Жизнь после, жизнь вопреки

К вечеру они не возвращаются к разговору об охранниках, богатых господах и увольнениях. И кривых заборах. Санеми всё ещё ворчит себе под нос каждый раз, когда вспоминает довольное выражение лица Гию. А Гию, кажется, слишком занят чаем, чтобы обращать внимание на его недовольство. Это раздражает ещё сильнее. После ужина поместье постепенно затихает: в окнах гаснет свет, голоса стихают, а седзи закрываются. Санеми оказывается на веранде раньше, чем понимает, куда шёл. Сад тонет в сумерках, воздух охлаждается. Он садится на привычное место и вытягивает ноги. Черная кошка оказывается рядом в ту же секунду. Кончик ее хвоста подергивается, желтые глаза светятся в темноте, притягивая внимания. Санеми слышит довольное мурчание. А через несколько минут рядом раздаются шаги. Санеми даже не оборачивается, зная, кто это, и собираясь упрекнуть Гию в преследовании, но не успевает. — Она выбрала тебя, — говорит Гию, садясь рядом. он тянется к кошке и чешет ее за ухом. — Пора дать ей имя. — Почему ты постоянно оказываешься рядом, когда я хочу побыть один? — вместо ответа спрашивает Санеми, внимательно разглядывая руку Гию. — Не знаю, — задумчиво отвечает Гию, но оба знают, что это неприкрытая ложь. Говорить об этом вслух они не собираются. Привычный шелест ветра и стрекот цикад успокаивают и отвлекают от навязчивых мыслей.  Кошка плавно сползает с колен Санеми и устраивается между ними, свернувшись клубком. Санеми впору назвать бы ее предательницей, но он неотрывно смотрит на ладонь Гию, почесывающую безымянную кошку между ушами. Она открывает один глаз и демонстративно кладёт голову ему на бедро под пристальным взглядом Санеми. Гию наблюдает за ними с неприкрытым спокойствием, его плечи расслаблены и опущены, а на губах опять красуется та самая слабая улыбка, на которую Санеми так приятно смотреть, хотя он себе в этом не признается. — И все-таки нужно дать ей имя, — повторяет Гию. — Пушинка? Чернушка? Снежинка? — Снежинка? — хмыкает Санеми. — Ты ее вообще видел? Какая она Снежинка? Кошка мурчит, а между ними повисает тишина. Санеми хочет погладить ее, но рука повисает в нескольких сантиметрах от руки Гию. Кошачья голова сползает с его ноги, и он невольно подставляет ладонь. То же самое делает Гию. И их руки соприкасаются второй раз за день. И второй раз за день они замирают. В этот раз Гию не отстраняется, а кожу в месте касания покалывает. Лицо Санеми вновь обдает жаром. Он готов назвать кошку и Снежинкой, и Пушинкой, и Чернушкой, лишь бы не чувствовать этого глупого смущения, точно он ребенок, впервые почувствовавший заботы. От этой мысли Санеми цепенеет и дергается в сторону, как ошпаренный. Какая, к демонам, забота? Тем более от Томиоки Гию, который едва с ним разговаривал на протяжении долгих лет, пока они были истребителями, и который невообразимо сильно бесит одним своим присутствием?.. Он стискивает зубы, злясь на себя. Кошка недовольно мяукает, требуя не отвлекаться от её величества. Санеми раздумывает так ее и назвать: Ее Величество Кошка. Ей подходит. И вдруг Гию произносит: — Прости. — За что? — выпаливает Санеми. И добавляет, когда вместо ответа слышит молчание: — Дурак. На самом деле дураки они оба. Это неоспоримый факт, который поняла даже Ее Величество Кошка, которая вновь громко мурчит, а кончик хвоста довольно подергивается. Санеми чешет ее под шеей, а Гию гладит по спине. Их пальцы не должны соприкоснуться вновь, но Санеми невольно тянется к кошачьей спине. Гию не отвечает, только остаётся сидеть рядом в ночной тишине и изредка передвигает руку ближе к кошачьей шеи. Подушечки пальцев скользят по мягкой шерстке, и их пальцы, наконец, соприкасаются. Они замирают, по коже проходит волна холода и дрожи. Но касание они не разрывают, а Санеми делает вид, что не замечает, хотя на самом деле взгляд бегает из одной стороны в другую, временами останавливаясь на кошачьей спине. Как там Гию хочет ее назвать? Снежинкой? Он усмехается. — Королевой пусть будет, — говорит Санеми. — Ее Величество Кошка. — И его пальцы скользят чуть дальше, зарываясь в шерсть и в то же время поглаживая руку Гию. Невзначай. Не специально. Конечно, не специально. Санеми никогда бы не сделал такого намеренно. Ее Величество Кошка мурчит так громко, что цикады по сравнению с ней — слабые мошки. Уголок губ дергается, Санеми хочется улыбаться, но он по привычке подавляет любой порыв, хоть ненамного отличающийся от праведного гнева. Рука затекает, но он не убирает ее, чувствуя, как Гию продолжает гладить кошку и касается ладони Санеми. Касается, касается, касается. Бесконечно касается. Останавливать его не хочется. Санеми закрывает глаза, погружаясь в приятное ощущение, от которого кожу немного покалывает. — Королева так Королева, — соглашается Гию, и его рука вдруг останавливается. — Ведет она себя подходяще, — добавляет он, и Санеми слышит в его голосе улыбку. И открывает глаза: Гию действительно улыбается и неотрывно смотрит на их лежащие рядом руки. Это так глупо, думает Санеми, они ведут себя как полные придурки и делают вид, что так и надо. Кошка лениво приоткрывает один глаз и недовольно смотрит сначала на Санеми, потом на Гию и снова на Санеми. Они одновременно снова гладят ее. И очередное неслучайное касание проходится дрожью по коже, проникает в тело и парализует, только отчего — непонятно. Санеми вздрагивает, совсем незаметно, и вдруг кладет ладонь на руку Гию, ощущая тепло, не только кошачье, но и человечье, которого им обоим не хватало так долго, что они забыли, каково это. Ночная прохлада окутывает тело, и Санеми ежится, подвигаясь чуть ближе к кошке и Гию. Ее Величество Кошка издает особенно громкий «мур», поднимается и переступает на колени Санеми. Топчется недолго и укладывается, сворачиваясь клубочком, пока Санеми удивленно за ней наблюдает. А Гию наблюдает за Санеми, прижимая ладонь к его руке. Они молчат. Любое слово разрушит хрупкий выстроенный мир и заберет такое нужное тепло. Санеми гладит кошку другой рукой, стараясь игнорировать разрастающееся чувство в груди, пока Гию чуть сдвигает руку, чтобы точно не прервать касание, так же случайно и невзначай, а после касается его плеча своим. И они остаются сидеть рядом друг с другом, пока Гию не начинает дремать и его голова не склоняется на плечо Санеми. — Нашел место спать, — ворчит Санеми, но позволяет Гию дремать, а в итоге сам прислоняется щекой к чужой макушке. Почему от обычных прикосновений его пронизывало такой дрожью и окутывало теплом? Так не должно быть, это неправильно. Санеми вновь закрывает глаза, пытаясь понять, почему он не спихнет Гию, почему он не убирает руку и почему Гию тоже не убирает, почему они постоянно ищут общество друг друга, а еще почему в голову лезут глупые детские мысли. Мурчание стихает, и Королева окончательно засыпает, прикрыв хвостом мордочку. Гию ожидаемо не отвечает, только голова чуть сползает вниз, и Санеми с недовольным видом аккуратно поддерживает его подбородок плечом, мысленно перебирая все известные ему ругательства, которые он обязательно завтра обрушит на Гию. И весе же сидит Санеми неподвижно, стараясь его не разбудить. А когда на улице совсем холодает, Санеми снимает хаори, извиваясь так, чтобы не побеспокоить сон Гию, и аккуратно накидывает тому на плечи. А то еще простудится, так кто его лечить будет: у семьи Убуясики своих проблем хватает, а сам Санеми не имеет ни малейшего понятия, как ухаживать за заболевшими столпами. Гию лишь слегка морщится, что-то бурчит себе под нос, такое неразборчивое, что Санеми даже не пытается понять, но сам ворчит, что его плечо — не подушка, а его хаори — не одеяло. — Совсем уже обнаглел, — бурчит Санеми, но уголок губ невольно дергается вверх.

***

Утреннее солнце успевает подняться высоко, а двор поместья уже наполняется привычными звуками: плеском воды, стуком деревянных вёдер, шелестом развешанного белья и негромкими голосами детей Убуясики. Санеми просыпается раньше обысного, но вовсе не потому, что высыпается, а потому что лежать на деревянной веранде, скрючившись рядом с Гию, сложно и неудобно. Он осторожно высвобождается из-под одеяла, стараясь не разбудить Гию, и почти бесшумно отходит, но вдруг бросает недоумевающий взгляд на одеяло, не понимая, кто его принес, когда и зачем. Ночи, конечно, прохладные, но не до такой же степени. В этот момент в носу свербит, и ему хочется чихнуть. Холодный утренний воздух мгновенно приводит мысли в порядок, и Санеми чихает так громко, что у самого закладывает уши. — Доброе утро, Шинадзугава-сан. Будьте здоровы, — произносит госпожа Убуясики, стоя у колодца с корзиной белья. Санеми оборачивается, краем глаза замечая, как Гию потягивается и поднимается. Он сглатывает, хочет рявкнуть ему что-то привычно-дерзкое, но косится на госпожу Убуясики, которая улыбается своей спокойной, материнской улыбкой, от которой у Санеми в груди все переворачивается. — Доброе, — тихо отвечает Санеми. — Спасибо. — Не поможете? — Она протягивает ему корзину. Санеми молча берет корзину, не отвечая, и кивает. Разговаривать с госпожой Убуясики — невыносимо. Она слишком добрая, заботливая, спокойная. Она никогда не ругается и не злится, только улыбается и смотрит с бесконечным пониманием, разрушающим остатки самообладания Санеми. Он стискивает зубы, спиной чувствуя сонный взгляд Гию на себе. Солнце медленно поднимается над крышей поместья. Ветер лениво шевелит рукава юкаты, Гию подходит к нему, касаясь плечом, и кланяется госпоже Убуясики в знак приветствия. — Мы все сделаем, — обещает Гию и забирает корзину из рук Санеми, не обращая внимания на его недовольное лицо. Они долго работают в полной тишине. Санеми полоскает одежду в холодной воде, выкручивая ткань так сильно, словно она виновата во всех бедах, а потом развешивает на длинной верёвке между двумя сливами. Рукава мокнут и липнут к коже, но они не обращают внимания. Такие неприятности они готовы терпеть всю жизнь, ради таких неприятностей они сражались. Госпожа Убуясики на мгновение останавливается рядом с ними и произносит: — Спасибо. — А после, кланяясь, направляется в поместье, чтобы, как догадывается Санеми, распорядится насчет завтрака. Санеми неопределённо качает головой и хочет взять следующую вещь из корзины, как на глаза попадается знакомая ткань белого хаори, его собственного. По краю, возле плеча, ткань окончательно разошлась: старый шов не выдержал бесконечных сражений, стирок и времени. — Совсем развалилось... — недовольно цокает языком Санеми. Выбрасывать жалко, столько воспоминаний, а хранить бессмысленно. Он стискивает ткань в кулаке и хочет откинуть в сторону, как вдруг слышит спокойный тихий голос Гию: — Оно давно держится только на упрямстве. Он не удивляется. За последние недели он научился узнавать шаги Гию раньше, чем тот успевал заговорить. — Как и хозяин, — отвечает Санеми, рассматривая разошедшийся шов. Несколько секунд Гию молча смотрит на разошедшийся шов, а потом забирает хаори без объяснений, игнорируя вопросительный взгляд Санеми, который от удивления тоже молчит, надеясь на то, что Гию додумается все озвучить. Пока Гию внимательно рассматривает повреждение, Санеми хмурится и, не выдерживая, спрашивает: — Что ты делаешь? — Собираюсь зашить, — отвечает Гию и аккуратно складывает хаори. — Сам справлюсь, — резко отвечает Санеми, а лицо вспыхивает жаром. Ему вдруг становится не по себе. Сначала госпожа Убуясики не позволяет платить за жилье, потом Гию покупает ему данго, теперь собирается чинить его одежду. Словно Санеми сам уже ни на что не способен. — Ты зашьёшь так же, как собираешься работать охранником, — спокойно отвечает Гию, прижимая сложенное хаори к себе. Санеми медленно поднимает на него взгляд. Повисает тишина. Гию спокойно выдерживает его взгляд, не спорит и не объясняется, потому что знает: Санеми будет возражать в любом случае. — Верни, — требует Санеми, протягивая руку, но Гию лишь качает головой. — Томиока. Это мое хаори, — с нажимом произносит Санеми, стараясь не сорваться на крик и не всполошить добрую половину поместья, а главное — не привлечь внимание госпожи Убуясики. — Поэтому я его и зашью, — отвечает Гию так спокойно, что Санеми вот-вот вмажет ему по лицу. Но отчего-то сдерживается, сглатывает и опускает взгляд, признаваясь: — Я не просил. — Знаю, — просто говорит Гию, пожимая плечами, будто нет ничего проще. Но для Санеми нет ничего сложнее. Он раздраженно выдыхает, не осмеливаясь поднять взгляд и увидеть в Гию жалость или сочувствие, или… Не важно, что именно он увидит, все равно это ударит наотмашь сильнее любого клинка. Как же невыносимо. Руки сами стискиваются в кулаки, глаза смотрят на недостиранную одежду, а сердце колотится так сильно, что, кажется, может разбиться на осколки или выпрыгнуть из груди. Зачем Гию это делает? Для чего? Они могут сами о себе позаботится, они всегда сами о себе заботились, так что изменилось? Помимо победы над Мудзаном. Санеми скрипит стиснутыми зубами. А злость колеблется в нем, превращаясь то ли в неловкость, то ли в смущение, то ли во что-то еще, непонятное и незнакомое. — Тогда зачем? — наконец, спрашивает Санеми. — Потому что оно тебе дорого. — Гию опускает взгляд на ткань, и большим пальцем осторожно разглаживает смятый край. Ответ звучит так просто, что Санеми не сразу находится с возражением. С губ невольно срывается: — Откуда ты... — Ты хотел его выбросить. — Гию качает головой. — Но не смог. Глаза Санеми распахиваются: попался. Опять попался. Но хуже всего не это, а то, что Гию разговаривает без жалости или попытки утешить, он говорит спокойно и просто констатирует факт. Никаких эмоций, кроме искреннего желания помочь. В груди все сжимается в очередной раз, хочется закричать, выбросить на голову Гию все известные ему оскорбления, но в мыслях пусто. Зато в сердце настоящая буря, от которой нигде не спрятаться. Разве Санеми заслужил такое отношение? Из-за него же столько людей погибло, а его родной брат… Санеми быстро моргает, прогоняя воспоминания о Генъи. Не хватало еще показывать свою тоску на глазах у Гию. Или ему действительно этого не хватает?.. Санеми качает головой и тихо, без уверенности произносит: — Я могу купить новое. — Можешь, — соглашается Гию и добавляет, как только Санеми хочет возразить: — Но это будет другое хаори. — Гию бережно складывает ткань ещё раз. Он уже собирается уйти в дом за иглой и нитками, когда Санеми неожиданно хватает его за запястье, несильно и скорее поддавшись интуиции. Оба замирают, а Санеми сам не понимает, зачем остановил его. Пальцы медленно разжимаются. Взгляд Гию пронзает его насквозь, и Санеми вновь чувствует трусливое желание скрыться, но ноги врастают в землю. Он не шевелится, почти не дышит, а взгляд вонзается в аккуратно сложенное потрепанное хаори, которое действительно ему очень дорого. — Не испорть, — бурчит Санеми. Гию смотрит сначала на свою руку, потом на руку Санеми и едва заметно кивает. — Не испорчу, — говорит он. — Я быстро. Санеми отпускает его. Гию делает несколько шагов к дому, и только тогда Санеми понимает, что впервые сам прикоснулся к нему не случайно. А ладонь колет в том месте, где их кожа соприкасалась. И теплое спокойствие окутывает его тело, пока он не осознает все произошедшее с истребительской ясностью. От этой мысли становится настолько неловко, что он поспешно хватает первое попавшееся мокрое полотенце и начинает выкручивать его с таким усердием, будто пытается выжать не воду, а собственное смущение.