Жизнь после, жизнь вопреки

Гию сидит на кухне с чашкой горячего зеленого чая с таким видом, будто никогда не засыпал на веранде на чужом плече. Санеми хочет швырнуть в него этой чашкой, чтобы убрать с лица безмятежность, ведь он сам, проснувшись на веранде от яркого теплого солнца, едва не провалился сквозь землю от воспоминаний. Ночь. Кошмар. Гию. Веранда. Черная кошка, которую подкармливают дети Убуясики и которая лежит на столе, изредка помахивая кончиком хвоста. Она приоткрывает один глаз и смотрит на Санеми так презрительно, что еще немного и ему станет стыдно. Гию поднимает взгляд и говорит: — Доброе утро. — Не такое уж доброе, — ворчит Санеми. На этом разговор заканчивается, к счастью или к сожалению, а завтрак проходит в молчании, то ли напряженном, то ли наоборот — расслабленном. Санеми старается смотреть куда угодно, главное — не на Гию. И Гию, кажется, занят тем же самым. Кошка мурчит и лезет в их тарелки, а Санеми, ругаясь, отстраняется от мохнатого бедствия, но в итоге отламывает омлет и дает ей, изо всех сил стараясь не замечать, как губы Гию изгибаются в доброй улыбке. — Госпожа Убуясики попросила сходить на рынок, — произносит Гию, когда кошка заканчивает завтракать одновременно с Санеми. — За продуктами, — зачем-то уточняет он, опуская взгляд.

***

По дороге они идут молча.  Ветер шевелит траву вдоль обочины, а вдалеке слышатся голоса детей и радостный смех, искренний, настоящий, такой, какого они давно не слышали, особенно так близко. Иногда Санеми по-прежнему ловит себя на мысли, что ищет среди звуков крики о помощи и рычание демонов, но в итоге вспоминает и каждый раз чувствует пустоту. — Томиока, — зовет Санеми, косясь на него. — Когда ты последний раз был на рынке? Не как истребитель, а как… ну… — он запинается, не зная, какое слово будет подходящим. — В прошлой жизни, — серьезно отвечает Гию, не дожидаясь, пока Санеми сообразит. Мимо проносится ребятня с двумя радостными собаками, виляющими хвостами. Одна резко останавливается возле Санеми, принюхивается и настойчиво тыкается носом ему в руку. Он стоит несколько секунд, глядя на собаку, и не двигается. В карманах пусто, дать собаке нечего, но она не сдается. Влажный мягкий язык касается его ладони, и Санеми морщится и идет дальше, не дожидаясь Гию. А собака верно следует за ним. — Нет, — бросает Санеми, а собака опять лижет его руку, радостно махая хвостом. — Я сказал нет. — Он отнимает руку и указывает в неопределенном направлении, надеясь, что собака отстанет. — Тебя любят животные, — произносит Гию, нагоняя Санеми. От таких слов хочется зарычать, но Санеми делает вид, что не слышит, и продолжает путь. Они почти дошли до рынка, голосов становится больше, смех громче, а крики зазывал вспышками разносятся над остальными звуками. Собака не отстает, и вдруг за спиной слышится свист, а сразу после — робкий девичий голосок: — Простите, господин! Юки, ко мне! Санеми оборачивается, провожая убегающую собаку взглядом, а девочка кланяется и, улыбаясь, машет им маленькой ладошкой. Это и есть обычная жизнь, думает Санеми, жизнь, которая ему недоступна. И Гию, наверняка, тоже. Дети с собаками скрываются за деревянным забором, а Санеми так и стоит, глядя в пустоту. Пустота разгорается внутри него. За стенами поместья Убуясики есть иллюзия жизни, к которой он и Гию пригодны, но стоит выйти за ворота, как реальность обрушивается смертоносным пожаром, в котором нечем дышать. Санеми горит. Не по-настоящему, но от этого не легче. — Тебя действительно любят животные, — повторяет Гию. — И дети. Вот уж что неправда, так это то, что Санеми любят дети. Он качает головой и, скривившись, хочет послать Гию куда подальше, но молчит и серьезно смотрит на него. А потом жестко говорит: — Замолчи. — Но раздражения нет ни в голосе, ни в сердце. Рынок шумит всеми возможными звуками, а от разноцветных вывесок рябит в глазах. Люди торгуются, спорят, смеются, обсуждают погоду, урожай и какие-то бессмысленные вещи, о которых Санеми либо не знал, либо не слышал, либо не задумывался. Он останавливается посреди улицы, пытаясь отыскать лавку с овощами, но теряется. Несколько секунд просто смотрит вокруг и не понимает, куда идти, к кому подходить и о чем спрашивать. Никто не зовет на помощь, никто не умирает. Это разгар самого обычного дня. И именно поэтому Санеми не по себе. Чья-то рука касается плеча, и он вздрагивает, готовый обнажить катану, но вовремя понимает, что катаны с собой он больше не носит. Сердце пропускает гулкий удар. Санеми разворачивается, его взгляд впивается в Гию, который смотрит на него без сочувствия, зато с пониманием. — Все в порядке, — бросает Санеми и, к собственному ужасу, слышит страх. — Врешь, — тихо отвечает Гию, но вопросы не задает. Они проходят мимо лавки с тканями, подходят к цветочнику, рядом с которым воркуют влюбленные, огибают лавку женщины, продающей украшения. Гию вытаскивает список, составленный госпожой Убуясики и, сверяясь с ним, покупает все необходимое, а Санеми складывает продукты в корзину настолько аккуратно, насколько может. Повредить овощи для госпожи Убуясики он не имеет права. Они с Гию живут в ее доме бесплатно — она наотрез отказалась брать с них плату — и не работают, а значит единственное, что они могут сделать, это выполнять ее редкие поручения и прибираться в поместье. Лучше чем ничего. Но все еще ничтожно мало. Санеми поправляет криво лежащую редьку. На глаза попадается лавка со сладостями, за которой стоит седой дедушка с молодой девочкой, которая что-то увлеченно ему рассказывает с широкой улыбкой на лице. Скорее всего, его внучка, решает Санеми и невольно подходит на несколько шагов ближе, пока Гию покупает морковку. — Хочешь данго? — спрашивает Гию, заставляя Санеми вновь вздрогнуть и оказываясь рядом непозволительно быстро и неожиданно. — Нет, — отвечает он быстрее, чем успевает подумать. А Гию подходит к прилавку и покупает две палочки данго, оставляя дедушке и его внучке оплату больше, чем они просят, и уходит, не обращая внимания на девичий удивленный окрик и благодарности старичка. Санеми стискивает зубы и хочет отказаться, потому что он давно вырос из возраста, когда едят данго. Но когда Гию протягивает одну палочку с тремя рисовыми шариками, у Санеми в горле встает ком, и он не может ответить: ни отказаться, ни взять. Он не помнит, когда последний раз плакал. Когда убили мать и братьев с сестрами? Или когда умер Генъя? Или когда… Слезы душат, горло болит, и дышать невозможно. Санеми отворачивается и вырывает палочку данго из рук Гию. Не хватало еще рыдать на глазах у Гию и еще нескольких десятков незнакомых людей. — Пора возвращаться, — бурчит Санеми и, разворачиваясь, быстро идет обратно. Корзинка с продуктами оттягивает руку, а дорога кажется нескончаемо длинной. Гию отстает на несколько шагов, будто специально, и не спорит, а просто идет следом. Данго неприятно застревает в горле, когда Санеми кусает рисовый шарик почти со злостью и опять морщится. Слишком сладко. А может, дело не в сладости. Они доедают данго молча. Впереди появляются знакомые ворота поместья Убуясики, и Санеми наконец чувствует, как напряжение немного отпускает от вида дома. Даже если это не его дом. Даже если он здесь всего лишь гость. Даже если рано или поздно придётся уйти. Это все равно дом. Гию открывает ворота, за которыми их встречает та самая черная кошка, которой уже пора дать имя, но Санеми гонит от себя эту идею, стоит хотя бы ее тени появится в голове. Она важно сидит посреди дорожки и смотрит так, будто ждала их возвращения. — Скажешь хоть слово, и я утоплю тебя в пруду, — предупреждает Санеми, когда кошка с громким мурчанием трется о его ногу, обматывая хвост вокруг. От этого, если честно, тоже хочется плакать. Кошачья нежность душит не хуже боли, и Санеми поджимает губы, наблюдая за ней в попытке возродить привычную злость в груди, но все без толку. Гию молча наблюдает тем взглядом, который Санеми уже хорошо знает. Кошка протяжно мяукает и смотрит Санеми прямо в глаза. Приходится взять ее на руки, прежде чем зайти в дом.