Жизнь после, жизнь вопреки

Проходит неделя. Или две. А, может, все три. Санеми не считает. Дни постепенно начинают походить друг на друга: работа по дому, поручения госпожи Убуясики, прогулки в деревне, чай на веранде по вечерам и сон, о котором они никогда не говорят. Каждую ночь кто-нибудь из них первым отодвигает седзи чужой спальни. Каждое утро они делают вид, что ничего не происходит. Это работает. По крайней мере, никто не задает лишних вопросов. А это самое главное, ведь ответить они не смогут. Ни что это, ни зачем, ни как началось, ни когда закончится. Они сидят в саду. Гию чинит старую бамбуковую ограду, повредившуюся от недавнего ветра, почти урагана, а Санеми сидит напротив и в основном критикует, потому что Гию наотрез отказывается дать ему инструменты и подпустить к забору. — Криво, — ворчит Санеми. — Нет, — возражает Гию. — Да криво же, сам посмотри! — чуть ли не взрывается Санеми, но Гию в ответ только качает головой и продолжает. — Ты слепой! — не выдерживает Санеми. Выходит чересчур грубо, несмотря на то что он совсем не желает быть грубым, по крайней мере сейчас. Ловко орудуя молотком, Гию не обращает на него внимания, но Санеми видит расслабленные плечи и чувствует его спокойствие, от которого ему становится не по себе. — Она стоит ровно, — произносит Гию, отходя на пару шагов, чтобы посмотреть со стороны. Санеми щурится и тоже присматривается: и правда ровно, а несколько секунд назад было криво. Но он не спорит, только хмыкает, прислушиваясь к стрекоту цикад. Гию возвращается к работе под внимательным взглядом Санеми, который, кажется, его ничуть не смущает. Та самая чёрная кошка спит неподалёку на камне, подставив живот солнцу. Санеми задумчиво крутит в пальцах тонкую бамбуковую палочку и неуверенно приближается к забору, глядя на результат. Выходит хорошо. Возможно, лучше, чем было. — Думаю найти работу, — выпаливает Санеми, не задумываясь. — Какую? — Гию поднимает на него заинтересованный взгляд. — Не знаю. — Санеми морщится, жалея, что не удержал глупый порыв разоткровенничаться. — Может, охранником какого-нибудь богача. — Тебя выставят меньше чем через неделю. — Вырывается у Гию ответ раньше, чем он успевает подумать. Повисает тишина. Санеми медленно поворачивает голову, не веря, что Гию действительно сказал именно это. А Гию неловко пялится на починенный забор и не решается повернуться, чтобы посмотреть Санеми в глаза. Он медленно моргает, пока Санеми удивленно смотрит на него в ожидании объяснений. Но объяснений не следует. У Санеми в голове вертится множество аргументов, почему Гию не прав, но он не в состоянии озвучить ни один. Возможно, потому что Гию прав. А возможно, потому что Санеми совершенно не хочет работать на богатого господина, а эта мысли появилась лишь по одной причине: отдать долг госпоже Убуясики и ее детям. — Ты не умеешь подчиняться, — вдруг произносит Гию. — Даже с Кагаей-сама постоянно спорил, а ведь его ты уважал. В воздухе повисает непроизнесенное «в отличие от какого-то богатого господина, которому никогда не вызвать у тебя уважения». Санеми стискивает зубы. Хочет сдержаться, очень хочет, но не выходит. Санеми взрывается потоком бесконтрольной ругани: — Да ты совсем больной, Томиока?! — рявкает Санеми, резко разворачиваясь к нему. — С чего ты вообще решил, что меня выставят через неделю?! Ты безнадёжный кусок речной тины с интеллектом недоваренной редьки! Я, между прочим, прекрасно умею общаться с людьми! Да чтоб тебя демоны сожрали, Томиока! Да я годами выполнял приказы! Годами! Пока ты изображал из себя ходячее недоразумение с лицом утонувшего карпа! Именно карпа! Самого унылого карпа на свете! — Через неделю — это ещё оптимистично, — спокойно вставляет Гию, не обращая внимания на все остальные ругательства. Санеми смотрит на него несколько долгих секунд. Он зажмуривается, пытаясь подобрать достаточно оскорбительное слово, которое попадет точно в цель, и вновь с чувством отвечает: — Думаешь, я приду к какому-нибудь господину и сразу полезу его душить? Думаешь, я не способен просто стоять и охранять ворота?! — продолжает Санеми, окончательно распаляясь. Гию задумывается, а это плохой знак. Очень-очень плохой. Санеми готовится к атаке и одновременно к обороне. Его никто еще так не оскорблял! — Способен, — наконец говорит он. Санеми облегчённо выдыхает. — Но только первые несколько дней. Потом кто-нибудь скажет что-нибудь глупое, и ты ударишь его… — Люди постоянно говорят глупости! Стой!.. Что? Не ударю я его!.. — рявкает Санеми, осекаясь, но тут же неохотно соглашается: — Ладно, возможно ударю… Но только если заслужит! — Поэтому тебя выставят, — спокойно повторяет Гию, глядя ему в глаза с неприкрытой уверенностью, за которой Санеми замечает нечто похожее на удовлетворенный блеск и азарт. Несколько мгновений они молчат, а напряжение распадается на частицы. По телу проходит дрожь расслабления, словно он только что выпустил копившуюся внутри злость наружу. И дыхание выравнивается, замедляясь. В груди исчезает камень, который все это время душил. Санеми успокаивается так же быстро, как вспыхивает, точно огонь, и прислоняется плечом к починенному забору. Он не отводит взгляда от Гию, всегда уравновешенного и сдержанного. Ему до такого спокойствия никогда не добраться. — Я могу быть вежливым, — серьезно произносит Санеми. — Даже сегодня. С госпожой Убуясики. — Она святая женщина, — отвечает Гию, а уголки его губ незаметно приподнимаются. — Так что это не считается. — При чём здесь это? — не понимает Санеми, вновь готовый разразиться гневной тирадой. — Любой другой человек уже вызвал бы стражу, — уверенно заявляет Гию, не скрывая улыбки. Кажется, все это время он сдерживал смех. Предатель. Ходит с лицом, будто его существование — преступление против человечества, а на деле умеет шутить и издеваться! И над кем? Над Санеми! Набрав в легкие побольше воздуха, Санеми набросывается на Гию с новыми ругательствами, не сдерживаясь и не замечая, как кошка испуганно спрыгивает с камня и убегает в кусты с распушившимся от страха хвостом. — Ты что, смеешься надо мной?! Ты, бессовестный потомок водоросли, специально это сказал! Томиока, я тебя двадцать раз чуть не убил и прекрасно знаю, как выглядит твоё лицо, когда ты смеёшься! — Санеми замечает, как Гию качает головой и прикрывает рот, чтобы скрыть свою бессовестную улыбку. — Ах ты хитрожопый кусок селёдки! Всё это время издевался надо мной! Да чтоб тебя на работу охранником взяли вместо меня!.. — Меня тоже уволят, — сквозь тихий подавляемый смех отвечает Гию. — За разговоры с тобой в нерабочее время. Именно это окончательно лишает Санеми желания злиться. Вновь вспыхнувшая ярость, намного слабее любой другой испытываемой им ярости до этого, испаряется, оставляя после себя пустоту в груди. Он моргает один раз, второй. А потом замечает то, чего не видел раньше: Гию смеётся. Не по-настоящему в голос и даже не улыбаясь широко. Но глаза светлеют, плечи опускаются, а уголки губ подрагивают, словно он изо всех сил пытается сохранить серьёзный вид и терпит сокрушительное поражение. Санеми замолкает на полуслове, неотрывно глядя на его улыбку. Гию тоже замечает это и замирает, переставая смеяться. Тишина повисает неожиданно неловкая. — Почему ты так смотришь? — тихо спрашивает Гию, и в голосе звучат нотки осторожности и сожаления, словно он понимает, что каждая шутка — непоправимая ошибка. — Не знаю, — без раздумий отвечает Санеми. Это оказывается правдой. Он действительно не знает. А осознание, что он впервые видит Гию таким, а не в бою, на собраниях или во время тренировок, не рядом с Кагаей-сама, цепляется за ребра и оседает внутри. Гию первым отводит взгляд и возвращается к ограде с видом, что ничего не произошло. — Тебе идёт. — Слова вырываются раньше, чем Санеми успевает остановиться и в полной мере осознать, что говорит и думает. Молоток замирает в руках Гию, как и он сам. Взгляд невольно косится в сторону Санеми, но Гию не решается ни повернуться к нему, ни ответить. Тишина длится слишком долго и полнится неловкостью. Санеми мысленно проклинает себя всеми известными способами и уже собирается перевести тему или снова начать ругаться. Второй вариант значительно лучше, но все ругательства, как назло, испаряются, как только он открывает рот. Становится слишком жарко. И дышать сложно. Неужели это опять начинается? Но горизонт, кажется не плывет, мир стоит на месте, а Санеми просто чувствует, как пылает лицо. — Что именно? — наконец спрашивает Гию. — Ничего. Забудь, — поспешно отвечает Санеми. — Или сделай вид. — Не могу. — Гию смотрит на него несколько секунд, а потом неожиданно произносит: — Тебе тоже идет. Санеми с удивлением косится на него, не понимая, насколько Гию в своем уме. Он-то не издевался над Гию последние несколько минут и не строил из себя непробиваемую стену. Или все-таки строил? Санеми не понимает, кем он был и кем стал, а главное — кем будет. Лицо по-прежнему пылает, хотя солнце скрывается за облаками, и Санеми поднимает взгляд, игнорируя незнакомое чувство, теребящее душу последние дни при одном взгляде на Гию. Он качает головой, челка щекочет лоб, а щеки обдает прохладой. Санеми с ужасом и злостью понимает, что жарко ему не от солнца, а от смущения. И резко отворачивается в надежде, что Гию ничего не заметит. — Тебе идет, когда ты не кричишь, — объясняет Гию. — И когда улыбаешься. И когда возишься с кошкой. — Да ты... — шипит Санеми, но замолкает, ошарашенно глядя на него и не в состоянии подобрать походящее ругательство. А Гию тем временем безмятежно возвращается к работе. Санеми ещё некоторое время сверлит его взглядом и, не выдерживая, подходит ближе. Так близко, что одно неровное движение — и их плечи соприкоснуться. Он останавливается возле ограды и кладёт ладонь на свежий бамбук со словами: — Всё-таки криво. — Санеми качает головой и протягивает руку, чтобы ткнуть пальцем в место, которое кажется ему подозрительным. В этот момент Гию делает то же самое, и их пальцы сталкиваются всего на мгновение в самом обычном прикосновении, но оба замирают не в силах пошевелиться. Первым руку одергивает Гию, после него — Санеми. — Всё равно криво, — бурчит он. — Сам ты криво, — тихо отвечает Гию, а уголки его губ вновь подрагивают. Санеми пялится на Гию и хочет разразится ругательствами, но его губы невольно подрагивают, а из горла вырывается смех. Когда он все же позволяет себе рассмеяться, не замечает, как Гию с улыбкой за ним наблюдает.