшно. — У тебя тоже? — тихо спрашивает Санеми. Гию отвечает не сразу. Он касается коленом ноги Санеми и тут же отстраняется, в смущении опуская голову. — Каждую ночь, — одними губами шепчет Гию. Санеми коротко кивает. Не «почти», а каждую ночь. Как у него самого. Никаких подробностей не требуется, потому что оба понимают и потому что впервые за долгое время кошмар кажется не таким огромным, когда рядом сидит кто-то ещё, кто тоже не может уснуть. Ночь постепенно успокаивается. Санеми откидывается назад, опираясь ладонями о нагретые за день доски веранды. Голова становится тяжёлой. Усталость наваливается внезапно, будто всё это время только и ждала момента, когда он перестанет сопротивляться. Рядом тихо дышит Гию, и Санеми закрывает глаза. Не спит, просто слушает ветер, листья, чужое дыхание и дом. Это всё ещё непривычно. Несколько месяцев назад они были уверены, что умрут раньше, чем услышат подобную тишину. — Томиока, — зовет Санеми. — Мм? — Если бы тебе сейчас сказали, что через год всё будет вот так... — Санеми неопределённо машет рукой в сторону сада. — Поверил бы? — Нет, — сразу отвечает Гию, в удивлении оборачиваясь. — Я тоже, — соглашается Санеми. Это самый долгий их диалог за все время знакомства. И самый приятный. Гию задумчиво смотрит на луну, а Санеми наблюдает за ним из-под полуприкрытых ресниц. Ему кажется, что с Гию на самом деле не так уж паршиво. По крайней мере, явно лучше чем без него. То, что они находятся в боевой готовности даже сейчас, Санеми понимает лишь в тот момент, когда Гию вздрагивает от протяжного мяуканья. Черная зеленоглазая кошка выходит из кустов и запрыгивает к нему на колени, топчется и ложится на живот. Санеми ее не прогоняет, хотя притворно морщится. — Мне казалось, после войны станет легче, — признается Гию. — Обманули. — Санеми невесело усмехается. — Точно, — произносит Гию, гладя кошку за ухом. Гию тоже откидывается назад и оказывается так близко, что плечо иногда касается его плеча, когда кто-то из них меняет положение. Случайно. Или не совсем случайно. Санеми не проверяет. Ему вдруг приходит в голову, что за последние недели он начал искать взглядом одну конкретную фигуру в саду, на веранде, во время ужина или на прогулке во дворе. Мысль оказывается настолько неприятной, что он тут же пытается её прогнать, но безуспешно. — Ты странный, — говорит Санеми, щурясь, как от солнца, но на деле просто хочет скрыть заинтересованный взгляд от Гию. — Почему? — удивленно интересуется Гию. — Не знаю, — отмахивается Санеми и отворачивается от него, потому что хотел сказать совсем не это. А то, что вертелось в голове, сказать слишком страшно. — Тогда это плохой аргумент, — парирует Гию, усмехаясь. Не поспоришь. Аргумент и правда плохой. Хуже не придумаешь. Но Санеми тихо фыркает. Уголок рта сам собой дёргается вверх. Наверное, это первый раз за несколько дней, недель или даже месяцев, когда ему хочется смеяться. А может, лет?.. Когда Санеми смеялся последний раз? Когда ему не хотелось злиться и кричать, а просто быть рядом с кем-то?.. Они остаются на веранде до самого рассвета, иногда перекидываются ничего не значащими фразами, иногда молчат, поглядывая друг на друга как смущенные, но любопытные дети. А когда небо начинает светлеть, Гию засыпает первым. Санеми замечает это не сразу. Просто в какой-то момент его голова медленно опускается набок и касается плеча Санеми. Оба замирают. Точнее, замирает только Санеми, а Гию уже спит. Санеми смотрит на светлеющий сад, переводит спокойный взгляд на растрёпанные тёмные волосы и снова на сад. Он не двигается. Тяжело вздыхает, оставаясь на месте, и лишь ложится поудобнее, потому что будить Гию совсем не хочется, как и уходить. Солнце быстро поднимается над горизонтом, а глаза Санеми невольно закрываются, и он убеждает себя, что виной всему солнечный свет. И впервые засыпает без мысли, что во сне увидит кровь тех, кого он не спас.